Синби

      В поисках чего-то нового, а может, самого себя я оказался в Гаване. В Корее была середина осени, на редкость дождливой и холодной, и я попросту сбежал от тоски, устроив себе внеплановый отпуск. Вдохновение давно покинуло меня, и дни казались блёклыми, словно выцветшими. А тут, на Кубе, краски били в глаза, даже немного раздражали своей насыщенностью. Я бродил по улицам Гаваны, ощущая себя одиноким в этом буйстве цвета, запахов и расслабленных людей с загорелой кожей.       Но это одиночество не тяготило меня. Я, как губка, впитывал в себя всё новое, что видел, слышал, ощущал. Со мной была моя камера, отданная мне отцом, едва он заметил мой интерес к фотографии. Камере было лет больше, чем мне. Все мои детские снимки были сделаны именно ей. Она дорога была мне скорее как память, нежели как ценная техника. Она хранила отпечаток детской любознательности и сентиментальность давних событий, что с течением времени покрываются патиной избирательной памяти.       Я сидел за столиком на одной из площадей Гаваны. Солнце ещё не добралось до зенита, но жара уже была ощутимой. Белые камни площади отражали солнечные лучи и слепили глаза даже сквозь тёмные очки. Я потягивал содовую из запотевшего стакана, когда раздался визг тормозов, и мой столик полетел кувырком. Я рывком вскочил с места, одновременно отскакивая назад. Прямо перед собой я увидел блестевший лаком капот черной машины. Такие были только в распоряжении главного отеля кубинской столицы, носившего её же имя — «Гавана».       Радуясь, что остался невредим, я подобрал упавшую на камни камеру. Осмотрел и расстроился, увидев, что визор пошёл трещинами. Всё-таки не уберёг. Разбилась. Водитель выскочил из салона и набросился с криками на какого-то парнишку, перепуганного, но тоже оравшего в ответ. С другой стороны дверь машины открылась, выпустив наружу женщину. Она растерянно осмотрелась и нерешительно шагнула ко мне.       Её английский был с незнакомым акцентом, но вполне понятен.       — Вы пострадали? — спросила она с явным беспокойством. — Простите, водитель отвлёкся…       — Я цел, — отмахнулся я. — В отличие от неё, — я показал камеру и огорчённо вздохнул.       — Могу я как-то помочь? — женщина с готовностью открыла сумочку.       — Не надо, — я не играл в благородство; мне стало грустно оттого, что даже самые любимые вещи однажды уходят безвозвратно. — Вы не виноваты.       Я наконец посмотрел на незнакомку. Ничего примечательного. Европейка, тёмные гладкие волосы, карие глаза, маленький, чуть вздёрнутый, весь в мелких веснушках, нос, твёрдо очерченный рот с полной нижней губой, загорелая кожа. Мне бросились в глаза удивительно тонкие запястья со множеством браслетов-цепочек. Серебро причудливо переплелось с золотом, складываясь в прихотливый узор. Ярко-жёлтое платье раздувалось ветерком, как причудливый цветок.       — Дайте ваш номер, я оплачу ремонт, — предложила женщина.       Она показалась мне искренней в своей озабоченности. Огорчение ясно читалось в её взгляде. Но я отказался.       — Не надо, ведь дело не в ремонте, — я попытался объяснить причину отказа. — Она… моя память. С ней многое связано.       — Тем более…       — Нет, — от настойчивости женщины мне стало неловко, но и грубым я быть не хотел. — А… знаете что… Дайте лучше мне ваш номер. Я позвоню сам.       Покопавшись в сумочке, она достала маленький блокнот, из которого виднелся кончик карандаша. Быстро написав цифры, женщина вырвала листок и протянула его мне:       — Я совсем скоро уезжаю. Не тяните слишком долго.       Я кивнул, и она, смущенно улыбнувшись, вернулась в машину. Я провожал её взглядом, пока автомобиль не скрылся за поворотом. С лёгким чувством досады я покинул злополучную площадь. Почти весь день я провёл, шатаясь по узким улочкам старой Гаваны, подглядывая за чужой жизнью в открытые двери патио, снимая уличных музыкантов, самозабвенно играющих на гитарах или выбивающих дробь на барабанах под неизменными портретами Че. Я искал взглядом высокие башенки и резные решётки балконов, находил бродячих котов, разомлевших от жары. И над всем этим сияло яркое кубинское солнце.       Ближе к вечеру я оказался на Малеко. Эспланада протянулась на восемь километров и славилась своими закатами. Там было множество влюблённых парочек, сидевших на высоком каменном ограждении и болтавших ногами в воздухе. Они целовались на виду у всех, поглощённые друг другом. Среди них я увидел знакомое жёлтое платье.       Женщина сидела, свесив ноги, и опасно клонилась вперёд. Что-то подтолкнуло меня, и я бросился к незнакомке, в последний момент ухватив её за руку и не дав свалиться вниз, на каменные плиты набережной. Она вздрогнула и распахнула глаза — удивлённые, огромные, тёмные, как ночь.       — Что… Откуда вы? Почему вы здесь? — она никак не могла собраться с мыслями.       — Я просто проходил мимо и увидел вас, — терпеливо объяснил я. — Вы почти свалились вниз, но я успел вас удержать. А вот её — уже нет.       Босоножка на высоком каблуке соскользнула с женской ноги и глухо ударилась о камень внизу, напугав парочку, стоявшую под стеной. Парень поднял голову и, увидев нас, засмеялся, явно решив, что мы увлеклись поцелуем.       — А вы как здесь оказались? — мне стало любопытно, почему женщина гуляет в одиночестве.       — Пыталась побороть джетлаг. Пошла проветриться, у меня украли сумочку, и я заблудилась, — она пожала плечами, будто говорила самые обыденные вещи. — Потом просто шла, и вот я тут. И, кажется, я уснула. Мне надо как-то вернуться в отель. Завтра у меня важная встреча.       — Это довольно далеко. На такси денег нет ни у меня, ни у вас, — мне почему-то не хотелось, чтобы незнакомка так скоро исчезла из моей жизни. — А ещё вы, как Золушка, потеряли свою туфельку.       — А разве прекрасный принц не вернёт её мне? — улыбка смягчила строгие черты, преобразив женщину. — А… как вас зовут, принц?       — Чимин. А вас? Только не говорите, что вы и в самом деле Золушка! — я улыбнулся в ответ.       — Нет, конечно, но мне нравится, как вы произносите это имя, — она на секунду задумалась. — А знаете, зовите меня именно так.       Я подумал, что кокетство ей совсем не к лицу, оно не вязалось с ней, но настаивать не стал. Лишь кивнул, соглашаясь.       — Ну что ж, осталось только вернуть хрустальную туфельку хозяйке, — я снова улыбнулся и спрыгнул с парапета. — Никуда не уходите, я быстро.       У меня ушло минут десять, чтобы найти лестницу, ведущую вниз, и принести босоножку, удивляясь женской непрактичности и любви к красивой, но не слишком удобной обуви. Я уже протянул женщине руку, но она вдруг обернулась назад и сказала:       — Здесь и правда очень красиво. Гораздо красивее, чем на открытке в отеле.       Я посмотрел на бухту; облака, как фантастические корабли, плыли высоко в лилово-розовом небе, отражаясь в спокойной воде, закатное солнце подкрашивало их золотом и кармином. Их красота была почти неземной. Я протянул наушники своей новой знакомой:       — Задержимся ненадолго. И… если уж любоваться, то под правильную музыку.       Она улыбнулась и кивнула. Облака почти неподвижно висели в небе, солнце же словно стремилось навстречу морю, а мы сидели, тихо наслаждаясь видом, отрезанные от людской суеты музыкой. «Что было бы, если бы ты поцеловал меня?» — пел голос в наушниках.       — Что было бы, если бы ты поцеловал меня? — повторила или спросила женщина.       «Хочешь узнать?» — подумал я, но вслух ни сказал ни слова.       А потом был длинный вечер, и я болтал без умолку, а моя вольная или невольная спутница внимательно слушала, мягко улыбалась и почти всё время молчала.       С эспланады мы попали на одну из улиц, где расположились торговцы со всякими мелочами и сувенирами. Женщина умудрилась в кровь сбить пальцы ремешками своих босоножек, и теперь шла босиком. Она приподнималась на цыпочки и пританцовывала, когда из открытых окон доносилась музыка. Вдруг она вскрикнула и поджала ногу — острый камешек вонзился в ступню. Я посмотрел на дорогу, которая оказалась теперь усыпана мелкими камнями. Идти босиком было неразумно, как и в босоножках на высоких каблуках.       Рядом, как нельзя кстати, белозубая девушка продавала лёгкие шлёпки. Я взглянул на свою спутницу, на её жёлтое платье и решился:       — Дальше так идти не стоит. Надо купить вам что-нибудь.       — Но у меня нет ни денег, ни телефона, — она склонила голову, рассматривая свои босые ноги. — Я же говорила, что у меня украли сумку.       — Ну, на это, — я указал на прилавок, — у меня денег хватит. И ещё на кофе. Кажется, мы оба голодны, — я прижал ладонь к заурчавшему вдруг животу.       — Нет, не надо, — стала отказываться женщина, — я обойдусь.       — Ага, и из Золушки превратитесь в Русалочку, и каждый ваш шаг будет оставлять кровавые следы, — я состроил скорбную мину, и она рассмеялась в ответ. — Выбирайте.       — Любые подойдут, — она совсем застеснялась и отступила в сторону. — Я верну вам деньги, обязательно.       Я кивнул и взял с прилавка пару, которая показалась мне подходящей, и положил её перед женщиной. Сандалии оказались в самый раз, и я получил благодарную улыбку. Очарование тёплого вечера, золотистых огней и романтичной сальсы охватило нас. Женщина всё больше привлекала меня. Она хоть и была одна, но не тяготилась этим одиночеством. Казалось, что она просто взяла паузу, как и я. И случайным образом мы притянулись друг к другу здесь, в старой Гаване.       Когда мы, наконец, добрались до отеля, было уже совсем поздно. Стоя на мраморных ступенях, я хотел уже попрощаться, но женщина легко дотронулась до моего плеча и, глядя мне в глаза, попросила:       — Останься.       Одно слово. Ничего лишнего. Всё остальное я прочёл в её глазах.       В номере, отделанном тёмными деревянными панелями, царили тишина и прохлада. Мягкий свет ламп падал на широкую кровать с резным изголовьем. Я аккуратно поставил туфли, которые носил всё это время в руке, на пол. Каблуки чуть слышно стукнули по дереву.       — Скажи своё имя, — попросил я женщину. — Странно называть тебя Золушкой.       — Какая разница? — она встала у окна, за которым была непроглядная темень, лишь далеко внизу тянулась цепочка огней невидимой отсюда набережной. — Имя всего лишь набор звуков.       — Ты упрямая, — я усмехнулся.       На самом деле мне даже нравилась такая недосказанность. Она словно упрощала всё, стирала границы между нашими мирами. Мы оставались просто мужчиной и женщиной, волей случая оказавшихся в одной точке вселенной. И всё же она знала, как зовут меня, и я хотел бы услышать её имя.       — Синби. Тебе нравится?       Я встал у неё за спиной, склонился к её шее, вдохнул едва уловимый аромат духов. Тихий вздох был мне ответом.       — Оно означает тайну, загадку. Совсем как ты, — прошептал я ей на ухо. — Син… Би… Как капли дождя по серебряному колокольчику, — и коснулся губами тёплой кожи.       — Мне нравится, Чимин, — она впервые за весь день назвала меня по имени, и это прозвучало так чувственно, что у меня перехватило дыхание. — Синби.       Синби откинула голову на моё плечо, подставляя шею под поцелуи. Её кожа нежно золотилась в свете ламп, в ямке между ключицами, словно бабочка, трепетал пульс. Я осторожно прижал его пальцами, ощущая это биение. Синби прильнула ко мне всем телом, еле заметно подрагивая. Одна её рука поднялась, легла на мой затылок, даря первую ласку. От этого простого касания по плечам и спине разлилось тепло — то самое, что позднее превратится во всепоглощающее пламя.       Я пробовал на вкус её кожу, пахнущую сладостной горечью то ли ландыша, то ли нарцисса, пальцами осторожно блуждал по краю выреза платья, а когда ладонями обхватил грудь Синби, сжал через ткань плотные вершинки, услышал прерывистый вздох и еле слышное «а-ах…». Всё сейчас — и темнота за окном, и таинственный свет ночников, и хруст белых простыней — вело нас к тому, чем неизбежно должен был закончиться этот день.       Я не знаю, как мы оказались в постели. Помню лишь, как не мог насытиться этой женщиной, которой сам же дал имя. Я зарывался лицом в её волосы, пил поцелуи с её губ, исследовал каждый дюйм её тела, прислушивался к её вздохам, несдержанным стонам, погружался в её глубину, не в силах остановиться. Синби отвечала мне тем же. Я видел её жажду во взгляде потемневших от желания глаз, в губах, послушно открывавшихся навстречу моим губам, в её пальцах, что рисовали непонятные линии на моём теле…       Ещё никогда я так не желал ни одной женщины. Она стала воплощением моих смутных фантазий, сном на яву, который рассеется с первым лучом солнца после короткой южной ночи. Я знал, что эта ночь станет единственной и я больше никогда не увижу Синби, и поэтому никак не мог отпустить её. За эти несколько часов я стремился прожить целую жизнь, которая закончится вместе с моим коротким отпуском уже утром. И ничего не мог с собой поделать.       Гавана. Ночь. Синби.       Утром я покинул её, оставив свой номер телефона на открытке с видом заката над Малеко. С надеждой, что мы ещё встретимся.