Тёмные воды Аракавы

I. Кромка бездны — настоящее. Топот ног сотрясает землю. Сердце в груди колотится в том же сумасшедшем ритме. Каждый судорожный вдох царапает горло, сильнее затягивая удавку где-то под кадыком. Чимин от продолжительного бега уже не чувствует себя. Он путается, цепляется за ветки, спотыкается на ямах, но упрямо движется дальше. Темнота ночи окутывает со всех сторон, словно смыкая над беглецами кровожадную пасть. Летняя прохлада немного остужает его щёки, но шальные мысли продолжают долбить по черепной коробке. Там, в мыслях, ярко красным отражается единственно важное: «Бежать. Ещё. Дальше. Только вперёд. Ни за что не оборачиваться». И Чимин бежит. Изо всех сил. На чистой воле. Держится лишь на желании скрыться. Оказаться как можно дальше отсюда, от дворца, от семьи. Как можно быстрее покинуть границы ненавистной империи. Чонгук, гораздо плотнее скрытый в тени деревьев, резко сворачивает. Чимин едва не падает, следуя за ним. Он негромко вскрикивает, вскидывает дрожащие руки и почти врезается носом в широкую спину. Чонгук вовремя подхватывает его за предплечье. Зыркает грозно, но ничего не говорит. Лишь сбавляет темп, срываясь в одному ему ведомую сторону. За какие-то мгновения роща начинает редеть. Чимин улавливает шум реки. Бурный поток делает воздух более влажным. Таким, что хочется нормально вдохнуть. Правый бок колет особенно сильно. Он прижимает ладони под рёбра и с трудом сдерживает слёзы. — Я больше не могу, — шепчет загнанно. Чонгук бросает взгляд через плечо, переходит на быстрый шаг. Чёрный плащ, усыпанный золотыми украшениями, на его плечах развевается от порывов ветра. Они сдвигаются ближе к лохматым кустам. За ближайшими деревьями уже виднеется вода. Страх накатывает на тело с тем же рвением, что и бушующие волны на валуны перед глазами. Чимин кривится, борясь с мимолётным желанием воспротивиться. Он знает, что это единственный действенный способ оторваться. Никто в здравом уме не посмеет лезть в это бурное русло. Никто из живущих не решится добровольно пересечь тёмные воды Аракавы вплавь. Ни единый стражник не будет настолько безумен. Да, они преданы императору, его отцу, но не настолько, чтобы рисковать жизнью ради поимки беглеца. Тем более, что по ту сторону начинаются чужие владения. Чонгук, замечая как союзник сбавляет шаг, почти тормозит, будто завороженный видом, небрежно дёргает его за руку. Припечатывет строгим тоном: — Не время тормозить, птенец! Чимин ёжится, но снова переходит на бег. Так они пробираются к берегу чуть ниже по течению. Заворачивают за холм. У подножия выступа усиливается ветер. То и дело пытается скинуть белоснежный плащ с хрупких плеч. Нежная приталенная ткань больно кусается от таких усилий. Чимин незаметно растирает кожу — от ударов собственного убранства пылают бёдра. Чонгук осторожно пробирается меж камышей, стараясь не ломать шибко много стеблей. Показывает куда ступать, чтобы не провалиться в болото. Белые сапоги, уже собравшие пыль с дорог и лесную грязь, всё равно пачкаются илом. Чимин падает на одно колено, когда нога проваливается в мутное месиво. Пачкает ладони, шипит от недовольства и лёгкой вспышки боли. На вычурной штанине расползается мерзкая влага. Чонгук снова подхватывает его за предплечье, помогая подняться. Он качает неодобрительно головой и тянет дальше с тем же ледяным спокойствием. Ни один мускул на лице не выдаёт эмоций. Только крепкие мышцы мерно перекатываются под костюмом. Чонгук тормозит у самой воды, оглядывает местность и командует вдруг: — Снимай максимум одежды. Чимина передёргивает. Он открывает рот, чтобы воспротивиться, но так и застывает. Варвар скидывает плащ с плеч, срывает золото и ленты с плотной рубашки и бросает в ту же кучу обувь. Он выглядит уверенно, собрано и абсолютно непоколебимо. И на воду глядит… Как-то пугающе, с голодным уважением. Он цепко всматривается в высокие волны, не скрывая отголосков восхищения на дне глаз. Словно это не по их следу сейчас гонятся десятки стражников — лучших воинов — империи. Чимин мешкает. Он очень медленно избавляется от щедро усыпанного серебром плаща. Тянется к диадеме. Знает, что она не переживёт заплыв. Проводит по невысоком боку пальцами. Знает, что и правда должен оголиться, увеличивая свои шансы выжить. — Ну, — буркает Чонгук. — Бросай ты её уже. Найдём тебе потом ещё побрякушку. Чимин недовольно кривится, переступает с ноги на ногу, нерасторопно расстёгивает сапоги. Босые ступни тонут в болоте, пуская мурашки по спине. Он не решается избавиться от одежды, не может выбросить наследный знак… Прикусывает нижнюю губу. Чонгук лишь цыкает. Одним движением лишает его диадемы. Та, доселе величественная, инкрустированная тысячей драгоценных камней, передаваемая долгие столетия из поколения в поколение, теперь оказывается в грязи. Глухо шлёпается меж комышей. Одинокая, брошенная, позорно перепачканная остаётся в зарослях берега. Чимин смотрит на неё с тоской, пока за спиной ныряет Чонгук. Где-то поодаль слышатся зычные крики и мелькают огни факелов. Стража уже пробирается сквозь лес, преследует их по пятам. Над головой взрывается гром. Среди всплесков воды слышится сопротивление Чонгука. Стихия грозится поглотить его в своём чреве, но варвар размеренно гребёт вперёд. Страх новой вспышкой полосует грудь. Первые капли оседают на блондинистой макушке. — Либо сейчас, либо никогда, — говорит Чимин сам себе и делает заветный шаг. Ледяная пасть тут же смыкается над его головой. Мышцы простреливает болью от погружения в воду. Спазм перекрывает дыхание. Для Чимина широкая Аракава без преувеличений представляет смерть, тогда как для Чонгука — это единственный путь к свободе. Горькая ирония. Они прыгают в пучину в попытке выбраться из империи. И чужеземного варвара Аракава принимает с большой охотой, словно разгневанная, но всё ещё ласковая мать. А Чимин, истинное дитя этой реки, носитель крови Пак-Арак, едва ли не захлёбывается в её жестокости. II. Золотая клетка — прошлое. Главный бальный зал заливает светом. Сотни ламп и свечей отбрасывают тонкие лучи, охватывая всё пространство от сводчатых потолков до укромных уголков меж колонн. Фуршетные столы ломятся от закусок и самого дорогого алкоголя. На возвышении задорно играют музыканты. Гости сбиваются в кучки то тут, то там, переговариваются, смеются, прикрываясь веерами. В воздухе витают сладкие запахи духов, мягкие отголоски разных тканей и яркие ароматы закусок. Чимин аккуратно спускается по винтовой лестнице, скользя перчаткой по перилам. Каждый его шаг выверенный, каждое движение — изящное, а каждый взгляд — внимательный. Он улыбается мягко, поддерживает незамысловатые разговоры, склоняет голову перед особо почтенными людьми… На празднество к летнему солнцестоянию съезжаются со всего света. В этом году гостей от мала до велика принимает дворец семьи Пак-Арак. Чимин встречает и обхаживает всех присутствующих, как наследный принц в преддверии совершеннолетия. Он покорно присутствует на собраниях, толкает в этот первый вечер речь после отца и все четыре дня и две ночи с радушием кружит между людей. Он меняет наряды, обменивается любезностями, приглашает дам на танец. Всеми силами придерживается образа примерного мальчика. Чимин прекрасно осознаёт, что является с малых лет буквально отражением, витриной и лицом их империи. Что не имеет права даже на крохотную ошибку. Особенно под пытливым и вездесущим взором публики. Он держит спину ровной, даже если белоснежные ткани болезненно натирают свежие полосы. Он шагает тихо, плавно взмахивает руками, даже если неистово хочется просто прилечь в покоях. И на лице он держит маску — радости, добродушия и воодушевления, — даже если совсем не рад никого видеть. Даже если ему не хочется здесь быть, и быть в роли наследника не хочется, и просто так жить — тоже. Чимин не может ничего сказать, не имеет шанса показать, что творится внутри. Он не имеет ни малейшего права облажаться в эти дни. Даже если это значит принести себя в жертву престолу, народу и богам. Тихий вздох срывается с губ. Красная жидкость от движения лижет стенки дорогущего бокала. — Чоха, — обращается старый чиновник, склоняясь в поклоне. — Благоволит ли вам небо в это лето? Мир ли в вашем доме? Чимин тянет губы в улыбке. Кивает в ответ. Салютует ему бокалом и учтиво отпивает вина. Заговаривает приветливо: — Всё хорошо, пэкчак-ним. Спасибо за чуткость, — растекается мелодичным голосом под звуки комунго. — Если я правильно помню, нам не доводилось с прошлого года видеться. Как ваша жена? Тучный мужчина тоскливо качает головой. — Уже лучше, — говорит он, утирая пот с висков. — К сожалению, она не смогла приехать на сие торжество, седжа-чоха. — Ничего, — отзывается Чимин, склоняя голову к плечу. — Пусть набирается сил. Передавайте скорейшего ей выздоровления. Мужчина задорно кивает, начинает крутить усы, не решаясь спросить, и ещё раз прикладывается ко своему бокалу. — Простите мне мою дерзость, — всё же щебечет он. — Но мы все с нетерпением предвкушаем главное деяние теперешнего празднества. И во мне в том числе пылает интерес… Что вы чувствуете в преддверии? Чимин едва сдерживаться, чтобы не закатать глаза и не скривиться. Он плавно облизывает губы, снова болтает красноту и в конце концов отвечает что-то общее. Про волнение, ожидание, ответственность на своих плечах. Про честь, радость и даже волнение. Он снова лжёт в глаза, усилием воли скрывая ужас от грядущего в душе. Ничего не поделаешь. Такова его участь. Участь ребёнка, рождённого после кончины предыдущего носителя. Он не просто наследник престола, а живой сосуд для родового договора, чья кровь способна либо усмирить реку, либо пробудить её ярость. Все знают сказание, что предки императорского рода когда-то заключили соглашение с Драконом Аракавы. С тех пор раз в столетие рождается носитель печати, способный контролировать воду, и принять эту участь не повезло как раз Чимину. Его с малых лет готовят не просто к правлению из тени, а к принятию проклятия. Готовят к ритуалу, который сможет продлить время их власти, но… сотрёт личность носителя. И Чимин всё ещё не способен полноценно смириться с такой ролью. В разгар вечера он немного сдаёт позиции и скрывается на балконе. Духота зала в сочетании с гулом голосов сжимает голову и распирает грудь. Эти дотошные разговоры давят на плечи дополнительным грузом. Чимину становится уже физически невыносимо контролировать себя, речь и свои жесты. Ему с каждой минутой в этом месте становится сложнее держать лицо. Изнутри царапает желание сбежать. Холод ночи залезает на открытый балкон, лижет пылающие щёки и треплет белоснежные одеяния. Рубаха, пиджак и штаны — они сделаны из чистого шёлка и вышиты настоящим серебром — кажутся тяжёлыми доспехами. Их ткань противно облегает и натирает кожу, а мерзкий пот пропитывает истерзанную спину, добавляя дискомфорта. Крайняя попытка сбежать из дворца. Глупость, в общем. Чимин мелко качает головой. Диадема сидит в длинных волосах так плотно, что на мгновение ему кажется, будто эти острые зубцы проросли сквозь череп прямо в мозг и парализовали всё тело. Он ведёт плечами. От движения тонкие серьги поглаживают шею. Чимин вздыхает. Прикусывает нижнюю губу до боли и украдкой окидывает зал взглядом. Секунду спустя он испуганно замирает. Светло-серые глаза встречаются с бездонной чернотой чужестранца. Щедро усыпанный золотом костюм, военная лента и несколько медалей на груди, а в мочках с десяток серьг-колец, которые обозначают победы в боях… Чимин считывает гостя в мгновение ока и буквально каменеет от осознания. Это такое диковинное зрелище, проведённое ко двору, что он даже не сразу осознаёт себя в пространстве. Там, среди толпы стоит Чон Чонгук — действующий правитель северных земель, что славится кровожадностью. Проще говоря — варвар в глазах всей аристократии. Он топчет ковры грязными туфлями и выглядит как сокол в курятнике. Неожиданно видеть его здесь. Чимин трудно сглатывает. Хрусталь, дорогие шелка и самые выдающиеся слуги меркнут на фоне его странного величия. По рукам пробегают ледяные мурашки. Чимин знает, что главный лот на этом празднике жизни он сам, но… Что-то подсказывает, будто даже его божественная красота по сравнению со станом варвара — ничто. Чонгук неожиданно ухмыляется и салютует бокалом. Чимин вздрагивает, тут же отводит взгляд. Переполненные цветами сады у подножия совсем его не радуют, но смотреть в зал он не имеет сил. Знакомые до каждого диковинного куста виды слегка успокаивают сердце. Запах улицы к тому же перебивает плотный флёр благовоний, от которого кружится голова. Музыка за спиной набирает громкости. Предательски скрывает шаги и склоняется под голосом: — Чудный вечер, чоха, — звучит позади глубоким тембром. — Ты так не считаешь? Чимин ёжится, украдкой бросая на гостя взгляд. Поджимает губы, прежде чем ответить на такое невежливое обращение. — Согласен, сангам-мама, — получается на удивление мило. — Как вам на приёме? Чонгук останавливается по левую руку и расслабленно облокачивается на перила. Он усмехается, лениво отвечая: — Как будто дикое животное перед толпой невежд. Чимин внутренне соглашается. Но вслух говорит другое. — Что же вы ожидали, раз слухи по миру разлетаются так быстро, — глаза в глаза, Чимин жмёт плечом. — Все ведь только и обсуждают то, какой вы жестокий человек и ненасытный правитель. К слову, как ваш крайний поход? Увенчался ли бой успехом? Чонгук не сразу отвечает. Сначала он долго смотрит в его лицо, оглаживает пальцем горлышко гранёного стакана и только потом, хмыкнув, переводит тему. — Лучше позаботьтесь о себе, дунгун, — с хриплыми нотками, вполголоса говорит и наклоняется ещё, непозволительно ближе, добавляя: — Глаза у тебя мёртвые, птенец. Чимин замирает, чувствуя, как в жилах стынет кровь. Что-то в этих словах пробирает до костей, проступая холодным потом на без того липкой спине. Он, до сего момента отстранённо размышлявший о разнице их кожи, вдруг теряет все мысли. А кожа ведь у них действительно сильно отличается. Лицо Чонгука глубоко загорелое, даже на вид шершавое, а под его жёсткой чёрной чёлкой вообще виднеются первые заломы морщин. На скуле и нижней губе — яркие шрамы. Он обладает густыми бровями, острой линией челюсти и слегка пренебрежительным разрезом глаз. Тогда как сам Чимин миловидный. С пухлыми губами, бархатной кожей, что напоминает фарфор, и почти женственными чертами. И он, по-правде, немного завидует такой разнице. Завидует едва ли заметным следам на его теле. Следам жизни, свободы и приключений, которых дворяне лишены и которые многие здесь сочли бы уродством. Но вот манеры варвара в голове всё же укладываются плохо. Был бы на месте принца кто угодно другой, то тотчас бы развязался конфликт! Чимин не совсем понимает, глупость ли это, неслыханная дерзость или просто… достаток свободы. — Будешь спорить, седжа? — нарушает затянувшееся молчание Чонгук, лукаво щурясь. — Я ведь вижу, что ты не рад. Чимин оставляет бокал на периле и прячет сжатые ладони за спиной. Что-то в этом человеке одновременно привлекает внимание и ужасно отталкивает. Может, то как Чонгук смотрит. Чимин вглядывается в его глаза, натягивая нейтральную улыбку. — Я просто устал, чонха, — отзывается, вжимая ногти в ладони. — Приготовления заняли целую вечность. Да и сам праздник отнимает немало сил. Но всё в порядке. Чонгук смотрит в ответ пытливо, играясь стаканом. Он смотрит… как будто не с обожанием, а с какой-то жалостью. И это заставляет Чимина чувствовать, что его священная кровь, которую все так бурно восхваляют, это самая обычная, зловонная плесень, которая мерно разъедает изнутри. — Знаешь, что я заметил за часы, которые провёл во дворце? — спрашивает минуту спустя Чонгук. — Твоя семья не видит в тебе человека. Просто инструмент. Или удобную игрушку, если тебе угодно, — его голос понижается до шёпота. — А ты сам — будто неокрепший птенец над змеиным кублом, готовым вот-вот тебя проглотить. Чимин дёргается. Кусает изнутри щёку и снисходительно качает головой. — Вы бредите, сангам-мама. Ответом на заявление ему служит ещё более зловещая, почти кровожадная ухмылка. На дне чёрных пучин плещется знание. Тихое открытие и капля интереса. — Ты просто ключ к Аракаве, — по итогу говорит Чонгук, выпрямляясь. — И тебя хотят заполучить многие. Так что мой тебе совет: ходи по дворцу осторожнее, дунгун. Он хрустит шеей и покидает балкон, оставляя Чимина в одиночестве. Слабый тремор бьёт в грудину. Что-то правдивое, опасно близкое к истине, есть в его устах. Чимин ловко усмиряет смесь злости, испуга и любопытства. Он оборачивается варвару вслед, провожая того взглядом в гущу событий. Ослепительное убранство дворца немного режет глаза. Чимин в белом и серебре идеально вписывается. Он весь из себя такой идеальный, отшлифованный, недосягаемый. Он в этой империи второй по главенству. Тогда как Чонгук — просто чужак. Да, он посол, правитель на другой земле, но также он — варвар. И его дикая энергия сейчас словно разрезает чопорную атмосферу бала. Заполняет собой каждый свободный лоскут пространства. Словно подавляет присутствие остальных. Чимин даже готов признаться, что видит в нём ту свободу, о которой сам может только втайне мечтать. А ещё, теряя его из виду, он вдруг осознаёт: за всей этой бравадой скрывается нечто более глубокое. Редкое и интимное. Чонгук как будто бы видит в нём, наследном принце, за масками божества, носителя и наследника… живого человека. И это осознание обжигает, накаляя до предела кровь в жилах. Внутри что-то проникается чужой энергетикой, впервые волнуется от разговора с человеком… И это странное что-то внутри словно… реагирует на присутствие чего-то столь же дикого, как воды самой Аракавы, внутри Чон Чонгука. Чимин вздыхает, устало опираясь на перила. Допивает вино и прикрывает веки. — О Великий Дракон, — шепчет он в пустоту ночи. — Как же мне хочется… Позади раздаётся звон разбитого стекла. Чимин резко выпрямляется, тотчас возвращаясь к прежнему образу. А секунды спустя он снова кружит в толпе и миленько улыбается гостям. Только вот спокойствие теперь расползается мелкими трещинами. Чимин повсюду чувствует чужой бездонный взгляд. III. Тяжесть шёлка — настоящее. Намокшая ткань становится врагом ещё до прыжка. Она плотно липнет к телу, сковывает движения и ощущается, будто вторая кожа, которую хочется содрать. А после — и вовсе напитывается водой так, что по ощущениям начинает весить втрое больше. Чимин не может грести, цепляясь за штанины. Он с трудом двигает руками, борясь со слоями рубашки. Вода упрямо забивается в нос, уши и рот. Попадает в горло вместо спасительного кислорода. Ледяные брызги бьют ему в лицо как дробь. Жуткий рёв воды, заглушающий даже мысли, запах тины и пресный привкус забиваются в рецепторы, вызывая лёгкую тошноту. Течение здесь слишком сильное. Оно вымывает тонкие кровавые потёки со свежих ран, растворяя их в черноте глубины, хлещет по изнеженной коже фантомным кнутом, оставляя новые царапины. Над бурной поверхностью реки сверкают вспышки молний, на мгновения превращая кипень в ослепительно белые чешуйки, громыхает надвигающаяся гроза. Чимин старается изо всех, едва ли оставшихся, сил. Он пытается менять стиль плавания, нырять под кромку во избежание волн, даже сдвигаться по диагонали, чтобы меньше сопротивляться реке… Но ничего не работает. Краем зрения он замечает, как вода вырывает мелкие камни из берегов, и на мгновение забывается. Тишина внутри Аракавы оказывается плотной. Она мерно вибрирует от ярости, от собственной мощи и тянется потоками к человеку. Цепляется за ноги фантомными кандалами, выбивает из лёгких остатки воздуха, превращая его в бесполезные пузырьки. Тащит чужака вниз, в холодный ил, к корням и острым камням. Чимин с большим трудом различает искажённое тело Чонгука поодаль. Он вяло дёргает конечностями, с неким опозданием понимая, что Аракава пытается вытянуть из него сознание, а он едва ли старается ей сопротивляться. Рвения не хватает. Зрение по краям совсем размывается темнотой. Он практически слышит, как вода вибрирует его собственным именем. Она зовёт его к себе, в суровые объятия, лишая мыслей. Сознание начинает тускнеть. Чимин почти прикрывает глаза. Почти позволяет реке забрать то, что она считает своим по праву крови. Но внезапно чьи-то сильные пальцы — грубые, мозолистые, совсем не похожие на руки слуг — мёртвой хваткой впиваются в его предплечье. Чимин резко осознаёт происходящее, бездумно хватая ртом воду. Грудь полосует жгутами огня. Он слабо трепыхается, пытаясь помочь Чонгуку вытолкнуть их обоих на поверхность. А в голове панически бьётся тем временем неуместная мысль: насколько же тело варвара крепкое. Чонгук в воде как хищник в своей стихии. Он ведь вырывает носителя из лап реки, одерживая победу в её же законных владениях. И он буквально выталкивает Чимина на поверхность. Изо рта тотчас выливается вода. Первый вдох безжалостно режет глотку. Чимин едва не теряет сознание повторно, откашливаясь. Заросшие камышом берега больше не проступают. Бескрайняя вода зажимает в тиски, окружает коконом холода. Чонгук придерживает поперёк талии, продолжая неспешно грести одной рукой. Хватается так крепко, что наверняка останутся следы от этих грубых прикосновений. Он тяжело дышит над самым ухом, щекочет горячими выдохами кожу. Хрипит вдруг ободряюще: — Плыви, птенец. Чимин чувствует, как напрягаются стальные мышцы, как резко вздымаются от лишних слов рёбра, как он отплёвывается от волос на губах, задевая подбородком его шею… Немного погодя Чонгук добавляет: — Греби до берега, если жить хочешь! Чимин вздрагивает в этом подобии объятий. Он стучит зубами от здешнего пронизывающего холода, едва чувствует руки, ноги, тело… и внутренне радуется, что тело Чонгука горячее. Он дрожит от нехватки кислорода, ледяного течения и неотступного страха. Одну ногу начинает сводить. Чимин долго собирается с духом и… В конце концов он легонько царапает окоченелыми пальцами чужое предплечье. Чонгук понимает неуверенный жест без слов и медленно отпускает. Вода тут же норовит затянуть его на глубину снова, но Чимин смелее гребёт вперёд. Получается всё ещё откровенно плохо. На мгновение мысли даже охватывает желание утонуть. Чимин резче поворачивает голову, глотая воздух между высоких волн. Река не отступает в ярости, накрывает их плотным слоем воды, дёргает за усталые конечности. Пучина зовёт его по имени громче. IV. Сделка о жизни — прошлое. Глухая ночь окутывает покои. Лишь кузнечики разрезают тишину. Кромешная тьма ласково обнимает за плечи, баюкая в нежных руках. Чимин опирается на груды подушек, бездумно рассматривая звёздное небо за стеклом. Из угла в угол его головы гуляют бесформенные мысли, иногда робко выбираясь в комнату. Дорогое убранство на фоне давно не трогает ничего внутри. Оно в последние годы только добавляет больше дискомфорта, так что Чимин предпочитает тратить драгоценные часы не на сон, а на недалёкие размышления или бесполезное созерцание пейзажей за окнами спальни. Эта ночь ничем не отличается от тысячей других. До тех пор, пока он не начинает погружаться в сновидения. На грани сознания вспыхивает яркий испуг. Чимин распахивает глаза, едва не подрываясь на постели. Острое лезвие от шеи отнимается как нельзя вовремя. На коже выступает одна единственная капля крови. Чимин осознаёт, что его разбудило наглое тормошение за плечо. Он осоловело хлопает ресницами, в неверии уставившись в лицо напротив. Тонкая облегающая ткань красиво подчёркивает мускулистую фигуру виновника пробуждения. А чёрные бездны словно гипнотизируют строгим взглядом. Чимин глупо клонит голову. Хрипит едва различимо, под бешеный стук сердца: — Что вы тут делаете? — полный абсурд. Чонгук глядит в ответ пытливо, проницательно до мороза по спине. Он не отвечает сразу, кивает чему-то своему и только тогда роняет низким голосом: — Одевайся. Ты идёшь со мной, — звучит чётко, приказом. — И давай без глупостей. Чимин всё ещё лишь непонятливо моргает. Сгребает в ладонях одеяло, слегка поджимая плечи. Сквозняк из открытого окна лижет голое тело под ночной рубахой. — Я не понимаю, — выдавливает Чимин. Отчасти он осознаёт происходящее в покоях. Просто не может пока поверить в реальность. Просто очень уж хочется спать. — Долго доходит? — иронично спрашивает Чонгук, выгибая бровь. — Это похищение. Он медленно отступает на шаг от кровати и кивает на дверь в гардеробную. — Давай быстрее, — добавляет. — И скажи спасибо, что я не тащу тебя сейчас как есть. Чимин опускает взгляд на белизну постели. Ещё немного обдумывает абсурд сложившейся ситуации. Середина ночи в императорском дворце. По его периметру немыслимое количество стражей. Чонгук как-то умудрился пробраться через окно в покои наследного принца и грозится ему пленением, размахивая под носом ножом. Чимин невольно фыркает и тут же закусывает губу, зыркая исподлобья на варвара. Тот повторно выгибает бровь. — Что тебя так смешит, птенец? Чимин мотает головой. Медленно вытаскивает руки из-под одеяла и грустно улыбается. Кажется, нет смысла держать маски. Чонгук его словно насквозь видит. — Меня проще убить, чонха, — тихонько говорит принц. — Ты ведь за моей силой пришёл, да? — и глядит тоскливо. — Так я тебя разочарую: она во мне не пробудилась. Чонгук снова подходит к кровати впритык. Медленно прижимает лезвие к шее, вынуждая задрать голову, и говорит: — Тогда заставь меня поверить, что в тебе нет способностей, и я уйду с миром. Чимин облизывает губы и шумно сглатывает. Адреналин щекочет нервы. В нос забивается отголосок дорожной пыли от Чонгука, сладость вечерних благовоний, оставшаяся на его ладонях, и густой запах мускусных духов. Металл холодит кожу. — Я же не говорил, что во мне нет связи с Аракавой. Она просто не пробудилась и я вынужден буду пройти… — голос выдаёт дрожь, — ритуал. Не обряд. Не только его. Чонгук ослабляет давление ножа, предоставляя возможность перевести вдох. — Я буду рад сбежать из этих стен, но ты всё равно не получишь желаемого, — тон понижается, глаза начинает предательски щипать. — Если отец использует для этого ритуала мою кровь, то я стану пустым. Так что лучше убей меня раньше. Потому что обряды становления и совершеннолетия в трезвом рассудке мне пройти не удастся. Чимин игнорирует слезящиеся глаза и делится с чужеземцем сокровенным. Он искренне надеется, что ночь прикрывает эту слабость и унесёт их тайну в могилу. Только вот Чонгук реагировать не спешит. Он виртуозно прокручивает в руке лезвие, бесшумно переступает с ноги на ногу рядом с кроватью и в итоге вздыхает. — Ты хочешь сказать, что император готов пойти сразу на крайние меры, лишь бы не потерять преимущество? Чимин громко шмыгает носом. Это не является ответом, но Чонгук кивает. — Тогда ты также не в курсе, что контроль нужно нарабатывать, а способность можно пробудить в любой момент жизни, я прав? Чимин легкомысленно машет головой и вдруг застывает. Медленно поднимает глаза, задерживая дыхание. — То есть… — хрипит он несмело. Всю браваду окончательно теряет. — То есть, птенец, — цыкает Чонгук недовольно, пряча нож за пояс. — Тебя либо намеренно пытаются лишить воли, либо кто-то умолчал о других способах. Чимин подскакивает на постели теперь уже полноценно. Подползает к краю на коленях и шокировано прикрывает губы. — Чего конкретно ты хочешь? — шепчет он сорвано. — Я готов дать тебе что-то взамен, что пожелаешь, если сможешь вытащить меня из дворца. Если… у меня получится пробудиться… если я смогу… Чонгук небрежно хватает его за запястье. Дёргает ближе, сам наклоняясь. — Мои подданные страдают от проклятия засухи, — говорит почти в лицо. — Мой народ выживает в пустынях, где каждая капля воды ценится дороже жизни. Я не просто вытащу тебя из дворца, я найду способ достать твою способность и дам тебе разумную свободу, — пауза, взгляд блуждает по лицу. — Если согласишься остаться на моей стороне и обеспечить преимущество моим людям, я помогу. — Тебе нужен ключ к Аракаве, — тихо повторяет Чимин, едва ли справляясь с дрожью. — Я согласен. Но прошу, не дай совету затащить меня в храм. Клянись… убить меня, если сбежать не получится. Чонгук долго всматривается в ответ, словно ищет на дне зрачков сомнения или хитрость. Словно сам не видит отчаяния в этих мёртвых глазах. Чимин же мысленно молится, лишь бы согласился. Дожидается. — Хорошо, птенец, — в итоге слетает с обветренных губ вердиктом. — Я выведу тебя из империи, укрою на своих землях и найду лучших учителей в обмен на помощь моему народу до последнего твоего вздоха. Чимин активно кивает. Ему ничего не остаётся, кроме как поверить странному варвару. Всякое лучше, чем лишиться под указом отца рассудка и остаться в его руках марионеткой на тот же срок. Только вот… — Могу я… — неуверенно начинает он, опуская взгляд. — Ещё кое-что попросить? Чонгук хищно ухмыляется. — Попробуй, — предлагает, опуская ладонь немного ниже по предплечью. Чимин набирает полные лёгкие воздуха. Решается, бегло облизывая губы. — Никогда не заставляй меня вредить собственному народу, — взгляды снова пересекаются, Чонгук вздёргивает бровь в насмешке. — Я имею в виду невинным. Повисает короткое плотное молчание. — Я не собираюсь вынуждать тебя убивать мирных людей, — медленно проговаривает варвар. — Только воинов и их правителей. Чимин судорожно выдыхает, наконец расслабляя плечи. Кивает, убеждая скорее самого себя, и начинает грызть губу. — Что насчёт стражи? — спрашивает он осторожно, освобождая руку и немного отползая по постели. — Какой у нас план? Чонгук окидывает его оценивающим взглядом. Толкает языком в щёку, упирает колено в край кровати и вдруг признаётся: — Я надеялся, что ты уже пробудился. Чимин невольно возводит очи горе и начинает… рассуждать вслух. Ну да, ничто не бывает просто. Но кто сказал, что нет других вариантов? Что их нет совсем? V. Борьба со стихией — настоящее. Вода Аракавы чёрная, как тушь. Она забивается в лёгкие, тянет на дно тяжелые одежды, мешает двигаться к цели, норовя утопить. Чимин борется, отгоняя мысли о семье, судьбе и прошлом. Захлёбывается в истошных попытках преодолеть её русло. Яростные волны нашёптывают на ухо шепеляво: «Отпусти. Прекрати. Отдай свою жизнь. Верни кровь в истоки. Позволь Аракаве забрать то, что ей принадлежит». Мощный поток врезается в тело, швыряет в сторону, кромсает шёлковую кожу. Чимин гонит своё глупое желание сдаться в шею. Но обуздать древнюю реку не получается. Внутри неистово сражаются две крайности: раствориться в чреве злой матери, позволив ей поглотить нерадивого отпрыска, или избавиться от мнимых оков выученной роли и подчинить себе стихию. Особо опасный участок вгрызается в уставшее тело жжением. Чимин теряется под очередной волной, уходит вглубь, пока за его рёбрами разгорается всеобъемлющая апатия и полыхают синим пламенем слабые лёгкие. Он всё же перестаёт бороться. Тело тотчас расслабляется, позволяя потащить его на мутное дно. Сверху приглушенно взрывается гром, поверхность устилают первые свирепые капли, а устрашающие силуэты подсвечиваются молниями. На краю сознания мелькают воспоминания. Чимин прищуривает щемящие глаза и выпускает последние пузырьки воздуха на свободу. Ноги сводит судорогой, не даёт полноценно отключиться. Руки немеют от приложенных усилий. В висках пульсирует острая боль, растекаясь раскалённой лавой по дыхательным путям. Смазанное зрение застилает образ покойной матери. Чимин слышит в рёве воды её ласковый голос и угадывает очертания кроткой улыбки. Он слышит слова, но не может разобрать суть. На долгие мгновения он становится снова маленьким мальчиком. Тянет пухлые пальчики навстречу ладоням, подставляет макушку под трепетные касания, ластится в родные объятия, под тёплый бок… Рука на талии впивается странно-грубо, с налётом болезненности. Чимин едва приоткрывает свинцовые веки, неожиданно распознавая настойчивые губы на собственных губах. Лицо полосует жаром. По спине стекают колючие мурашки. Жёсткий укус царапает губу, вынуждая открыть рот. Он делает вдох, с трудом проталкивая в себя кислород. Тело простреливает понимание. Чимин дёргается, пытается всплыть на поверхность. Едва различает, как Чонгук до будущих синяков хватается сначала за руку, а потом — поперёк груди. Желудок скручивает спазмом. В ушах всё ещё стоит паршиво различимый голос матери. В нём угадывается легенда о Кои и сказание про родовой договор с Серебряным Драконом Аракавы. Чимин двигается усилием воли. Перед глазами мелькают очертания пресловутого громадного водопада, того самого карпа из легенд и образ его новой сущности. Чрево пучины нашёптывает меж потоков другое. Зазывает избавиться от страха, гордыни и прошлого. Говорит, что боль от ударов о волны — это и есть цена трансформации. Что дабы взлететь, нужно сначала не утонуть и не разбиться о пороги. Чонгук снова вытаскивает спутника на поверхность. Хватает воздух, с хрипами выплёвывая воду. Чимин заходится жутким кашлем, глотает спасательный кислород и до следов от ногтей вцепляется в его руку. — Глупец, — шипит Чонгук в затылок со злостью. — Плыви дальше! Прекрати уже быть жертвой. Ну, птенец. Не смей тонуть. Чимин совсем задыхается, вертит головой, царапает загорелую кожу. И лишь из остатков самообладания он продолжает грести. Позволяет себя тащить, хватать за шкирку, поддевать за туловище, дёргать в нужном направлении… Чонгук в какой-то момент хватает его за подбородок и тянет ближе к себе. Почти выкрикивает в лицо: — Соберись! Вспомни легенду. В тебе кровь дракона! Пробуди её силу. Позволь Аракаве содрать с сознания… всё лишнее! Чимин с трудом удерживается на поверхности, глотает вдохи между волн. — Не могу, — шепчет едва ли различимо. Чонгук снова отплывает, снова тянет за собой, снова помогает бороться. Голова гудит от напряжения, грозится взорваться прямо так. Чимин выскребает из окраин сознания новое открытие: Аракава просто испытывает. Проверяет носителя и, может, немного злится за долгое ожидание. Она с него чешуя за чешуёй сдирает все маски. Оголяет душу, стучится в закрытые двери. Чимин жмурится, делая упрямый рывок. Он перестаёт бороться против воды и пробует двигаться вместе с ней, пробует подстроиться под течение. Чимину хочется рыдать младенцем, но он лишь силой воли расслабляется. Приглашает Аракаву войти в тело, в душу, в сердце и сознание. Даёт ей полную свободу, предлагая сотрудничество. Чимин принимает свою силу, и вода вокруг на мгновение подчиняется ему. От дрожащего вымотанного тела растекается серебро. Расходятся сверкающие жилки во все стороны, усмиряя ближайшие потоки. Чимин с восхищением выхватывает это завораживающее зрелище, направляет воду одними лишь мыслями и подталкивает бренное тело к берегу. Сознание гаснет на долгие секунды и снова вспыхивает вокруг серебром. Чимин слабо улыбается и всё же позволяет черноте вод поглотить сознание. Аракава наконец принимает своё дитя в объятия. VI. Кровь на алтаре — прошлое. Звон священных чаш отражается от серебристых стен. Песнопения нарастают лавиной, поглощают в трясину голосов и заглушают тихие мольбы. Чимин просит не приближаться, передумать, отпустить… но всё без толку. Тонкие запястья и лодыжки натирают железные кандалы. Массивные цепи тянутся поперёк расхристанной груди, опоясывают впалый живот и скользят по мягким бёдрам. Множество свечей вокруг заливают просторный зал светом, коптят под стенами беззвучно и танцуют ото всех телодвижений. Служители падают ниц в поклонах, гнут спины к самой земле, тихо нашёптывая слова из легенд. Чимин изо всех сил старается вырваться, хоть немного ослабить путы, но голова ужасно кружится. Липкая жидкость спутывает волосы на затылке, оскверняет желтизну длинных волн алым. Перед глазами расплываются очертания членов совета, что хмурыми тенями нависают над алтарём. Неровная кладка холодит камнями спину — дорогие парадные одежды совсем не спасают от дискомфорта. Белизна костюма медленно напитывается свежими ранами, вытягивая соки из юного тела и перемешивая их с грязью подвалов. Чимин содрогается от одной лишь мысли о том жутком месте, в котором ему — единственному ребёнку действующего императора! — довелось сегодня ночевать. Он вертит головой, то и дело дёргается, но лишь сильнее раздирает кожу, не имея успехов в освобождении. Он снова и снова обращается ко строгому отцу. Ни протесты, ни угрозы, ни просьбы результата не приносят. Ни предложения о компромиссе, ни пустая болтовня — тоже. Чимин хрипит сорванным голосом слова, что не достигают собравшихся. Он задыхается, словно кто-то перекрыл воздух жёсткой хваткой по горлу. Он даже иногда пускает слезу да затихает в истощении. И никак на сие тайное действо повлиять не может. Не получается образумить людей. Повёрнутые фанатики не слышат его обращений. Они отказываются осознавать, принимать или просто слышать доводы о том, что иной путь безопасен и реален. А чудовищный ритуал лишь набирает мощь. — Отец, — сломлено воет Чимин, громко всхлипывая. — Не делай этого. Не губи мою душу. Это не поможет! Нужно… Происходящее безумие разрезает пощёчина. Чимин округляет мутно-серые глаза, в неверии уставившись на строгое пожилое лицо. Император слегка морщит верхнюю губу и смотрит с чистейшим злым презрением, словно утратил преданность самого близкого из всех существующих в этом мире людей. Чимин нервно моргает. Он замирает, теряясь в черноте пропасти за рёбрами. Девственно-белые символы заполняют все камни-панели. Те же древние узоры украшают бока алтаря, на котором он уже мысленно прощается с рассудком. Осознание неизбежности мерно растекается по венам сотнями острых игл. — Ты Пак-Арак, малец, — гнусавит вдруг император, склонившись над сыном. — И ты позоришь эту кровь своим нечестивым поведением. Прими же свою участь, дитя дракона. Освободи дарованную тебе силу! Острое лезвие ножа рассекает кожу на запястье. Вопль — скорее испуга, дикого протеста, нежели боли — разлетается по всему залу. Чимин дёргается, истошнее кричит. Сыплет проклятиями в сторону всех присутствующих. Ничего ему в этот проклятый день не помогает. Вчерашний побег не увенчался успехом и теперь он широко открытыми глазами с животным ужасом наблюдает, как первые ниточки крови начинают тянуться к серебру чаш. Сама его кровь преображается как будто в серебро: подсвечивается сероватым изнутри и множество опасных прожилок пронизывают нерасторопные алые змейки. — Отец, — не различимо за хором голосов. Чимин хлопает ртом, как рыба на берегу. Бьётся затылком о камень. Звенит плотными тяжёлыми цепями. И свистяще выдыхает, складывая губы в беззвучной молитве. Своей собственной. Всем богам сразу. Лишь бы как-то помогли! Лишь бы как-то спастись! Чимин не готов погибать. Напряжение нарастает. Пальцы постепенно немеют. Нож в руках… отца рассекает второе запястье. Тонкий порез тотчас оседает рубиновыми бусинами. В горле застревает плотный ком. Под крепко зажмуренными веками пляшут цветастые пятна. Чимин разгрызает изнутри щёку и металлическая отдушка теперь не только оседает в воздухе, но и стекает на корень языка. Его кровь приобретает вид чистого раскалённого серебра. Приближенные всё же ведут насильный ритуал, а отец ставит желание удержать власть превыше всего. Чимин чувствует, как острая горечь разочарования поднимается от желудка и скручивает внутренности в тугой узел. За пятки цепляется страх в паре с омерзением. Он больше не издаёт ни звука. Не может заставить связки двигаться. Только продолжает слабо дёргаться под звон оков. — Зачем? — выдавливает Чимин на выдохе и снова заглядывает в ледяные глаза отца. Однотипные вопросы идут по новому кругу. Император презрительно выгибает бровь, едва слышно хмыкает. — Тебе должно быть сейчас очень стыдно за собственную немощь, — цедит он грубо в ответ. — Ты не сумел призвать защиту от Аракавы. И обязан принять свою участь с достоинством, покорно, а не превращать в нелепое представление священный ритуал. Император отворачивается, уступая место главному советчику. Тот скрупулёзно поправляет диадему на голове принца и с лёгким неодобрением вырисовывает новые символы меж расстёгнутых краёв рубахи. — Вы должны нас понять, чоха, — говорит старик, орудуя кистью. — Мы же не можем подвести наш народ и подвергнуть мирный люд опасности. Ваша жертва принесёт ещё столетие спокойствия на наших владениях. Чимин лишь подворачивает губу от досады. Обида обгладывает косточки под натянутой кожей. Сознание уже начинает предавать хозяина и постепенно мутнеть. — Не доведи Дракон… — тускло шепчет Чимин, хоть его больше никто здесь и не слушает. — Если я выживу, если сумею выбраться и остаться в здравом уме… Я в первую очередь уничтожу всех вас, ироды. За стенами глухо звучит горн. Вся округа узнаёт о начале действа. Каждый человек во дворце воспроизводит бурные аплодисменты. Все, кроме одного, радостно приветствуют пробуждение родовых сил. Чимин уже не верит, что он придёт. Чимин уже не верит, что он успеет спасти или осилит сдержать данное слово. Принц, носитель, наследник… Он сам больше не способен продолжать борьбу. Ни на что не способен. Тяжкие веки тягуче слипаются. Хор тянет величественные слова в обращении к тёмным водам. Советники кто где, расползаются по комнате как муравьи, звенят священными реликвиями. Отец во главе зачитывает воодушевляющие речи. Воздух заполняют лёгким белесым туманом благовония. Их приторные запахи забиваются в нос. Зрение плотно застилает пелена. По коже щиплет раскалённый воск, замешанные на вине краски и свежие раны. Чимин вяло вертит головой. В ушах шумит. Сердце глухо бьётся о рёбра. Сухие губы нашёптывают что-то едва различимое. Кажется, всё же пришла пора прощаться с рассудком… Вдох распирает грудь. Чонгук врывается в зал. Успевает в последний момент. Усыпанная лучшими на этих землях драгоценными камнями дверь с грохотом открывается, резко врезается в стены. Певчие вздрагивают, теряя слитый голос служителей. Император с изголовья зыркает недобро. Он кличет охрану. Он ещё не знает, что за спиной чужестранца весь коридор усыпан холодеющими трупами. — Отпусти его, — с рычащими нотками выплёвывает Чонгук. — Останови ритуал. Он выставляет длинный клинок перед собой. Угрожает правителю на его же земле расправой. Встаёт на защиту принца. Молча ютящиеся в углу коренастые воины храма срываются к варвару. Тот без особых усилий лишает жизни троих. Ещё один сопротивляется дольше, но увесистая туша всё-таки валится на пол. Император с усмешкой взмахивает рукой. Пятеро других стражников отбрасывают чёрные мантии и выстраиваются тесной стеной между ними. Чимин с трудом разлепляет глаза. — Чонгук, — хрипит жалостливо. Советник подходит к ногам с новым лезвием. Холодок пронизывает спину аж до поясницы. Если пустить кровь со всех его конечностей и порезать шею, ритуал будет совершён надлежащим образом. Ритуал не имеет возможности обратить воздействие. Новые синяки саднят, когда Чимин с особыми усилиями натягивает цепи. Голос хриплый, но сыплет проклятия и робкие просьбы. Осознание, что в этой проклятой комнате теперь присутствует тот, кто точно услышит, греет ещё живую душу. Приносит новые силы для борьбы. Дарует проблеск надежды. Это рвение чужестранца помочь возрождает поутихшее мгновениями ранее желание выжить и выбраться вместе с ним. Чонгук прорывается глубже. Кровь заливает бережно изготовленные стены с рисунками легенд. Чимин чувствует, что дрожь усиливается, но упрямо смаргивает цветастые точки и брыкается на алтаре. Советник всё же роняет нож, нелепо глядя на свои пустые руки. Чонгук налетает сзади, одним махом лишая его жизни. Над головой ревёт разгневанный император. Он ссылается на законы, на вызов, на войну… Пока у его горла не оказывается окровавленная сталь клинка. — Я забираю вашего сына, — отвечает с мнимым спокойствием Чонгук. — И не доведи Дракон вам сейчас воспротивиться. Оставшиеся при дыхании испуганно жмутся под стенами. Отец молчит и только громко дышит. Чимин слышит, как скрипят его стиснутые зубы. Даже он, в спутанном сознании, понимает: продолжать нападать на взбешенного северянина, оперируя лишь горсткой оставшихся слуг — самоубийство. Осквернённые кровью простого люда стены прислушиваются к вердикту императора. С его уст срывается обещание публичной казни за невежество и угрозу короне. Повисают долгие секунды паузы. Чонгук криво ухмыляется, сильнее прижимая лезвие к коже. Цепляет покров тела, являя миру гниль повелителя. Отец стискивает челюсть и в итоге небрежно отмахивается. Цедит величавым тоном: — Если ты заберёшь этого мальца… — То что, чонха? — хмыкает Чонгук презрительно. — Это будет означать прямое объявление войны, — падает камнем на плечи. Чонгук качает головой. Опускает оружие, сплёвывая императору под ноги. — Пусть будет так. Я отвечу вам тем же. И минуты в тишине не проходит, как с тела спадают жёсткие путы. Никто более не смеет воспротивиться. Император лишь раз взмахивает ладонью, пресекая любые попытки вмешаться. Чимин глупо моргает, поднимается, не позволяя себе ни единого промедления, хотя с трудом превозмогает головокружение… Страх настырно гонит его в шею, приказывает убираться отсюда как можно скорее, как можно дальше. Так что Чимин жмётся под бок, без зазрений совести опираясь на спасителя, и спешит покинуть дворцовое святилище. Ледяные мурашки осыпают изнеженную кожу от осознания. Их отпускают. У них есть шанс. — Вы об этом сильно пожалеете, — тихо бросает напоследок главный советник. Чонгук защёлкивает снятый ранее с двери замок и они наконец срываются в бега. Просторные коридоры приглушают выкрики из зала и трепетно прячут двух беглецов по углам. Отводят от любопытных глаз кровавую дорожку из свежих трупов. Несколько поворотов спустя Чимин округляет глаза — Чонгук протягивает ему один из своих ножей. Предоставляет этим принцу самостоятельный выбор. Говорит: — Я обещаю тебя оберегать, — щекочет выдохом ухо. — Но ты должен научиться защищать себя сам, птенец. Себя самого и то, что было иль есть дорого твоему сердцу. Чимин лишь крепко-крепко сжимает рукоять. Отныне его взор направлен к цели. VII. Становление принца — настоящее. Волны бьются о берег. Шумное течение первым прорывается в темноту сознания. Противная размокшая слякоть холодит спину, цепко впиваясь пологими камнями. Влагу одежд остужает яростный ветер, пробираясь под ткань. Сморщенные пальцы вздрагивают, загоняя под короткие ногти землю. Чимин клеточка за клеточкой находит своё тело в пространстве. Колючий позыв царапает глотку. Он подрывается на месте, едва ли не задевая лбом Чонгука, и надсадно выхаркивает из лёгких воду. В носу обжигает, заставляя поморщиться. На плечи ложится горячая ладонь. В странной ласке поглаживает в районе лопаток, лишь единожды опасно сбегая по позвоночнику. Чимин откашливается, с жадностью глотает воздух, вжимая дрожащие кулаки в грудь. Выпучивает глаза, смаргивая слёзы. — Тише-тише, — сипло говорит Чонгук. Он терпеливо выжидает, позволяя окончательно прийти в сознание. Только утирает влажные губы, коротко задержав костяшку пальца под нижней в раздумьях. — Что… — дерёт горло, вызывая ещё один приступ кашля. — Где м… мы сейчас? Чимин заламывает брови, пытаясь сглотнуть дискомфорт — не помогает. По коже разбегаются мурашки. Рядом хрипит Чонгук что-то совсем неразборчивое. Они пересекаются взглядами. Чонгук хмыкает. — На противоположном берегу Аракавы, — отвечает, совладав с голосом. — Вниз по течению на несколько миль. Есть минутка. Чимин подтягивает колени, кивает, задумываясь. Песчаная линия перед взором темнеет с каждой новой волной. Особенно сильный порыв ветра растрёпывает волосы. — Сколько нам так идти? — тихо уточняет Чимин, удручённо обхватывая себя руками. Чонгук медлит, прежде чем сказать. — Несколько часов, — разрезает молчание грузом ещё даже не начавшегося пути. Чимин поджимает губы, позволяя беспрепятственно потянуть себя в некое подобие объятий. Прикрывает глаза, стоит варвару устроить подбородок на макушке. — Ты молодец, — неожиданное откровение слетает с его губ. — Надо продержаться до ближайшей деревни. А там уже сможем переодеться в сухое, отогреться и поесть. Сильные руки крепко стискивают поперёк туловища, прижимают колени и предплечья к телу. Чимин утыкается носом в собственные колени и шумно шмыгает. — Думаешь, нас не найдут? Чонгук снова хмыкает, трётся щекой о мокрые волосы. Отвечает с опозданием: — Даже если нас нагнали на окраине, им всё равно понадобится мно-ого времени, чтобы оказаться по другую сторону реки. Чимин жмёт плечом. Никак не может осознать, что они сумели оторваться от стражи. Казалось, смерть уже шипит в спины ледяным отсчётом, но нет. Вот они на чужих землях, греются друг о друга и пытаются примириться с произошедшим. Лишь тяжёлое дыхание сотрясает уединение берега. Эту мёртвую тишину заполняет рёв Аракавы сбоку. Да и где-то шумят деревья, не в силах перекричать её. — Мы правда смогли? — робко спрашивает Чимин, закусывая изнутри щёку. — Ты смог, — с промедлением говорит варвар и немного отклоняется. — У тебя получилось пробудить родовой контракт. Чимин кивает, в прострации глядя на неукротимый поток. Они теперь далеко от погони. Да, истерзанные, замерзшие, но живые и в здравом уме. А ещё у него всё же вышло наладить связь с древними водами. — Значит, моя кровь пробудилась? — так же негромко спрашивает Чимин и плотнее жмётся к чужой широкой груди. Там, за костяной клеткой, быстро стучит сердце. Чонгук перемещает ладонь на волосы, приглаживая непослушные пряди над ухом, и театрально вздыхает. — Да, птенец, — молвит он. — Первый шаг получился отличным, смею сказать. Тепло от слов разливается патокой по конечностям. Чимин наконец начинает понемногу успокаиваться и осознавать всю эту безумную передрягу. Он ёжится, губы изгибает и в итоге просто прячет лицо под острым подбородком чужестранца. Вот же представление… Взгляд ползёт к зажатым рукам. Вместо серебряных браслетов на его запястьях красуются лишь красные полосы порезов. Желание спрятаться хоть куда-то вдруг накрывает с головой, сбивая вдохи. Чонгук щемяще нежно водит по руке ладонью и время от времени вплетает пальцы над ухом. Из-за тёмно-серых туч на мгновение проглядывается небо. Тусклый свет луны окутывает беглецов в объятия и влажная кожа поблескивает, словно чешуя. Чимин заворожено смотрит на их предплечья. Жмурится, напрягая мышцы до лёгкого зуда. Вдыхает на полную грудь. Воля продолжать путь обжигает внутренности. Он сгребает прилипшую ткань под ключицами в руке. Саднит до одури. В ушах набатом шумят мысли, как вода возле прорвавшей дамбы. Чимин до привкуса крови разгрызает щёки и губу. Слизывает алую каплю, чувствуя, что в венах всё ещё гудит, отзываясь на шум реки, чужая, дикая магия. Нервный смешок вырывается на свободу. Они не стали богами, но они… укротили смерть. Чонгук крепче сжимает объятья. — Рассвет близко, птенец, — шепчет он. Чимин задирает голову в попытке перехватить его взгляд. Там, на дне почти непроглядных омутов, блестит уважение, неприкрытый интерес и капелька азарта. — Ты ведь будешь со мной? — решается спросить. — Сколько я пожелаю будешь? Чонгук глядит внимательно, долго. — Я обещаю быть рядом с тобой, покуда ты будешь нуждаться в моей поддержке. Его взгляд… Он смотрит не как на принца, носителя или наследника, даже не как на варварскую добычу. Чонгук смотрит в ответ как на равного, как на человека. И Чимину этого, оказывается, так не хватало. Банального человеческого отношения! Он неуверенно улыбается. Кладёт ладонь на чужую скулу, плавно оглаживает пальцами к линии челюсти, чувствуя, как под прикосновением напрягается лицо. И снова прячет собственное в районе груди. Да, единственный в мире, истинный Император — это Дракон Аракавы, а люди лишь его наместники. Но Чимин теперь не просто носитель крови Пак-Арак. Он будто сама Аракава. Продолжение тёмных вод. И он готов бороться за свою жизнь до конца. Чонгук прикладывается губами к его виску, вмиг выбивает все лишние волнения. Неровный выдох оседает на чёрной ткани. Чимин сжимает его рубаху крепче. Они справятся. Со всем справятся. Обязательно.