Чёрный жемчуг эя Эйни

Луна не проникала сквозь тяжёлые шторы. Фоэльх не любил лунный свет — слишком мягкий, слишком мнительный. Он предпочитал тьму, в которой черты искажаются, а мысли становятся острее. Он сидел в кресле у потухшего камина, положив руку на подлокотник. В комнате было холодно. Фоэльх не велел слугам зажигать огонь. Холод помогал думать. — Лаимир... Имя дочери сорвалось с губ почти неслышно, но в тишине покоев оно прозвучало как яд, капающий в кубок. Лаимир. Его кровь. Чистейшая. Лесная. Неиспорченная той гнилью, что звалась «союзом» с Эсшайским королевством. Её мать была из древнего, чистого, лесного рода. Идеальная кровь. Его кровь. И эту кровь он должен отдать щенку из вражеского дома. Принц-жених — долговязый, с мягкими чертами лица и отсутствием какого-либо стержня — уже находился во дворце. Фоэльх даже не запомнил имени, настолько он был блеклым. Его поселили в восточном крыле, за три коридора от покоев Лаимир. Слишком близко. Договор был заключён. Кровь за кровь. Мир за мир. Его советники твердили: это лучший из вариантов. Но Фоэльх знал правду. Мир — это иллюзия. Власть — единственная реальность. Он встал. Тёмно-зелёный халат из тяжёлого бархата волочился за ним по полу, ноги ступали бесшумно — привычка, въевшаяся в плоть за годы правления. Он подошёл к зеркалу и замер. Высокие скулы. Острые уши, увенчанные золотым обручем. Глаза — с редким холодным блеском, который не появлялся сам по себе. Он знал этот взгляд. Взгляд императора, который уже принял решение, ещё не осознав его до конца. Лёгкая усмешка коснулась губ. Улыбка, которая могла бы разрезать горло. Мания росла в нём как грибница под корой. Каждый шорох листьев за окном казался шёпотом шпионов. Каждый придворный, слишком долго задержавший взгляд на Лаимир, — потенциальным предателем. Каждый её смех в присутствии жениха — ножом в спину. Он доверял только себе. И дочери. Пока доверял. Фоэльх отвернулся от зеркала и снова зашагал по комнате. Тяжёлые, мерные шаги. Туда-обратно. Клетка из собственных мыслей. Было бы проще через сына. Да. Изначально планировалось иначе. Союз крови через наследника — его сын и принцесса Эсшая. Ребёнок, который объединит троны. Кровь, которая смешается под контролем империи. Фоэльх получил бы больше. Намного больше. Принцесса без своей земли? Пешка. Заложница. Но Фэнуэль погибла. Глупая, никчёмная Фэнуэль. Её тело разбилось о дно ущелья, за два дня до прибытия. Фоэльх не верил в случайности. Кто-то хотел сорвать союз. Кто-то — возможно, Эсшай — решил, что лучше убить собственную принцессу, чем отдать её империи. Или кто-то из своих? Мысль скользнула, как лезвие, и пропала. Не сейчас. Не об этом. Остаётся только дочь. Фоэльх остановился у окна, отдёрнул тяжёлую портьеру. Там, внизу, за стенами дворца, серебрилась в лунном свете аллея главного сада. И по ней, лёгкой, едва касаясь земли, шла Лаимир. Он узнал её походку сразу — изящную, плавную, с лёгкой небрежностью, которую она переняла у матери. Её любимое время для прогулок. Глубокой ночью, когда никто не видит. Когда можно снять маску принцессы и просто дышать. Красивая. Слишком красивая. Волосы — чёрные, как смола, струились по плечам. Лицо — тонкое, благородное, с острыми скулами и полными губами, которые так и просились… Фоэльх оборвал мысль. Сжал челюсть. Нет на свете мужчины, про которого он мог бы сказать, что тот достоин его девочки. Эсшайский принц? Ничтожество. А если… Тай? Нет. Предатель. Самый явный из всех. Фоэльх все еще был уверен что именно он причастен к убийствам на пиру. «Мягкотелый осёл,» — подумал Фоэльх. Никому нельзя доверять. Никому, кроме себя. «Если она родит от лоно Эрлитара — их кровь смешается с нашей. Их влияние проникнет, как червь в яблоко. Империя рухнет. Моя империя.» Фоэльх отвернулся от окна. Портьера упала, снова пряча лунный свет. Он подошёл к столу, налил себе вина из кувшина, который стоял там с вечера. Мысль, которая зрела последние дни, наконец обрела форму. Ночь. Тело дочери под его руками — дрожащее, покорное, такое же, каким было в детстве, когда он укачивал её после кошмаров. Только теперь не колыбельная. Другое. Кровь смешивается с кровью. Боги связывают их в одно целое. Фоэльх закрыл глаза, и в темноте его разума расцвели чёрные, липкие сорняки. Тяжёлые бутоны. Сладкий, удушливый аромат. «Не грех, — прошептал он. — Не грех. Необходимость. Высшая логика.» Он не хотел этого. Так он убеждал себя. Он не желал дочь. Никогда. Но обстоятельства… обстоятельства не оставляют выбора. Он спасёт её. От этого никчёмного жениха. От его недостойных рук, от его глупых глаз, от того будущего, где она станет чужой женой и родит чужого наследника. Ребёнок, рождённый от этого союза — от союза, который никто не должен знать, будет его зеркалом. Его волей в маленьких, сжатых кулачках. Послушный. Чистокровный. Истинный наследник. Эсшайцы получат пустую оболочку. Кого-то, кто будет носить титул и сидеть на троне, пока настоящая власть останется там, где и должна, — в его руках. Фоэльх открыл глаза. В кубке, который он всё ещё держал, отражался тусклый свет одинокой свечи. Жидкость казалась кровью — тёмной, густой, живой. Он сделал глоток. Вино было терпким, горьким, с привкусом железа. Или ему только показалось. Завтра он отдаст распоряжения. Служанку, которая слишком любит сплетничать, — заменить. Вино для жениха — настоять на травах, которые притупляют бдительность и склоняют в сон. Мелочи. Шаги, которые никто не свяжет воедино. А главное — он пригласит свою драгоценную, чёрную жемчужинку на ужин. Только вдвоём. Как в старые времена.

***

Терраса императорских покоев нависала над пропастью, как нос корабля, застывшего в вечном полёте. Внизу, за перилами из мрамора, простирались сады, а дальше — леса, горы, горизонт, который сегодня горел багрянцем. Закат был таким ярким, будто само небо истекало кровью. Фоэльх любил такие вечера. Они напоминали ему, что красота и жестокость — одно и то же. Лаимир сидела напротив, за низким столом, уставленным серебряными блюдами. Кролик в винном соусе, запечённые овощи, тонкие ломтики сыра, зелень — всё было приготовлено идеально, как того требовал её статус. Но она ела медленно, почти неохотно, маленькими кусочками, не поднимая глаз. Фоэльх наблюдал за ней в полумраке. Свечи в высоких подсвечниках отбрасывали тени на её лицо, делая его старше. Она не говорила первой. Принцесса знала правила. Заводить беседу до того, как её начнёт император, — дурной тон. Он молчал специально. Хотел смотреть. Платье Лаимир сегодня было особенным, будто она знала — или предчувствовала — что этот вечер станет важным. Тёмно-золотой шёлк, плотный, тяжелый, переливался в свете свечей и догорающего солнца. Лиф, расшитый чёрным жемчугом и тёмными камнями, которые Фоэльх не сразу узнал — похоже на обсидиан, или на что-то более редкое, — сверкал при каждом её движении, напоминая драгоценный доспех. Роскошь и опасность сплетались в этом наряде так же тесно, как её волосы. Косы. Фоэльх задержал взгляд на них дольше, чем следовало. Тёмные, густые волосы, заплетённые в две тугие косы с причудливыми лентами — золотыми и чёрными, перекрученными так искусно, что они казались змеями, застывшими в сладком сне. От волос всегда исходил запах — лесные травы, что-то горьковатое и сладкое одновременно. Этот аромат оставался шлейфом в коридорах дворца после того, как она проходила. Фоэльх ловил его иногда, когда её уже не было рядом. Нет, эсшайский мальчишка точно не достоин даже ленты из её косы. Император отпил вина, и поставил кубок на стол. — Ты сегодня молчалива, — сказал он наконец, голос был спокойным, даже мягким. Лаимир подняла глаза. Большие, яркие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на её высокие скулы. Она смотрела на отца с привычной покорностью, но в глубине её взгляда Фоэльх заметил что-то ещё. Тревогу? Любопытство? Он не мог разобрать, и это раздражало. — Ты пригласил меня на ужин, отец, — ответила она тихо. — Я ждала, что ты начнёшь первым. Правильная девочка. Послушная. Воспитанная. Он сам вырастил её такой — знающей своё место, умеющей ждать, не перечащей. И сейчас эта послушность казалась ему одновременно утешительной и бесящей. Почему она не спрашивает? Почему не пытается заглянуть ему в душу? Почему просто сидит и ест кролика, как будто ничего не происходит? Но он знал почему. Потому что он так велел. Фоэльх откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком. Его халат — тёмно-зелёный, с золотой вышивкой — распахнулся на груди, открывая бледную кожу. — Твой жених, — сказал он, следя за её лицом. — Миарлас лоно Эрлитар. Утром я принял его в тронном зале. Лаимир не дрогнула. Ни один мускул не двинулся на её прекрасном лице. Только пальцы, держащие нож, чуть сильнее сжали рукоять. — Он скверно пахнет, — добавил Фоэльх, не скрывая отвращения. — И у него мягкие руки. Не мужчина, а придворная девка. — Отец, — тихо сказала Лаимир. — Что ты думаешь о нём? — спросил Фоэльх, хотя ответ его не интересовал. Лаимир положила нож и вилку на край тарелки. Выпрямилась. Её платье зашуршало — тихо, как осенние листья. — Я думаю, — начала она осторожно, подбирая слова, — что мой долг — выполнить волю императора. Что бы он ни решил. Правильный ответ. Послушный. Почтительный. Фоэльх ненавидел этот ответ. Он хотел, чтобы она сказала: «Я не хочу за него, отец. Я хочу остаться дома». Он хотел, чтобы она упала на колени и обхватила его ноги, как в детстве, когда боялась грозы. Он хотел, чтобы она попросила его спасти её от этого брака — и тогда он бы «спас», и это было бы так легко, так правильно, так оправданно. Но она не просила. Она принимала. И это бесило. — Ты слишком покорна, — сказал он, и в голосе проскользнула нотка раздражения. — Это не идёт тебе. Лаимир опустила глаза. Длинные ресницы дрогнули. — Ты сам меня такой воспитал, отец. Где-то внизу пел сверчок. Закат догорал, оставляя небо в пепельно-сиреневых разводах. Фоэльх смотрел на дочь, и в голове его крутились другие образы. Этот ужин… он был первым шагом. Ниточкой, которую он протянул между ними. Она ещё не знала, куда ведёт эта нить. — Твои косы, — сказал он вдруг, меняя тему. — Новые ленты? Лаимир подняла руку, коснулась одной из них — машинально, не думая. — Те, что ты подарил на прошлый праздник, — ответила она. — Я берегу их. Они слишком красивые для будней. Фоэльх кивнул. Он купил самые дорогие для неё. Чёрные с золотом. — Они тебе идут, — сказал он. — Как и всё, что я тебе дарю. Лаимир улыбнулась — той редкой, детской улыбкой, которую Фоэльх видел только в такие моменты. Наедине. — Благодарю. Она снова взяла вилку, но есть уже не стала. Просто смотрела на закат, на догорающее солнце, которое медленно уползало за горизонт. Профиль её был прекрасен — острый, благородный, с лёгким изгибом губ, который всегда казался Фоэльху загадочным. Как у вековых статуй, найденных в руинах Эйнибьян. Как у той, другой, которую он похоронил много лет назад. — Лаимир, — позвал он. Она повернулась к нему. — Да, отец? Фоэльх молчал несколько секунд. Смотрел в её глаза — такие же тяжёлые, как у него. Его отражение. Его продолжение. — Ничего, — сказал он наконец. — Ешь. Ужин остывает. Она кивнула и снова взялась за нож. Кролик уже давно был холодным, но она не жаловалась. Лаимир не умела жаловаться. Он отучил её от этого много лет назад, ещё в детстве, когда она впервые заплакала при нём, и он сказал: «Слёзы — для слабых. А ты не слабая». Она не плакала с тех пор. Ни разу. Фоэльх наблюдал за тем, как она ест, как её пальцы, длинные, изящные — держат столовые приборы, как ленты в косах поблёскивают в свете догорающих свечей. «Скоро, — подумал он. — Скоро, моя девочка». Он отпил ещё вина и откинулся в кресле, позволяя вечерней прохладе обнять его лицо. Смотрел на её бокал. Полный, нетронутый.  — Ты не пьёшь, — заметил он таким тоном, в котором повис холодный интерес. Лаимир подняла глаза. Медленно, будто боясь встретиться с ним взглядом. — Я думаю, что в твоём присутствии это не красиво, — ответила она тихо.  Отец. Женщина не пьёт при отце, если тот не позволил. Она запомнила это правило ещё в юности, когда впервые поднесла к губам бокал с вином на званом ужине, и он посмотрел на неё так, что она чуть не выронила его. Фоэльх усмехнулся.  — Глупости, — он махнул рукой, даже не глядя на её бокал. — Выпей. Это лучшее из вин, что есть во дворце, я берёг его для особого случая. Лаимир колебалась секунду — едва заметное движение, которое понял бы только тот, кто знал каждую её привычку. Она взяла бокал. Осторожно, кончиками пальцев, будто он был сделан из того же хрупкого стекла, что и её собственное спокойствие. Поднесла к губам. Сделала небольшой глоток — даже не глоток, пригубила, позволив вину лишь смочить языки. Вкус был терпким, глубоким, с чем-то сладковатым на послевкусии. Она не узнала сорт. Но это было и неважно. — Хорошее? — Да, отец, — ответила она, опуская бокал. — Выпей ещё, — сказал Фоэльх, и в его голосе появилась та нотка, которую она научилась распознавать ещё в детстве. — Нам предстоит важный разговор. Лаимир замерла. На мгновение, всего на одно, её пальцы дрогнули, сжимая ножку бокала. Потом она сделала ещё глоток. Больше. Чувствуя, как жидкость скользит по горлу, согревает изнутри. Она поставила бокал. В голове слегка шумело — вино оказалось крепче, чем она думала, или дело было в пустом желудке. Она почти не ела. — О чём ты хочешь поговорить? — спросила она, и голос её звучал ровно, но в нём скользнуло что-то, похожее на осторожность. Фоэльх отодвинул свою тарелку. Его халат распахнулся шире, открывая бледную грудь, и Лаимир невольно отвела взгляд. — Твоя свадьба, — сказал Фоэльх, глядя на неё в упор. — Вынужденная мера. Ты знаешь. Лаимир молчала. Что она могла ответить? Что она не хочет? — Я знаю, — сказала она наконец. — Но отменить её я не могу, — продолжил он. — Политика. Договоры. Мир, который в данный момент так нужен империи. Советники скоро выгрызут мне плешь. Он усмехнулся — криво, некрасиво. — Советникам плевать на тебя. На твою кровь. На то, что будет с твоими детьми. Им нужен только союз. — Я понимаю, — тихо сказала Лаимир. Фоэльх подался вперёд. Его лицо оказалось в тени свечи, и черты его стали резче — почти хищными. — Но есть кое-что, о чём я не сказал им, — произнёс он. — И о чём не скажу никогда. Есть способ сохранить контроль в тех руках, в которых он должен быть. В моих руках. Лаимир смотрела на него, и в её глазах медленно разгоралось понимание. Не полное — только краешек, только тень. Но этого было достаточно, чтобы сердце забилось чаще, а пальцы сжали подол платья. — Что ты хочешь сделать? — спросила она, голос предательски дрогнул. Фоэльх молчал долгую минуту. Ветер шевелил его волосы, он выглядел старым, уставшим, безумным. Встал. Подошёл к ней — медленно, тяжело ступая по каменным плитам. Лаимир не отодвинулась. Она знала — нельзя показывать страх. Не перед ним. Отец не простит страха. — Ты — моя дочь, — сказал он, остановившись за её спиной. — Плоть от плоти. И никто, слышишь? Никто не имеет права прикасаться к тебе без моего разрешения. Его рука легла ей на плечо. Пальцы сжались — не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала вес его намерений. Лаимир замерла. — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь, — его голос стал тише, почти шёпотом, от этого мурашки побежали по коже. — Ничто не разлучит нас. Ни брак. Ни расстояние. Ни этот жалкий принц. Ты всегда будешь моей. Она не дышала. Его рука скользнула с плеча на шею. — Отец, — выдохнула Лаимир. — Не бойся, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Я всё устрою. Я никогда не причиню тебе боли. Его губы коснулись её мочки — на мгновение, едва ощутимо. Поцелуй, который мог быть отцовским. Мог. Вино тёплой волной разливалось по её венам, делая мысли вязкими. Наверное, это просто алкоголь. Наверное, она просто устала. Наверное, ей показалось. Она ведь… так думает сейчас? Определенно. Фоэльх выпрямился. Отошёл на шаг. Его лицо вновь стало непроницаемым — император, а не отец.  — Выпей ещё, — сказал он, указывая на бокал. — Нам потребуется много сил сегодня.

***

Они стояли у перил, их очертания едва угадывались в свете убывающей луны. Небо сегодня было безумно красивым: луна, тонкая, как лунный серп, висела низко, окружённая россыпью звёзд, которых в другое время можно было разглядывать часами. Но сейчас Лаимир не смотрела на неё. Она смотрела на бокал в своих руках. Пустой. Когда она успела его опустошить? Второй? Третий? Она уже, наверно и не помнила. — Красиво, — сказала она тихо, глядя на звёзды. Фоэльх стоял за её спиной. Ближе, чем следовало бы отцу, а его рука лежала на её плече. Он не сжимал, не давил. Просто держал, как держат то, что принадлежит тебе по праву. — Ты любишь звёзды, — сказал он.  — Да, — кивнула она, не поворачиваясь. — Мама говорила, что в них записаны судьбы. Фоэльх промолчал. О матери они почти никогда не говорили. Её имя было запретным в этих стенах. Вторая рука поднялась медленно. Пальцы коснулись её шеи, скользнули по вене, поднимаясь выше, к подбородку. Лаимир вздрогнула, не от страха, нет, от неожиданности. От того, что эти прикосновения были… неправильными. Он взял её за подбородок. Осторожно, нежно, как брал в детстве, когда хотел, чтобы она посмотрела ему в глаза. Только тогда его пальцы были холодными. Теперь — горячими. Такими горячими, что, казалось, обжигали кожу. — Такая послушная, — прошептал он. — Такая тихая сейчас. Взгляд Лаимир был прикован к звёздам, но она их уже не видела. Она, казалось, чувствовала только его пальцы на своей шее, на своём подбородке, чувствовала, как его дыхание становится глубже.  — Такая родная, — добавил он, и в голосе его не было ничего, кроме правды. Его рука легла на её затылок, пальцы скользнули в волосы, туда, где начинались косы. Лаимир почувствовала, как он осторожно, почти благоговейно, проводит по лентам, по тугим переплетениям, по гладким прядям, которые скользили меж его пальцев, как шёлк. — Эти волосы, — сказал он, и голос его стал хриплым, низким. — Я помню, как впервые заплёл тебе косу. Смотрела на меня огромными глазами и боялась пошевелиться.  — Я помню, — прошептала Лаимир, хотя на самом деле не помнила, слишком маленькой была, но он говорил так уверенно, что она поверила. Фоэльх наклонился к её макушке. Вдохнул. Медленно, глубоко, будто пил вино из того самого бокала, который она держала в руках. Запах её волос заполнил его лёгкие, ударил в голову сильнее любого эликсира. Они играючи-нежно щекотали нос, эти пряди, такие мягкие, такие живые. Ему хотелось зарыться в них полностью, утонуть, потеряться. Чтобы никому больше — ни этому эсшайскому щенку, ни советникам, ни слугам, которые прикасались к её волосам, помогая одеваться, — не досталось даже частицы. Это его. Всё это — его. Пальцы сжались сильнее. Её голова слегка откинулась назад, открывая шею — уязвимую, белую, с тонкими голубыми венами, которые бились в такт испуганному сердцу. — Отец, — выдохнула она.  — Тшш, — прошептал он, не разжимая пальцев. — Тшш, моя девочка. Он убрал одну руку, и Лаимир почувствовала, как его ладонь скользнула по её плечу, вниз, к локтю, замерла на поясе платья. — Знаешь, — сказал он тихо, по-свойски, будто они обсуждали что-то обыденное, — я сберегу тебя. От грязных иноземцев. От их рук, от их взглядов, от их грязного семени. Лаимир вздрогнула. Слово «семя» прозвучало так грубо, так неуместно в этом разговоре — или слишком уместно. Она не могла решить. — Твоё чрево, — продолжил он, и теперь его голос стал твёрже, — не для них. Никогда. Я не позволю. Ты будешь рожать только от тех, кто достоин. От тех, чья кровь чиста. От тех… Он замолчал. Лаимир слышала его дыхание — прерывистое, горячее, оно обжигало её макушку, затылок, кожу, которую он целовал? Нет. Почти. Ещё нет. — От тех, кому я доверяю, — закончил он. Доверие. Смешное слово в устах императора, который не доверял никому. Лаимир сжала бокал так сильно, что, казалось, он треснет. Она была его. Всегда была. И, наверное, всегда будет. Императору, пусть и отцу, не говорят «нет». А Лаимир послушная принцесса, да? Его губы коснулись её шеи. Не поцелуй — прикосновение, лёгкое, почти невесомое, как крыло ночной бабочки. — Всё это ради тебя, — прошептал он, и слова его падали на её кожу, как капли расплавленного воска. — Ради империи. Ради нашего будущего. Лаимир молчала. Она не могла говорить, казалось,  язык прилип к нёбу, горло сжалось спазмом, и единственное, что она слышала, — это бешеный стук собственного сердца. — Тебе не нужно бояться, — продолжил Фоэльх, и его голос был таким мягким, таким убаюкивающим, каким она не помнила его много лет. — Я никогда не причиню тебе боли. Ты веришь мне, Лаимир? Она хотела кивнуть. Или покачать головой. Или закричать. Или просто выдохнуть. Вместо этого её пальцы разжались сами — бокал, который она всё ещё сжимала, выскользнул из рук. Ударился о каменные плиты — короткий, звонкий звук, который разбил тишину. Но бокал не разбился. Он просто покатился, описывая неровные круги, отдаляясь от них, звеня всё тише, пока не замер где-то в темноте, за перилами или у стены — они не видели. Фоэльх не обратил внимания. Руки уже лежали на её плечах, мягкие, настойчивые, разворачивая её к себе. Он взял её за руку. Так, как брал в детстве, когда водил по дворцу, показывая тронный зал, сады, сокровищницу.  — Идём, — сказал он. И повёл. С террасы — в покои. Медленно, словно в танце, которому её никогда не учили, но тело почему-то знало движения. Её ноги ступали почти бесшумно — босиком? Когда она сбросила туфли? Свеча догорала, и комната утопала в полумраке, где тени становятся объёмнее, а лица — мягче. Или страшнее. Император подвёл её к постели. Лаимир знала эту постель — огромное ложе из тёмного дерева, с балдахином из тяжёлого бархата, где она иногда спала в детстве, когда снились кошмары, и отец разрешал ей остаться. Он остановился, всё ещё держа её за руку. Посмотрел на неё — сверху вниз. — Сядь, — сказал он негромко. Она села. Послушная принцесса всегда делает то, что велит император. Край кровати прогнулся под её весом, и шёлк платья зашуршал, как змеиная кожа. Лаимир смотрела в пол, на тёмные доски, на свои босые ступни, на подол, который она машинально одёрнула, прикрывая ноги. Фоэльх встал за её спиной. Его пальцы коснулись её волос, и начал медленно, терпеливо расплетать. Он не торопился. Его пальцы двигались плавно, сноровисто — будто он делал это много раз. Может быть, когда-то так и было. — Ты помнишь, — сказал он тихо, — какие ленты ты выбирала раньше? Ты любила зелёные. Как твои глаза. Лаимир молчала. Глаза её защипало, но она не плакала. Принцесса не может плакать. Лента упала на пол, вторая. Пальцы Фоэльха ныряли в её волосы, распутывая пряди, разделяя их, гладя. Одна коса распалась. Потом вторая. Волосы Лаимир рассыпались по плечам — чёрные, густые, блестящие даже в полумраке. Фоэльх, наклонившись, вдохнул её запах снова — глубоко, жадно, как умирающий от жажды. Его пальцы зарылись в её волосы полностью, перебирая пряди, пропуская их сквозь пальцы, заплетая вновь — и расплетая. Просто чтобы касаться. Просто чтобы чувствовать. Он не будет торопится. Его принцесса должна чувствовать себя комфортно. Лаимир сидела неподвижно, как статуя. Её руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Взгляд был устремлён в одну точку — на дверь. Выход был рядом. Несколько шагов. Но она не могла их сделать. Лаимир послушная принцесса, а принцессы не убегают от своих обязанностей.  Фоэльх заплёл новую косу — свободную, какую носят придворные, а не принцессы. И когда закончил, его пальцы скользнули по её плечу, по шее, замерли на ключице. — Вот так, — прошептал он. — Теперь ты снова моя девочка. Он обошёл постель, сел рядом. Взял её за подбородок, повернул к себе. В его глазах горел огонь. Не тот, который она видела на советах — холодный, расчётливый, а тёмный, жаркий, жадный. — Ты готова? — спросил он. Луна, словно застигнутая врасплох, скользнула за тучный занавес, и комната погрузилась в вязкую, осязаемую темноту. Фоэльх сидел рядом с ней на краю постели. Она не отодвинулась. Не сказала ни слова. Хорошая девочка. Послушная. Он вырастил её именно такой — знающей: слова отца не подлежат толкованию, а приказы — ни сомнению, ни сопротивлению. Его длинные пальцы, унизанные кольцами, медленно начали развязывать шнуровку ее платья. Лента скользнула сквозь петли, открывая белую ткань нижней сорочки. Фоэльх не торопился. Каждое движение было выверенным, и с каждым развязанным узлом реальность становилась проще. Чище. Правильнее. — Только так, — прошептал он, и голос его был ровным, спокойным.  Фоэльх не оправдывался — ни перед ней, ни перед богами, ни перед своей совестью. Император констатировал факт. Платье медленно сползало с её плеч, открывая бледную кожу, тонкие ключицы… всё это его.  Он думал об эсшайском принце. О его грязных руках, о его жидких волосах, о его глупой улыбке, которой тот улыбался придворным дамам. Этот эльф прикасался бы к ней. Входил в неё. Оставлял в ней своё семя, своё грязное, вражеское семя, которое прорастёт ублюдком с разбавленной кровью. Метис среди эльфов. Выродком. Слабым, сомневающимся, который в нужный момент не сможет поднять меч, потому что вместо имперской стали в его жилах будет течь эсшайская вода. Нет. Этого не случится. Чистокровная лесная династия не прервется так. Шнуровка закончилась. Платье повисло на её плечах, держась только на его молчаливом разрешении. Фоэльх стянул ткань вниз — медленно, почти не касаясь её кожи, только кончиками пальцев. Он не торопился, хоотел запомнить каждое мгновение.  — Я делаю это ради тебя, — сказал он, хотя она не спрашивала. — Ради империи. Ради всего, что мы построили. Она была такой хрупкой. Такой красивой. Такой нужной. Если бы существовал другой выход, он бы нашёл его. Фоэльх перебрал все варианты — десятки, сотни, тысячи. Союз через сына? Фэнуэль мертва. Отменить брак? Он потеряет больше, чем получит. Убить жениха? Тоже самое. Нет. Единственный способ сохранить контроль — взять его в свои руки. Буквально. Только так он сможет быть спокоен за империю. Потому что ребёнок, который родится от этой ночи, будет чистым. Его кровь, его разум, его воля — в маленьком теле, которое он воспитает сам, без чужих влияний, без шепота советников, без гнилых эсшайских сказок о свободе. Ребёнок будет его копией — холодным, расчётливым, безжалостным. Истинным королем. Не тем, кто просит, а тем, кто берёт.  Фоэльх наклонился, коснулся губами её плеча. Кожа была прохладной, гладкой, пахла теми же травами, что и волосы. Он задержался на мгновение, вдыхая этот запах, запоминая его. Потом выпрямился. — Ты не представляешь, — сказал он тихо, — как много ты значишь для меня. В полумраке глаза Лаимир блестели — тёмные, огромные, полные того, что он предпочёл не замечать. Неважно. Всё неважно. Важна только цель. Только власть.  — Всё будет хорошо, — сказал он, и поверил в это, потому что иначе — зачем всё это? Всё правильно. Всё верно. Боги не вмешались — значит, они согласны. Или их нет. Или им всё равно. Фоэльху было плевать. Он знал одно: после этой ночи империя будет в безопасности. Император положил её на спину. Медленно, без резких движений — как кладут на алтарь драгоценную жертву, которую не хотят повредить. Шёлк простыней скользнул под её телом, холодный, гладкий, как и её кожа. Волосы разметались по подушке они казались корнями, которые врастали в этот ложе, в эту жизнь, которую он создал для неё. Фоэльх навис сверху, опираясь на локти, не касаясь — пока только взглядом. Он хотел видеть её лицо, весь ужас, всю покорность, всю правду, которая там пряталась. Никаких безликих поз. Никаких «отвернись и терпи». Он не был насильником, который берёт в темноте. Он был императором, который принимает то, что принадлежит ему по праву. Глаза в глаза. Её тёмные, влажные ресницы дрожали, но она не закрывала их. Отец воспитал её смотреть на него, когда он говорит. Слушать, когда он приказывает. Принимать, когда он дарит. Теперь он дарил себя. Одежда её уже исчезла — сорочка лежала где-то у подножия постели, скомканная, бесполезная, смешавшись с шёлком платья, лентами от кос, тонким бельём, которое он даже не заметил. Осталась только она — беззащитная, открытая, преданная. Тонкие ключицы, бледная кожа, шея, на которой билась жилка — быстро, испуганно, как птичка в золотой клетке. Рука скользнула по её коже. Медленно. От плеча — к шее, от шеи — к ключице. Коснулся её груди. Лаимир невольно вздрогнула всем телом. Рот приоткрылся, ловя воздух, и в тишине комнаты этот вдох прозвучал как первый крик новорождённого. Фоэльх не убрал руку, он обвёл грудь — медленно, изучающе, как картограф, наносящий границы новых земель. Она не сопротивлялась. Хорошая принцесса. Фоэльх смотрел в её глаза, такие же, как у него. Глубокие, способные на многое — и на любовь, и на ненависть, и на предательство. Мысль резанула, оставляя за собой тонкую полосу крови на сознании. А может ли и она предать его? Император замер на мгновение. Пальцы остановились на её ребрах — там, где кожа тоньше, а сердце бьётся ближе к поверхности. Он чувствовал его — быстрое, испуганное. Оно не врало. Сердце не умеет врать. Может ли она? Нет. Он отбросил мысль, как гадюку, которая случайно заползла в покои. Лаимир была его — самой верной, самой послушной, самой любимой. Он вырастил её. Он вложил в неё всё, что знал сам: страх перед предательством, отвращение к слабости, жажду контроля. Она не убежит. Никогда не убежит. Потому что бежать некуда. Империя — это он.  Губы коснулись её лба, благословение, которым жрец отмечает жертву перед закланием. Он отстранился, чтобы видеть её всю — от растрёпанных волос до босых ступней, которые сжимались от напряжения. Она лежала перед ним, как подарок, который он сам себе преподнёс. Как награда за годы борьбы, за ночи без сна, за кровь, которую он пролил — свою и чужую. Он заслужил это. Империя заслужила это. Фоэльх провёл рукой по её животу — плоскому, гладкому, пустому пока. Но скоро. Очень скоро здесь начнётся новая жизнь. Его дыхание в маленьком теле, которое будет расти, питаясь её кровью, её теплом, его волей. Он вернулся к груди, начал медленно поглаживать, круговыми движениями, большим пальцем проводя по чувствительному соску. Пальцы слегка сжимали мягкую плоть, приподнимая её, словно взвешивая ценность. Затем он перешёл ко второй груди, повторяя те же ласки — методично, с уважением, которое в его сознании оправдывало всё. Ладонь опустилась вниз, император поглаживал нежную кожу там, где нога переходила в более интимную область — длинными, медленными движениями вверх и вниз. Каждый раз его пальцы подходили всё ближе к центру, но не касались его напрямую. Он ласкал внутреннюю поверхность обоих бёдер поочерёдно, слегка раздвигая их, чтобы лучше видеть её самую важную часть тела. Иногда он сжимал плоть бедра, чувствуя под пальцами упругость, затем возвращался к нежным круговым движениям, поднимаясь всё выше. — Расслабься для меня, — приказал он мягко. — Это для твоего же блага. Мои руки знают, как подготовить тебя. Фоэльх чувствовал, как его собственное тело реагирует под одеждой, но держал контроль — это был не порыв страсти, а акт сохранения династии. Он наклонился, его лицо уткнулось в её волосы у виска. Глубокий вдох — и запах заполнил его лёгкие. Волосы обвивались вокруг его пальцев, цеплялись за кольца, когда он сжимал пряди, прижимая их к своему лицу, словно хотел впитать её целиком. Его губы наконец нашли один сосок. Втянул его в рот, язык кружил вокруг чувствительного бугорка, зубы слегка задевали, вырывая всхлипы с губ Лаимир. Другая рука продолжила ласкать вторую грудь: пальцы щипали сосок, вытягивали его, крутили с нарастающей интенсивностью. Фоэльх чередовал — то нежные поцелуи и облизывания, то более жадное втягивая. Он зарвался лицом в её волосы между ласками. Запах усиливал его возбуждение, заставляя двигаться настойчивее. Соски затвердели под его вниманием, покраснели, стали влажными от слюны. Император не мог насытиться видом, ощущением, вкусом этой груди, созданной именно для него, именно им. Когда тело принцессы отреагировало невольной дрожью, Фоэльх решил подготовить её дальше. Два пальца коснулись внешних складок, поглаживая их, размазывая всё-таки появившуюся, естественную влагу. Он не спешил. Один палец медленно вошёл в тесное тепло, чувствуя, как стенки обхватывают его. Фоэльх двигал им осторожно, круговыми движениями, мысленно отметил — не невинна. Чтож, он выяснит почему, но позже. Второй палец присоединился, проникая глубже, сгибаясь в поисках чувствительной точки внутри. Он трахал её пальцами ритмично, уткнувшись в её упоительные волосы. Первый контакт — когда он погрузился в неё до конца, когда почувствовал, как её внутренние мышцы сжались в бессознательном, животном спазме, — оказался тем, чего он не испытывал никогда. Фоэльх замер. Ощущение было… неописуемым. Ни одна из жён. Ни одна из фавориток. Ни одно тело, которое он брал властью или покупал за золото, не дарило ему этого. Этого благоговейного, почти священного удовольствия, которое поднималось откуда-то из самого низа позвоночника, растекалось по венам, заполняло лёгкие, заставляло сердце биться в щемящем ритме. Лаимир была идеальна. Она не дышала — он чувствовал, как её грудная клетка замерла, как будто она боялась, что даже вздох может что-то изменить. Она не двигалась, не плакала, не просила остановиться. Умница. Только смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался лунный свет — или её собственный ужас. Фоэльху было всё равно. Он видел в этих глазах только себя. Своё отражение, свою суть, свою победу. Она — его частица. Его кровь от крови. И сейчас, когда его плоть была внутри её плоти, он чувствовал это со всей отчётливостью, на которую был способен его изломанный, иссушенный веками разум. Он вернулся домой. В то единственное место, где ему тепло. В неё. Фоэльх начал двигаться, медленно, размеренно. Каждый толчок был утверждением: я здесь, я существую, я владею. Каждое движение — доказательством того, что он не сошёл с ума, что его план — единственно верный, что все эти годы страха, недоверия, бессонных ночей, когда он вслушивался в шорохи за дверью, ожидая убийц — всё это было не зря. Он защищает империю. Защищает. Его бёдра ударялись о её, и в этом ритме было что-то до ужаса правильное. Только он и она, только власть и покорность. Только семя, которое должно упасть в подготовленную почву, чтобы дать росток. Фоэльх закрыл глаза на мгновение — и увидел. Не эту комнату, не эту постель, не лицо дочери, искажённое усилием не чувствовать. Он увидел будущее. Ребёнка с его глазами, с его безжалостной хваткой. Маленький венец на тёмных волосах. Маленькие ножки, которые топчут эсшайские знамёна. Он открыл глаза. Лаимир смотрела на него. Её губы слегка дрожали, но она не произнесла ни звука. Хорошая девочка. Послушная. Он погладил её по щеке — грубо, почти небрежно, потому что нежность уже не нужна. — Ты чувствуешь? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, чужим. — Чувствуешь, как всё становится на свои места? Лаимир не ответила. Фоэльх и не ждал. Он ускорился. Теперь в его движениях появилась жёсткость, почти жестокость — та, что копилась веками. Жестокость скульптора, высекающего из мрамора шедевр.  Император чувствовал, как удовольствие нарастает — не только физическое, хотя оно было острым, болезненным в своей полноте. Но главное удовольствие было другим. Моральным. Душевным. Успокоением эльфа, который наконец-то сделал то, что должен был сделать. Всё идёт по плану. — Ты — всё, что у меня есть. Он не лгал, так он чувствовал. В этом безумном, больном, вывернутом наизнанку мире, где каждый придворный был предателем, каждый союзник — врагом, каждая тень — убийцей, она оставалась единственной неподдельной реальностью. Единственной вещью, которую он не купил, не украл, не отнял силой. Он создал её для себя, для этой цели, сам того не зная. Фоэльх кончил неожиданно для себя — резко, глубоко, чувствуя, как каждое сокращение его тела посылает семя туда, куда оно должно попасть. В её чрево. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как его тело медленно отпускает напряжение. Не покидая её тела, он сделал еще один толчок, хотел, чтобы она чувствовала его, помнила, принимала. Провёл рукой по её волосам, спутанным, влажным от пота. — Всё хорошо, — сказал он, ни к кому не обращаясь. Поцеловал её в уголок губ — почти по-отечески, нежно. Положил руку на её живот, туда, где только что оставил частицу себя. Где скоро начнётся новая жизнь.

***

Пять ночей император вызывал Лаимир к себе. После первого раза она не сопротивлялась — не пыталась убежать, не кричала, не просила пощады. Только смотрела на него глазами, в которых постепенно угасало что-то важное. Жизнь? Любовь? Иллюзия того, что она что-то значит? Фоэльху было всё равно. Он получал её тело, её покорность. Каждую ночь он входил в неё, и каждую ночь чувствовал, как её внутренняя пустота заполняется его семенем.  На шестую ночь она сбежала. Эсшайский щенок, который всю неделю бродил по дворцу, как потерянный телёнок, набрался смелости только под конец. Кто-то помог им. Кто-то открыл дверь, заговорил зубы страже, подготовил лошадей. Еще и Элимир забрали с собой. Фоэльх знал, что найдёт предателя, но позже, не сейчас. Сейчас он стоял у окна её комнаты, смотрел на пустую постель и улыбался. Чтож, пусть бежит. Пусть бежит — далеко, в Эсшай, в холодные леса, пусть примут её с распростёртыми объятиями. Пусть думает, что спаслась. Пусть верит, что оставила кошмар позади. Пусть живёт в иллюзии, что у неё есть выбор. Главное он уже сделал. Пять ночей. Пять раз он оставлял в ней своё семя. Он изучил её. Её цикл, её температуру, её реакцию. Он выбрал идеальные дни — те, когда шанс на зачатие был максимальным. Он не полагался на случай. Фоэльх никогда не полагался на случай. Он был уверен — или почти уверен, — что зачал в ней ребёнка. Оставалось только ждать. Месяц. Два. Пока её живот не округлится, пока эсшайские лекари не подтвердят то, что он уже знал. А они подтвердят. Ребёнок будет его. Не эсшайского принца, не какого-то случайного любовника, не выродка от чужой крови. Его. Императора. Истинного правителя Ро'од. Мальчик или девочка — неважно. Важно только то, что в жилах этого ребёнка будет течь чистейшая кровь, кровь, которую он сам выбрал, сам сохранил, сам продолжил. Он заберёт ребёнка себе. Как только дитя родится, он прикажет привезти его в империю. Младенца, который ещё не знает, кто он. Который будет смотреть на него своими глазами — его глазами — и тянуть маленькие ручки к его лицу. Фоэльх воспитает его сам. Без постороннего влияния, без эсшайских сказок, без матери, которая нашепчет ему о любви. Ребёнок будет знать только императора. Только власть, которую нужно удерживать любой ценой. А с ней… Фоэльх отошёл от окна, провёл пальцем по подоконнику — тонкий слой пыли остался на кончиках. Он стряхнул её, даже не взглянув. С ней будет другой разговор.