Аромат твоего кофе (и немного корицы)

Мин Юнги ненавидел утро. Ненавидел солнечный свет, звуки будильника и необходимость существовать в мире, который требовал от него бодрости до полудня. Но больше всего он ненавидел запах свежемолотого кофе, который каждое проклятое утро бесцеремонно врывался в его святая святых — собственную комнату. Нет, Юнги любил кофе. Этому запаху он был бы рад. Но этот конкретный запах исходил не от кофе-машины. Он исходил от Пака Чимина. Чимин, его лучший друг и по совместительству сосед за стенкой, был альфой. И его природный запах, как назло, пах именно так: терпким, только что сваренным эспрессо с нотками горького шоколада и, черт бы его побрал, каплей сладкой корицы. Для постороннего носа — аромат элитной кофейни. Для омеги, который каждое утро пытался убедить свои гормоны, что ему никто не нужен, особенно жизнерадостные альфы с ослепительной улыбкой, — это была персональная ежедневная пытка. — Юнги-я! — голос Чимина, бодрый, как реклама витаминов, раздался из-за хлипкой двери, соединяющей их балконы. — Ты встал? Я купил твои любимые булочки! Еще теплые! Юнги натянул одеяло на голову, сворачиваясь в клубок. Он ненавидел слово «еще теплые» в интонации Чимина. Это звучало слишком заботливо, слишком по-альфьи. Это подрывало его репутацию холодного, циничного и абсолютно самодостаточного музыкального продюсера-студента — Я сплю, — прохрипел Юнги, хотя это было очевидной ложью. — Ты говоришь во сне? У тебя открылся новый талант! — дверь щелкнула, и в комнату вплыл не только Чимин с бумажным пакетом, но и его вездесущий аромат. Он мгновенно заполнил пространство, вытесняя затхлый воздух и запах пыли, принося с собой ощущение уюта, против которого иммунная система Юнги была бессильна. — Ты выглядишь как рассерженный котенок. Мне нравится. — Отвали, Пак, — беззлобно буркнул Юнги, высовывая из-под одеяла взлохмаченную голову. — И твой кофе тоже отвали. У меня от него изжога. Чимин, уже успевший по-хозяйски включить чайник и распахнуть шторы, впуская в комнату безжалостное солнце, замер. На его лице появилась та самая улыбка, которую Юнги называл «акульей» — смесь нежности и абсолютного знания своей власти над ситуацией. — Врешь. У тебя не бывает изжоги. И тебе нравится мой запах. У тебя зрачки расширяются, как у кота перед банкой тунца. Юнги хотел возразить, но в этот момент горло предательски свело спазмом. Он подавился воздухом и закашлялся. Проклятое омежье естество, не умеющее врать на физиологическом уровне. Его тело пело: «Да! Твой запах — это все, что нам надо! Пожалуйста, оберни меня в этот чертов кофе и никогда не отпускай!». Его разум орал: «Ты идиот! Это Пак Чимин! Твой друг на протяжении пяти лет, который видит в тебе только друга! Возьми себя в руки!». — Это аллергия на твою глупость, — наконец выдавил Юнги, садясь на кровати. — Что за хлеб? — Сладкая булочка с красной фасолью. Ты вчера в два часа ночи, пока мы писали твой новый бит, бормотал про них, — Чимин подошел ближе и бесцеремонно сунул булочку Юнги прямо в рот. — Ешь давай. У нас через час пара по анализу музыкальных форм. И не смотри на меня так. Я дежурю по твоему пробуждению с первого курса. Дежурю. Вот оно — ключевое слово. Юнги прожевал сладкое тесто, чувствуя, как внутри все сжимается. Для Чимина это была рутина, привычка, дружеский долг. Альфы вообще любят о ком-то заботиться, это их природа. Чимин был образцовым альфой, который таскал потерявшихся котят, помогал бабушкам с сумками и, видимо, взял под опеку одного вечно всем недовольного омегу, просто потому что тот подвернулся под руку в первую неделю учебы. — Я не просил тебя об этом, — сказал Юнги, когда булочка была проглочена. — Я вообще-то взрослый человек. Мне двадцать три. Я могу сам купить себе завтрак. — Конечно, можешь, — легко согласился Чимин, протягивая ему стакан с американо. Кофе, кстати, был сварен в точности так, как любил Юнги: три ложки сахара, хотя никто не верил, что такой «грозный рэпер» может любить сладкое. — Но зачем, если для этого есть я? Как спалось? Ты поздно лег, я слышал твои клавиши до двух ночи. — Искал сэмпл для нового трека. — Который ты мне не дашь послушать? — Который я никому не дам слушать, пока он не будет идеален. — Юнги старался не смотреть на то, как утреннее солнце освещает профиль Чимина. Тот сидел, чуть склонив голову, и улыбался каким-то своим мыслям. Красивый. Слишком красивый. И его запах сейчас, с оттенком удовлетворения и покоя, действовал на Юнги лучше любого успокоительного. Хотелось уткнуться носом в изгиб его шеи и замереть. Но нельзя. В этом был весь Пак Чимин. Его оружием была не физическая сила, не альфьи рыки и доминирование. Его оружием была эта обезоруживающая, чистая, щенячья забота, от которой невозможно было отгородиться сарказмом. Юнги пытался пять лет. Результат был нулевой. Юнги отодвинулся ровно на сантиметр. Чимин, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Кстати, о датах, — альфа полез в карман домашних штанов и вытащил телефон. — Ты не забыл, что у тебя через два дня начинается предтечный период? Я проверил календарь. — Ты ведешь календарь моих течек? — Юнги подавился булочкой. — Пак Чимин, это… это… — Забота о лучшем друге, — невозмутимо закончил тот. — И ты сам виноват. В прошлом году ты забыл о начале и пошел на экзамен с температурой. Пришлось нести тебя домой на руках, а ты кусался. — Я не кусался! — Еще как. У меня синяк на плече был неделю. — Чимин потер указанное место с таким театральным трагизмом, что Юнги не выдержал и фыркнул. Это было правдой. В прошлую весеннюю течку он действительно перенервничал и пропустил сигналы организма. Подавители он принял, но общее физическое состояние было паршивым. Течка у омег — не сумасшествие, не потеря личности, как любят показывать в дешевых дорамах. Это просто волна сильного, тягучего жара, обострение всех чувств и острая, почти болезненная потребность в близости. В тепле. В безопасности. В том, чтобы рядом был кто-то, чей запах ощущается как «свой». Можно переждать и в одиночку, укутавшись в пледы. Многие так и делают. Но присутствие подходящего партнера — или даже просто его вещей — превращало это время из испытания в отдых. Юнги предпочитал одиночество. Не потому, что был аскетом. А потому, что единственный, чье присутствие ему отчаянно требовалось, понятия не имел о его чувствах. — В этот раз я справлюсь сам, — твердо произнес омега. — У меня есть все необходимое. Таблетки, пледы, список фильмов. Чимин поджал губы. Его запах, только что бывший мягким и обволакивающим, приобрел чуть более горькую ноту. Юнги знал эту ноту. Это означало, что альфа расстроен или обеспокоен, но старается не показывать виду. — Может, оставишь дверь открытой? — Чимин не смотрел на него, разглядывая собственный стакан с кофе. — Просто чтобы… если что. — Если что что? — Юнги отложил недоеденную булочку. Внутри все напряглось. — Ты прибежишь и будешь развлекать меня разговорами, пока у меня жар? — Если понадобится да, — Чимин повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Темные, спокойные, абсолютно серьезные сейчас глаза. — Я серьезно, Юнги. Я не давлю. Но я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Не как альфа-собственник, а как тот, кто… волнуется. Волнуется. Опять это слово. Юнги вздохнул. Он помнил, с чего все началось. Первый курс, музыкальный колледж, огромная очередь на получение студенческих билетов. Он приехал из Тэгу, никого не знал, и перспектива провести несколько часов в душном коридоре, стиснутым толпой, не вызвала энтузиазма. Чимин стоял прямо перед ним — невысокий, но жилистый, с выгоревшими на солнце волосами и заразительным пусанским говором. Он обернулся, чтобы спросить что-то про расписание, и вдруг замолчал, чуть поведя носом. — О, ты омега, — сказал он без всякого скрытого подтекста, просто констатируя факт. — Я альфа. Давай держаться вместе, а то тут столпотворение. Хочешь жвачку? Со вкусом дыни. И все. Просто два студента в очереди. Жвачка оказалась вкусной. Чимин рассказывал о танцах, о море в Пусане, о том, как мечтает поставить собственную хореографию. Юнги слушал, кивал и чувствовал, как внутри что-то тихонько щелкает, вставая на место. К концу регистрации они уже обменялись номерами, а через неделю сидели в одной студии: Чимин разучивал движения, а Юнги набрасывал бит для его будущего выступления. Так прошло пять лет. Пять лет дружбы, пять лет его запаха в каждой комнате, куда Юнги заходил, и пять лет тщательно скрываемого, отчаянного «люблю». Юнги не был трусом. Просто потерять то, что есть, было бы слишком больно. — Ладно, — сдался он наконец, вернувшись в настоящее. — Ладно, — голос Чимина прозвучал ровно, слишком ровно. — Я оставлю свой свитер на твоем диване. Если что — он будет пахнуть мной. Это помогает, ты знаешь. Юнги знал. Это помогало слишком хорошо. В прошлую течку он полночи проспал, уткнувшись в рукав чужой толстовки, и ему снился Чимин. А проснувшись, он чувствовал себя еще более одиноким. — Мы опаздываем. Всю дорогу до университета они шли молча. Вернее, молчал Юнги, а Чимин щебетал, обсуждая последние новости танцевального кружка, новую хореографию и то, что профессор Чон опять, кажется, перекрасил волосы. Юнги отвечал односложно, пряча нос в шарфе. Запах корицы все равно пробивался, окутывая его невидимым коконом. Анализ музыкальных форм тянулся бесконечно. Профессор монотонно рассказывал о сонатной форме, а Юнги рисовал в тетради маленькие музыкальные символы, стараясь не смотреть на затылок Чимина, сидящего в первом ряду. Но его выдавали уши. Буквально. — Мин Юнги, — тихо позвал его Ким Тэхен, его друг-хаос и сосед по парте, — у тебя уши покраснели. Ты опять смотрел на Пака? — Я смотрел на доску! — прошипел Юнги. — Там схема модуляции! — Ага, модуляция из тональности «Я-весь-такой-независимый» в тональность «Пожалуйста-обними-меня-прямо-сейчас», — Тэхен, будучи бетой, не чувствовал запахов, но обладал поистине дьявольской проницательностью. — Ты знаешь, что все уже давно решили, что вы спите? Ручка в руке Юнги хрустнула. — Кто «все»? И почему я, черт возьми, узнаю об этом от тебя? — прошипел он, стараясь, чтобы голос не сорвался на омежий визг. — Все, — Тэхен картинно обвел рукой аудиторию. — Преподаватели, студенты, уборщица тетя Пак. Вы ведете себя как старая супружеская пара. И пахнете так же. Ваши запахи смешиваются в коридоре. Это очень мило, но тошнотворно для окружающих. Юнги уронил голову на руки. Вот оно, значит, как. Пять лет он строил из себя неприступную крепость, а его подсознание и запах просто всем вокруг разболтали его тайну. Кроме самого Чимина. Тэхен сказал «спите». Это смешно. Чимин к нему даже не прикасался иначе, чем в рамках бро-объятий. — Это не то, что ты думаешь, — простонал Юнги. — Просто Чимин ведет себя как наседка со всеми. Я не особенный. Тэхен посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевел взгляд на Чимина. В этот момент Чимин обернулся — якобы проверить время на часах над доской, но его глаза на долю секунды задержались на Юнги. Выражение его лица было странным: смесь беспокойства собственничества? Тэхен присвистнул. — Ну да, ну да. Конечно, — протянул он. — Просто наседка. Знаешь, Юнги-я, иногда самый громкий звук — это пауза между нотами. Обрати внимание на его молчание. Юнги хотел возразить, но тут прозвенел звонок. Студенты зашумели, собирая вещи. — Держи. Без сахара, как ты любишь. — он протянул напиток. Пальцы соприкоснулись, и на этот раз Юнги не отдернул руку сразу. И вот опять. Забота. Механическая, выверенная. Юнги взял стакан, и их пальцы соприкоснулись. Он почувствовал тепло чужой кожи. Чимин улыбался, но Юнги видел, что улыбка не затрагивает его глаз. — Спасибо. — он глотнул и внимательно посмотрел на друга. — Чимин-а, что то случилось? — Нет, а что? — Чимин отвел взгляд. — У тебя запах горчит. Чимин резко остановился. Он развернулся и встал прямо перед Юнги, так что тому пришлось немного задрать голову. В солнечном свете из окна Чимин выглядел как-то иначе. Острее, что ли. Линия челюсти стала тверже, взгляд — темнее. — Нет, я не злюсь, — тихо сказал он. — Просто иногда мне кажется, что я тебя душу. Что ты постоянно отталкиваешь меня, потому что я перегибаю палку. Я не хочу быть навязчивым альфой, которого ты боишься. Боюсь? Юнги чуть не рассмеялся ему в лицо. Боится. Да он тает, как мороженое на солнцепеке, каждый раз, когда этот невозможный человек появляется рядом. — Ты не навязчивый, — сказал он вслух. — Просто я привык справляться сам. Мне трудно принимать чью-то заботу. Это не твоя вина. Чимин остановился у окна, развернулся к нему. Солнце снова подсветило его лицо, делая его до боли красивым. — Тогда это моя проблема, да? — тихо произнес он. — Потому что я ничего не могу с собой поделать. Мне хочется, чтобы ты принимал. Чтобы ты позволял. Понимаешь? Чимин уперся рукой в стену возле его головы. В коридоре никого не было, все разбежались на обед. Их окутывала тишина, нарушаемая только их дыханием. Юнги чувствовал себя мышью перед лисом. Воздух между ними стал плотным, густым от недосказанности. Чимин контролировал ситуацию, он просто наконец-то начал говорить. И потому Юнги молчал, боясь спугнуть. — Ты правда думаешь, что я наседка со всеми? — голос Чимина стал ниже; он сделал маленький шаг вперед, так что между ними осталось не больше пары ладоней. — Я слышал твой разговор с Тэхеном. У альф хороший слух, забыл? Черт. Черт, черт, черт. Уши альфы. — Я… — Ты правда думаешь, что я бегаю и покупаю теплые булочки каждому встречному? — голос Чимина упал до шепота. — Ты правда думаешь, что я завел этот дурацкий омега-календарь для кого-то еще, кроме тебя? Ты думаешь, мне есть дело до чьего-то сна, когда я забываю о своем? Юнги не мог дышать. Мир сузился до темных глаз Чимина и его запаха, который теперь был не просто кофе, а лавой, густой и обжигающей. — Ч-что? — это было единственное, что он смог выдавить. — Я сходил с ума все эти пять лет, — прошептал Чимин, убирая прядь волос с лица ошарашенного Юнги. — Смотрел, как ты хорохоришься, как отказываешься от помощи, как бесишься, когда я таскаю тебе еду. И я думал, что у меня есть время. Что однажды ты перестанешь видеть во мне просто друга-наседку. А сегодня ты сказал «нет», и у меня внутри что-то сломалось. Я понял, что не могу больше ждать. Внезапно, как гром среди ясного неба, тишину разорвал вой сирены. Пожарная тревога. Из кабинетов с криками повалили студенты. Чимин, недолго думая, схватил Юнги за руку и потащил к запасному выходу. Юнги бежал за ним, спотыкаясь, чувствуя крепкую хватку на своем запястье. Это был самый хаотичный момент в его жизни, но почему-то он улыбался. Слова Чимина эхом отдавались в голове: «Не могу больше ждать». Они выскочили во внутренний дворик, наполненный галдящими студентами. Пахло паленым — на кухне столовой что-то подгорело. Чимин, не отпуская его руки, повернулся, и на его лице было написано такое отчаяние пополам с надеждой, что у Юнги сжалось сердце. — Вот видишь, — сказал Чимин, тяжело дыша, — даже вселенная пытается нас прервать. Но сначала я закончу. Мин Юнги, ты мне… очень… — Не здесь! — Юнги в панике зажал ему рот ладонью, оглядываясь на толпу. — Здесь все наши! Но было поздно. Голос их однокурсника, вездесущего Хосока, разнесся над двором: — О БОЖЕ, ПАК ЧИМИН ДЕЛАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ МИН ЮНГИ ВО ВРЕМЯ ПОЖАРНОЙ ТРЕВОГИ! КТО-НИБУДЬ СНИМАЙТЕ! ЭТО СЕНСАЦИЯ! Поднялся гвалт. Юнги захотелось провалиться сквозь брусчатку. Прямиком в ад. Чимин же, наоборот, выпрямился, и его лицо озарила его фирменная шальная улыбка. — И правда! — крикнул он так, чтобы все слышали. — Я делаю предложение! Мин Юнги, ты выйдешь за меня? Или для начала сходишь на свидание? Настоящее свидание, где я буду душить тебя своей заботой официально? Юнги зажмурился. Это был сюрреализм. Какой-то дурацкий сон, вызванный передозировкой кофе и корицы. Когда он открыл глаза, Чимин все еще стоял перед ним — растрепанный, взволнованный, с горящими глазами. И он ждал ответа. Вокруг свистели, кричали «Давай!» и снимали на телефоны. Юнги сделал единственное, что мог сделать уважающий себя циничный мизантроп в такой ситуации. Он развернулся и быстрым шагом направился прочь от Чимина, прочь от толпы, прочь от позора. Ему нужно было подумать. И спрятаться. — Юнги! — голос Чимина, полный растерянности и боли, догнал его, но Юнги ускорил шаг, почти переходя на бег. Он не помнил, как добежал до корпуса звукозаписи. Музыкальная студия — его убежище. Толстая звукоизоляционная дверь захлопнулась за ним, отрезая все звуки внешнего мира. Юнги сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лбом. Сердце билось где-то в горле. Что это было? Признание? При всех? В стиле Чимина — громко, ярко, без тормозов. Это было ужасно. Это было прекрасно. Чимин только что признался ему в любви. При всех. А он сбежал, как испуганный заяц. Не потому что не любил в ответ. Наоборот — потому что любил слишком сильно и испугался рушить привычный, безопасный мир. Но это же Чимин. Его Чимин. Он не знал, сколько просидел так, на холодном полу. Звукоизоляция отрезала его от мира. В студии царил его собственный запах — немного терпкий от стресса, с нотками хвои. Без кофейной вуали он казался неполным. В дверь тихо постучали. Стук был деликатный, совсем не похожий на уверенные удары Чимина. Тук. Тук. Тук. — Юнги-я… — голос за дверью был приглушенным, но полным боли. — Открой, пожалуйста. Чимин. Он пришел за ним. Конечно, пришел. Юнги заставил себя встать и открыть дверь. На пороге стоял поникший Чимин. Ни следа пафосного героя-любовника со двора. Обычный парень, который выглядел потерянным. Его кофейный запах был разбавлен горечью — так сильно пахнет страх потери. — Прости, — сказал Чимин, не решаясь войти. — Я идиот. Я не должен был делать это при всех. Я просто… когда пожарная тревога сработала, я подумал, что если сейчас здание рухнет, а ты так и не узнаешь… Короче, я запаниковал. Юнги скрестил руки на груди, прислонившись к косяку. — Ты унизил меня перед всем факультетом. — Да. — Ты превратил мою жизнь в мексиканский сериал. — Да. — Ким Тэхен теперь до конца учебы будет это вспоминать. — О боже, да. Юнги смотрел на его потерянное лицо и чувствовал, как его собственная защита рушится. Как карточный домик, сметенный ураганом по имени Пак Чимин. — У тебя была идиотская идея устроить предложение при пожаре, — сказал он тихо. — Согласен. — И ты не сказал самого главного. Чимин поднял голову, в его глазах мелькнула надежда. — Я люблю тебя, Мин Юнги, — выдохнул он. — Не как друга. Не как подопечного омегу. Я люблю тебя, как сумасшедший, уже пять лет. С первого дня нашей очереди в студотделе, когда ты в ответ на мою жвачку сказал: "Отвали, у меня свои есть", а потом все равно взял и даже угостил меня кофе из термоса. С того самого дня. — Это был чай, — машинально поправил Юнги, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Кофе закончился. — Это был самый вкусный чай в моей жизни. — Заходи, — сказал он, отступая в глубь студии. — Хватит орать о наших чувствах в коридоре. Тут хоть звукоизоляция. Чимин зашел, аккуратно закрыв за собой дверь. Они стояли в полумраке, среди проводов, синтезаторов и пюпитров, и тишина давила на уши. — Ты сбежал, — нарушил молчание Чимин. — Я подумал, что все испортил. — Ты и испортил, — кивнул Юнги, сделав шаг навстречу. — Но, знаешь… мне плевать. Я тоже люблю тебя, дурак. Он произнес это тихо, глядя куда-то в район чужой ключицы. Но для Чимина это было подобно взрыву. Его лицо озарилось такой чистой, незамутненной радостью, что в студии, казалось, стало светлее. — Правда? — прошептал он, боясь спугнуть момент. — Ты не шутишь? Это не твой сарказм? — Я ненавижу тебя за твой кофе с корицей, за твои булочки, за твои приложения для отслеживания цикла, за заботу в три часа ночи… — Юнги наконец поднял взгляд. — Но это потому, что я люблю тебя. И мне было страшно. Страшно, что для тебя это просто игра в защитника. Чимин сократил расстояние между ними так быстро, что Юнги не успел опомниться, как оказался прижатым к груди альфы, а нос уткнулся в изгиб его шеи. Та самая точка, где запах был самым густым, самым опьяняющим. Корица, кофе, шоколад. Дом. — Это не игра, — прошептал Чимин ему в макушку. — Ты вся моя жизнь, разве ты не видишь? Юнги глубоко вздохнул. Впервые за долгое добровольное заключение он позволил себе просто расслабиться. Он высвободил руки из тисков их тел и обнял Чимина в ответ, вцепившись пальцами в его рубашку на спине. — И что теперь? — спросил он глухо. — Теперь я намерен ухаживать за тобой официально, — заявил Чимин, не разжимая объятий. — Цветы, рестораны, совместное написание битов. — Совместное написание битов? Это ты загнул. Это святое, — проворчал Юнги, но в его голосе сквозила улыбка. — Тогда просто цветы и рестораны. И поцелуи. Много поцелуев. — Чимин чуть отстранился и заглянул в его глаза. — Можно? Один прямо сейчас? Юнги вместо ответа едва заметно кивнул. Чимин наклонился и накрыл его губы своими. Поцелуй был нежным, немного солоноватым — то ли от слез облегчения, то ли от пота, — но он пах кофе и корицей. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-начало. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Юнги уткнулся лбом в лоб Чимина. — Завтра у меня начинается предтечный период, — прошептал он. — И я отменяю свои фильмы ужасов. Подавители тоже. Если ты готов проведи его со мной. Как альфа, а не как сиделка. Глаза Чимина, красные от непролитых слез, вспыхнули золотом альфьего инстинкта. — Ты даже не представляешь, как я готов, — выдохнул он. ——— Два дня пролетели как в тумане. Они все так же ходили на лекции, разве что теперь держались за руки и не обращали внимания на галдящих однокурсников (а Хосок действительно выложил видео, и оно набрало тысячу просмотров). Тэхен многозначительно подмигивал, Чонгук с факультета вокала радостно хлопал Чимина по плечу, а профессор Чон — лишь заметил на паре: «Рад, что теория музыки наконец перестала отвлекать вас от личной жизни». Кажется, про них знал вообще весь кампус. Вечером накануне предтечного дня Чимин принес в студию Юнги целую охапку своих вещей. Толстовка, пара футболок, клетчатый плед со смешными овечками. — Зачем столько? — удивился Юнги, но руки уже сами тянулись к ткани, пропитанной кофейным ароматом. — Для гнезда, — просто ответил Чимин. — Я читал, что омегам комфортнее, когда вокруг много вещей с запахом партнера. Добавь к своим пледам. Я хочу, чтобы тебе было максимально хорошо. Уши Юнги заалели, но спорить он не стал. Он долго и тщательно обустраивал свое гнездо на широкой тахте в студии. А Чимин сидел рядом, слушал черновые наброски его треков и не лез с советами, просто присутствовал. А потом наступило «завтра». Начался мягко, как и всегда. Легкий жар, приятная истома в мышцах, повышенная чувствительность к запахам. Запах Чимина теперь ощущался в десять раз ярче, но не раздражал — наоборот, успокаивал. Голова оставалась ясной. Чимин вошел в комнату, неся поднос с завтраком. На нем была та самая толстовка, которую Юнги негласно считал самой мягкой. Выглядел он собранным, но немного более сосредоточенным, чем обычно. Гон у альф протекал похоже: усиливалось желание защищать, заботиться, быть рядом, но сознание не мутилось. — Как ты? — спросил он, ставя поднос на столик. — Хорошо, — честно ответил Юнги, потягиваясь в гнезде. — Даже слишком. Обычно к этому времени я уже раздражаюсь на весь мир, а сейчас спокойно. — Это потому что я здесь, — Чимин улыбнулся, и это была не самодовольная, а просто счастливая улыбка. — Можно к тебе? Юнги кивнул. Альфа осторожно, стараясь не разрушить конструкцию из пледов, забрался внутрь. Они устроились полулежа, и омега немедленно прижался к теплому боку, утыкаясь носом в плечо. — М-м-м, — протянул он. — Кофе. — Хочешь настоящего? — Позже. Сейчас мне нужен этот кофе. — он коснулся губами кожи над воротником толстовки. Чимин вздрогнул, но ответом был лишь бережный поцелуй в макушку. День проходил в полусне-полуяви. Они смотрели фильм, ели доставку, разговаривали. Когда жар становился сильнее, Юнги просто прижимался теснее, и Чимин гладил его по спине, тихо мурлыча какую-то мелодию. К вечеру наступил пик. Тело требовало большего — объятий, поцелуев, полного контакта. Но паники не было. — Чимин... — выдохнул Юнги, перехватывая его руку и кладя себе на талию уже под пледом. — Ты понимаешь, что я хочу? Альфа замер, заглянув ему в глаза. Его зрачки были широкими, дыхание — учащенным, но взгляд оставался осмысленным, внимательным. — Понимаю, — хрипло сказал он. — Я тоже хочу. Но, Юнги, ты точно не чувствуешь давления? Гормоны не мучают тебя? — Гормоны лишь сняли все мои барьеры, — ответил Юнги, поглаживая его по щеке. — А желание оно мое. Осознанное. Я хочу быть с тобой. Сейчас, завтра, всегда. Если ты тоже уверен не останавливайся. — Я уверен, — прошептал Чимин и накрыл его губы своими. Все, что произошло потом, было чувственным, медленным и наполненным абсолютным доверием. Они оба были в полном сознании. Они вели друг друга, шептали имена, смеялись, когда Чимин случайно задел локтем чашку с чаем, и она чудом уцелела. Это была близость в чистом виде — рожденная не животным зовом, а любовью. Когда наконец пик течки миновал и они лежали обессиленные, но счастливые, в объятиях друг друга, Юнги подумал, что впервые в жизни его период прошел идеально. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — Чимин сонно пошевелился, поцеловал его в висок. — За то, что ты есть. За кофе. За корицу. За то, что не давил все эти годы. — Это не моя заслуга. Просто я люблю тебя. ––– Утро после течки началось с солнечного света и пения птиц. И — разумеется — с запаха кофе. Юнги проснулся не один. В его гнезде, помимо собственного хвойного аромата и кофейного запаха Чимина, теперь появился новый — смешанный, их общий. Пахло уютом, домом, правильностью. А из кухони доносилось мурлыканье и шум кофемашины. — Ты опять забыл сахар! — крикнул Юнги, потягиваясь. — Не забыл, а принципиально не положил! — отозвался Чимин, появляясь в дверях с кружкой в каждой руке. — Ты и так сладкий. — Банальная фраза, Пак. Позорище для романтика. — Зато работает: ты улыбаешься. Юнги действительно улыбался. Тело было приятно расслабленным, гормоны потихоньку приходили в норму, подарив напоследок волну спокойствия. Чимин опустился рядом, протянул ему кружку и чмокнул в кончик носа. — Я добавил сахар, — признался он. — Три ложки сиропа. Все как ты любишь. Я просто хотел повредничать для порядка. Юнги закатил глаза, но отпил глоток. Идеально. Все было идеально. — Знаешь, — сказал он, глядя в окно, — я думал, что течка с партнером — это какая-то необходимость, уступка биологии. Оказывается, это просто время, когда можно побыть вдвоем и никуда не спешить. С тобой особенно. — Потому что я лучший, — самодовольно заявил Чимин, но тут же смягчился. — Вообще-то, я тоже думал, что буду переживать, перенервничаю. Но с тобой... с тобой все легко. Ты не давишь, ты просто есть. Этого достаточно, чтобы даже в гон чувствовать себя человеком, а не зверем. — Рад слышать, что вы оба такие сознательные, — раздался ироничный голос из прихожей. Они подпрыгнули. В дверном проеме стоял Ким Тэхен с огромным букетом подсолнухов и, что хуже, со связкой ключей. За его спиной виднелся смущенный Чонгук с пакетом мандаринов. — Я стучал, — невозмутимо сообщил Тэхен. — Но вы ворковали, как голубки. Ключи от студии мне дал охранник, когда я сказал, что вы оба не отвечаете на звонки уже сутки и мне стало страшно. Честно говоря, я думал, тут драма или убийство. А тут — идиллия. — Тэхен! — взвыл Юнги, пытаясь одновременно натянуть одеяло повыше и спрятать лицо. — Какого...! — Поздравляю, — невозмутимо продолжал тот, вручая подсолнухи Чимину. — Это вам. От всего нашего курса. Чонгук добавил мандарины от себя, говорит, что витамины вам сейчас нужны. Чонгук, красный как рак, молча кивнул и поставил пакет на пол. Чимин, в отличие от Юнги, совершенно не смутился. Он разулыбался, принял цветы, сходил за вазой и начал деловито размещать букет. — Спасибо, ребята! Это очень мило. Мы с Юнги как раз собирались выходить в люди через пару дней. Заодно объявим официально. — Официально?! — Юнги закашлялся. — Ну да. Ты же не думал, что я и дальше буду просто другом? — Чимин обернулся к нему. — Ты теперь моя пара, Мин Юнги. Единственная. Я намерен заявлять об этом всем. — Собственник, — беззлобно фыркнул Юнги, краснея до корней волос. — Да, — ничуть не смутился Чимин, возвращаясь к нему и нахально целуя при свидетелях. — Альфа-собственник, у которого самая лучшая в мире омега. Привыкай. Тэхен закатил глаза, Чонгук пискнул что-то вроде "как миленько", и вся компания внезапно оказалась сидящей на пустом полу студии, объедающейся мандаринами. Оказалось, что поддерживать их пришла добрая половина курса, но внутрь пропустили только Тэхена и Чонгука. Остальные ждали в кафе неподалеку, и Юнги, смирившись с неизбежным, дал согласие на «выход в свет» вечером. Когда гости ушли, Чимин снова забрался в гнездо и обнял Юнги со спины, положив подбородок ему на плечо. — Не жалеешь? — тихо спросил он. — О чем? — Юнги откинулся назад, чувствуя спиной надежное тепло. — Что все так быстро завертелось. Что мы столько лет молчали. — Нет. Я жалею только о том, что стеснялся показаться уязвимым. Но теперь... — он повернул голову и легко поцеловал его в щеку. — Теперь я знаю, что уязвимость это не слабость. Особенно с тобой. Чимин уткнулся носом в изгиб его шеи и вдохнул их общий аромат. Хвоя и корица. Музыка и танец. Идеальное сочетание. — У меня есть план, — сообщил он. — Мы поженимся, заведем кота, родим детишек и состаримся вместе, продолжая спорить о сахаре в кофе. ––– Прошло полгода. Кампус давно утих после новости о том, что «главная не-пара университета» наконец-то стала парой. Видео Хосока перестало быть сенсацией. В маленькой студии на окраине кампуса царил творческий беспорядок. Юнги, в огромной толстовке с овечками (той самой, что когда-то дал ему Чимин для гнезда), сидел за синтезатором и дописывал трек. На диване, свернувшись калачиком, спал их общий котенок — пушистый рыжий комочек по кличке Бит. Щенка пока не завели, но это было в планах. Рядом, разучивая новую связку, мягко двигался Чимин. Солнце падало на пол полосами света, запах кофе и корицы перемешивался с ароматом хвои, и все было именно так, как должно быть. Дверь приоткрылась, и заглянул профессор Чон. Он был с синими волосами. — Мин, Пак, вы опять пропустили собрание факультета. — Простите, сонсэн-ним, — Чимин виновато улыбнулся. — Мы заработались. — Заработались. Конечно. — Профессор усмехнулся. — Ладно, просто распишитесь в ведомости. Кстати, ваш совместный проект, музыкально-танцевальный перформанс, утвержден для весеннего фестиваля. Юнги оторвался от клавиш. — Правда? Нас взяли? — Взяли. Говорят, вы передаете "химию" на каком-то невероятном уровне. — Чон бросил на них ироничный взгляд. — Надеюсь, уровень химии не помешает вам выступить без лишних... э-э-э... импровизаций на сцене. Мы помним пожарную тревогу. Юнги застонал, а Чимин расхохотался. — Не помешает, — пообещал он, обнимая Юнги за плечи. — У нас все по обоюдному согласию и в полном сознании. Профессор, качая головой, вышел. Юнги ткнул Чимина локтем в бок, но беззлобно. — "В полном сознании", — передразнил он. — Звучит так, будто мы роботы с прошивкой против гормонов. — Ну, зато это правда, — Чимин поцеловал его в макушку. — Мы выбрали друг друга не по зову, а сердцем. И мозгом. И ушами. Особенно ушами — я слышал твой трек, он гениален. Юнги хмыкнул и положил голову ему на плечо. Утро, полдень, вечер, течка, гон, обычные дни — теперь все было пропитано нежностью и осознанной, взрослой любовью. Они прошли путь от лучших друзей до пары, не растеряв ни капли уважения и иронии. — Я люблю тебя, — сказал Юнги. — Я знаю, — ответил Чимин. — Ты говоришь это каждый раз, когда пьешь мой кофе. — Дурак. — Твой дурак. Навсегда. За окном шумел кампус, студенты спешили на пары, и где-то на кухне в столовой, возможно, снова что-то подгорело. Но для двоих в студии это не имело значения. У них были их ароматы, их общие булочки и их общая, абсолютно счастливая жизнь.