Ещё одна

Поппи сидела на руках Прототипа. Она даже не пыталась вырваться — какой в этом смысл? Все её союзники, кроме Джиблета, мертвы. Она видела, как они умирали один за другим: Кисси Мисси ,Доуи,Дог Дей... Воспоминания обжигали изнутри, но слёз уже не осталось — только пустая, выжженная тоска. Ей некому помочь. Никто не придёт. Никто даже не знает, где она сейчас. Она просто смирилась. Не смирилась по-настоящему, нет — внутри всё ещё кипела глухая злоба и отвращение. Но тело больше не сопротивлялось. Руки безвольно висели вдоль туловища, голова слегка запрокинулась назад. Она смотрела в потолок, туда, где темнота смыкалась с прогнившими балками, и думала только об одном: «Сейчас меня снова запрут в кейсе». Снова эта тесная, вонючая темнота. Снова часы, дни, недели без света и движения — только её собственные мысли, пожирающие её заживо. «Даже если буду умолять не делать этого, он не послушает», — пронеслось в голове. — «Он никогда не слушал. А если и слушал, то слышал только то, что хотел». Прототип шагал вперёд тяжёлой, размеренной походкой. Металлические части его тела тихо поскрипывали при каждом движении. Он никуда не спешил — зачем? Добыча в руках, бежать некуда, прятаться негде. Вход в логово постепенно приближался. Поппи заметила массивную железную дверь, укреплённую несколькими слоями баррикад: грубо сваренные листы металла, бетонные блоки, куски арматуры. Всё выглядело так, будто здесь готовились к осаде. «Наверное, чтобы другие мелкие игрушки не лезли куда не стоит», — подумала Поппи. Она знала, что творится на фабрике. По ночам те, кто помельче и поголоднее, выходят на охоту. А в логове Прототипа… в логове было самое тёплое место. И самое страшное. Прототип отодвинул тяжёлую задвижку одним движением — металл жалобно скрипнул, поддаваясь грубой силе. Дверь со скрежетом отворилась внутрь, открывая тёмный провал. Прототип шагнул за порог, и темнота поглотила их обоих. Он так же размеренно закрыл дверь за собой. Лязг. Щелчок засова. Тишина. А затем запахи. Они ударили в нос мгновенно — плотные, липкие, почти осязаемые. Гниль. Ржавчина. Старая, давно запёкшаяся кровь, смешанная с чем-то сладковатым и тошнотворным. Ещё несколько отвратительных ароматов, которые Поппи не могла описать — слишком мерзких, слишком чуждых. Создавалось ощущение, что здесь не просто гниют вещи. Здесь гниют сами воспоминания. Но сквозь всю эту вонь пробивался странный, слабый, будто пригоревший запах лаванды. Искусственной, дешёвой лаванды — из тех, что раньше добавляли в детские подушки, чтобы ребёнок спал спокойнее. «Зачем здесь лаванда?» — мелькнула бессвязная мысль. — «Чтобы перебить запах или… чтобы заглушить что-то другое?» Поппи не успела додумать. Прототип поставил её на стол — холодный, металлический, с какими-то углублениями и непонятными рычагами по краям. Её ноги глухо стукнули о поверхность, но она даже не пошевелилась. Не попыталась встать, убежать, ударить. Только безвольно повернула голову. Прототип слегка отошёл. Всего на пару шагов. Теперь она видела его целиком — эту огромную, сгорбленную фигуру. В некоторых местах обгоревшую и в копоти.Его голова была склонена набок, как у пса, который прислушивается к хозяину. Один глаз тускло светился в темноте — они бесцельно блуждали по комнате, пока не остановились на ней. На Поппи. Прототип подал голос. Каждое слово сплеталось из чужих, не принадлежащих ему голосов — мужских, женских, детских, искажённых, будто их пропустили через старый динамик, а потом склеили заново, в случайном порядке. Поппи даже показалось на мгновение, что сквозь этот какофонический шум она услышала знакомые нотки. Голос Олли. Тот самый — мягкий, почти нежный, каким он говорил с ней в самые тёмные часы. Но Олли мёртв. Или никогда не существовал. — Поппи, — заговорил Прототип, и его голоса переливались, накладываясь друг на друга, создавая жуткое, неестественное эхо. — Наконец-то я смог тебя поймать. Ты постоянно убегала… пряталась… играла со мной в прятки. Теперь уже никто не помешает нам быть в нашем раю. Быть семьёй. Он говорил это с какой-то странной нежностью, словно успокаивал испуганного ребёнка. Но в его «раю» пахло гнилью и ржавчиной, а пол под ногами хрустел чем-то, что лучше было не разглядывать. Поппи молчала. Она не удостоила его ответом. Даже не вздохнула. Только недовольно смотрела на Прототипа — исподлобья, устало, с таким выражением, будто он был надоедливой мухой, а не монстром, поймавшим её в ловушку. По большей части она просто не слушала его. Его слова разбивались о её апатию, как волны о каменную стену, и уходили в никуда, не оставляя следа. Ей было всё равно, что он говорит. Она слышала это уже тысячу раз. «Семья», «рай», «навсегда» — пустые, выпотрошенные слова, за которыми стояло только одно: её новое заточение. Прототип снова зашевелился. Его массивная фигура развернулась и медленно, почти грациозно для такой груды металла и плоти, двинулась во тьму. Поппи машинально проследила за ним взглядом. Её глаза уже немного привыкли к полумраку — достаточно, чтобы видеть, как он шагает между груд хлама, как его силуэт то исчезает, то снова проступает из черноты. Он что-то искал. — Я хочу познакомить тебя с моими друзьями, — снова раздался его многоголосый шёпот из темноты. Поппи не ответила. Только крепче сжала пальцы на краю стола. Прототип вернулся. В его руке было что-то небольшое, грязное, тёмное. Он держал это с осторожностью, почти нежностью — как ребёнок держит сломанную, но всё ещё любимую игрушку. Он вышел на тусклый свет, и Поппи наконец разглядела, что это. Игрушка. Нет — не игрушка. Сборная, чудовищная поделка. Она была сшита из разных частей, словно кто-то решил собрать существо из того, что осталось после большой бойни. Голова КэтБи — знакомый кошачий череп, только теперь покрытый трещинами и бурыми разводами. Тело Бонзо Банни — когда-то мягкого и пушистого, а теперь грязного, пропахшего смертью. К одной руке была пришита лапа Буги-Бота — зелёная, местами облезлая. Другая рука была Брона— красно жолтая и покрытая кровью . И глаза. Человеческие глаза. Они были живыми. Настоящими. Мокро блестели в темноте и бегали — бешено, хаотично, совершенно независимо друг от друга. Один смотрел в потолок. Другой — в стену. Потом оба дёрнулись и уставились на Поппи, одновременно и осознанно, и совершенно безумно. Она смотрела на неё. Он смотрел на неё. Прототип поставил это нечто на стол — прямо перед Поппи. Игрушка зашаталась, не удержала равновесия и завалилась на бок, но продолжала пялиться, продолжала дёргать глазами из стороны в сторону. — Это Престон, — представил Прототип. Он аккуратно поправил упавшую игрушку, поставил её ровно, мягко придержал за плечи. — Ты помнишь Престона, правда? Он был… биологом . Всегда таким добрым ко мне. А теперь он навсегда со мной. С нами. Поппи молчала. Её лицо не выражало ничего, но внутри всё переворачивалось. Она поняла. Эти живые, бегающие глаза, и полнустью окрававленое тело . Престон был внутри. Он всё ещё был там. В этом месиве из пластика, ткани и плоти. Он осознавал себя. Но не мог говорить. Не мог двигаться. Только смотреть. Бесконечно, без остановки смотреть в разные стороны и чувствовать, как его пальцы — чужие, пришитые — не слушаются. Поппи медленно отвела взгляд. Потому что если бы она продолжила смотреть в эти человеческие глаза, то, кажется, закричала бы. Прототип за ними наблюдал. Он стоял неподвижно, чуть склонив голову набок, и смотрел, как Поппи разглядывает его творение. В тусклом красном свечении его глаз нельзя было прочитать эмоций — только холодное, терпеливое внимание. Он ждал. Оценивал реакцию. Затем он медленно протянул руку, взял Престона за плечи и пододвинул игрушку ближе к Поппи. Совсем близко. Теперь разделяло всего несколько сантиметров. Поппи почувствовала запах старой крови и дешёвой пластмассы, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным. Прототип снова заговорил. Его голоса переливались, накладываясь друг на друга, создавая жуткую какофонию. — Прости, Поппи. Престон немного молчалив. — В этих словах слышалась странная, почти извиняющаяся нотка. — Я сделал так, что он не говорит и не двигается. Он прекрасный слушатель. Никогда не перебивает и не задаёт лишних вопросов. Так ведь, Престон? Прототип медленно наклонил голову к игрушке. Престон продолжал смотреть на него. Его живые человеческие глаза бешено бегали — вверх, вниз, в стороны, снова вверх — пока наконец не остановились на лице Прототипа. Один глаз смотрел прямо. Второй — чуть левее, будто косил. Игрушка молчала. Медленно, едва заметно, его голова дрогнула. Поппи показалось, что это случайность — просто шатается неуклюжая поделка. Но потом движение повторилось. Короткое, судорожное. Кивок. Или попытка кивка. Престон попытался ответить. Прототип, кажется, заметил это. Его голова чуть повернулась, глаза на мгновение ярче вспыхнули. Он не произнёс ни слова, но что-то в его позе изменилось — удовлетворение? Или, наоборот, раздражение от того, что игрушка всё ещё пытается быть собой? — Ну ладно, — наконец произнёс он, выпрямляясь. Его многоголосый шёпот прозвучал почти устало. — Думаю, мне стоит привести и нашего второго друга. Вы уже, думаю, знакомы с ним. Прототип развернулся и снова ушёл во тьму. Его шаги звучали глухо, удаляясь всё дальше и дальше, пока не растворились в полной тишине. Поппи осталась одна. Одна с Престоном. Она медленно повернула голову и посмотрела на игрушку. Игрушка смотрела на неё в ответ. Две пары глаз встретились в полумраке — один кукольный, неподвижные, другие живые, безумные, мечущиеся. Поппи сглотнула. — Престон? — тихо позвала она. Её голос звучал хрипло, неуверенно — впервые за долгое время она говорила не с Прототипом и не с самой собой. — Вы меня… слышите? Престон смотрел на неё. Оба его глаза наконец-то замерли. Перестали бегать. Перестали дёргаться. Они уставились прямо на Поппи — осознанно, почти умоляюще. А затем игрушка дёрнулась. Это было не падение и не случайное смещение. Это была попытка. Настоящая, отчаянная попытка подать знак. Голова Престона чуть наклонилась вперёд. Его глаз — тот, что смотрел на Поппи — широко раскрылся, будто он хотел сказать что-то важное. Он пытался ответить. Глазами. Единственным, что у него осталось. Поппи прикусила губу. Она не знала, что он хотел ей сказать. «Помоги»? «Убей меня»? «Беги»? Но в одном она была уверена: Престон был здесь. Настоящий Престон. Запертый внутри этого месива из игрушек, он всё ещё существовал. И он её умолял. О чём? Поппи не успела подумать. Потому что из темноты снова послышались тяжёлые шаги. Прототип возвращался. И он был не один. Поппи почувствовала приближающийся запах раньше, чем увидела его обладателя. Сначала он был едва уловимым — тонкая, приторная нотка, пробивающаяся сквозь вонь гнили и ржавчины. Сожжённая лаванда. Та самая, что уже встречалась ей при входе в логово, только теперь во много раз сильнее, плотнее, почти осязаемая. Запах обугленной плоти, смешанный с искусственной сладостью детской косметики. Это был тот аромат, который невозможно забыть. И невозможно привыкнуть к нему. Поппи задержала дыхание. Из темноты выступила массивная фигура Прототипа. Он шёл медленно, осторожно, будто нёс что-то бесконечно хрупкое и дорогое. В его руках — точнее, в нескольких конечностях сразу — покоилось тело. Большое, тяжёлое, безжизненно обвисшее. КэтНап. Но не тот КэтНап, которого она помнила. Не тот огромный фиолетовый силуэт, что нависал над ней в Доме радости, не тот монстр, что преследовал её по коридорам игровой зоны. Это был труп. Обгоревший труп. Мех местами обуглился до черноты, местами съёжился, открывая розоватую, неестественно гладкую кожу под ним. Лапы свисали плетьми, когти царапали пол, оставляя тихий, леденящий скрежет. Морда — та, что когда-то могла улыбаться и щуриться — теперь представляла собой застывшую маску. Глаза были просто двумя орбитами без этих белых зрачков Прототип поставил тело перед столом. Оно закачалось, неуклюже заваливаясь вперёд, и Прототипу пришлось придержать его — мягко, почти нежно — одной рукой за плечо, чтобы труп не рухнул на пол. Другой рукой он поправил голову КэтНапа, придав ей положение, которое сам счёл правильным. — Как вы понимаете, — заговорил Прототип, и его многоголосый шёпот наполнил комнату, — это КэтНап. Но я называю его Теодор. Ведь он и был Теодором! Тем самым мальчиком, который верил в меня. Который рисовал солнце и звал меня ангелом. Он сделал паузу. Посмотрел на тело с какой-то странной, почти болезненной нежностью. — И теперь мы все вместе! — голоса Прототипа стали громче, радостнее, словно он объявлял о долгожданном празднике. — Теодор, ты рад? А ты, Престон? Престон смотрел на Прототипа. Тихим, бегающим, безумным взглядом своих живых человеческих глаз. Его голова чуть дёрнулась — может быть, попытка кивнуть, может быть, спазм. Сил разобрать не было. Поппи видела только, как в полумраке блестят эти мокрые, бегающие зрачки. Поппи… Она не могла пошевелиться. Её тело словно одеревенело. Руки вцепились в край платья так сильно, что послышался слабый хруст фарфора. Она смотрела на происходящее и не могла поверить своим глазам. Что происходит? Зачем всё это? Она ненавидела Прототипа — ненавидела его так, как можно ненавидеть только того, кто отнял у тебя всё. Но сейчас к ненависти примешивалось что-то новое, липкое, тошнотворное. Омерзение. Не к тому, что он убивал. Не к тому, что он заточил её. А к тому, как он это делал. Смотреть, как бывший учёный страдает в теле игрушки — беспомощный, живой, запертый внутри собственного тела — было невыносимо. Но видеть, как Прототип гладит труп КэтНапа, как он поправляет ему голову, как он говорит с ним о «семье» и «рае» — это было за гранью. Поппи чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Прототип сидел на корточках перед телом и что-то тихо говорил ему. Не для неё. Для себя. Или для Теодора. Или просто потому, что не мог молчать. Он водил металлическими пальцами по обгоревшей морде, повторяя: — Ты не бойся, Теодор. Теперь всё хорошо. Теперь мы вместе. Навсегда. Я позабочусь о тебе. Поппи отвернулась. Она не могла на это смотреть. Но звуки — тихие, ласковые, ломающиеся на чужих голосах — она всё равно слышала. Поппи была зла. Она смотрела на Прототипа широко раскрытыми глазами, и в её взгляде смешалось всё: ненависть, отвращение, страх и какое-то глухое, бессильное бешенство. Она наконец-то увидела весь этот ужас целиком — не фрагментами, не намёками, а во всей его чудовищной, извращённой красе. Комнату, где живые разговаривают с мёртвыми. Где учёного превратили в игрушку-слушателя. Где палач называет себя братом. И где её ждёт та же участь. Она смотрела и не могла отвести взгляд. В голове пульсировала одна мысль, тяжёлая, как камень: «Он безумен. По-настоящему безумен. Не жесток, не зол, не расчётлив — просто сломан». Прототип тем временем отошёл от тела КэтНапа. Он аккуратно отпустил труп, проверил, устойчиво ли тот стоит, и только потом повернулся к Поппи. Его массивная фигура двинулась в её сторону — бесшумно, почти скользя по полу. Поппи не заметила его приближения. Она ушла в себя, глубоко в свои мысли, пытаясь переварить увиденное. Её взгляд застыл, зрачки расширились, дыхание стало поверхностным и частым. Она была здесь физически, но разумом — где-то далеко, в безопасном месте, куда не доходил запах гнили и лаванды. Поэтому когда металлические пальцы сомкнулись на её талии, она вздрогнула всем телом. Прототип поднял её на руки. Поппи вскрикнула — резко, коротко, почти по-звериному. Этот крик вырвался сам собой, не контролируемый разумом. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуться, но руки Прототипа держали крепко — не больно, но непреклонно. Он поднёс её ближе к своему лицу. Глаз горел тусклым оранжевым. Из из щелей зубов во рту доносилось тихое, шипящее дыхание. — Прости, Поппи, — заговорил он, и его многоголосый шёпот звучал почти виновато. — Я не хотел тебя ломать. Не переживай. Я тебя починю. Исправлю. И сделаю лучше. Поппи перестала дёргаться. Не потому, что испугалась. А потому, что эти слова — «починю», «исправлю», «сделаю лучше» — прозвучали так буднично, так обыденно, словно речь шла о сломанном стуле или порванной игрушке. А не о ней. Не о живом существе. Прототип развернулся и понёс её через комнату. Поппи видела проплывающие мимо очертания: груды хлама, сломанные механизмы, тёмные углы, где могло скрываться что угодно. Он остановился у высокого комода — старого, рассохшегося, но всё ещё крепкого. Осторожно, почтительно, он поставил Поппи наверх. Дерево было шершавым и холодным даже сквозь ткань её платья. Она сидела на краю, бессильно свесив ноги, и смотрела на Прототипа сверху вниз. — Ну, — произнёс он, отступая на шаг. — У меня сейчас нет футляра. Так что посиди тут пока что. И Прототип ушёл. Забрав с собой труп КэтНапа. Он подхватил тело — легко, будто тряпичную куклу — и скрылся с ним в темноте. Скрежет когтей по полу затих где-то вдалеке. Затем хлопнула дверь. И снова наступила тишина. Поппи осталась одна. Престон сидел на столе — там, где его оставил Прототип. Его живые глаза продолжали бегать из стороны в сторону, иногда замирая на Поппи, иногда на пустом месте. Он не двигался. Не издавал ни звука. Только беззвучно открывал и закрывал рот. Поппи медленно повернула голову, оглядываясь. Она была на комоде, достаточно высоко, чтобы видеть большую часть комнаты. Стены терялись в полумраке, но один из углов был освещён — тусклым, дрожащим светом, источник которого она не могла разглядеть. И на этой стене… рисунки. Много рисунков. Они были приклеены — кое-где скотчем, кое-где просто воткнуты в щели между досками. Некоторые висели криво, другие были порваны и снова склеены, перекошенные, с наложенными друг на друга краями. Все они были старыми — выцветшие краски, пожелтевшая бумага, засохшие капли чего-то тёмного по углам. Поппи прищурилась. На каждом из рисунков были человечки. Неуклюжие, детские, нарисованные нетвёрдой рукой — то ли рукой ребёнка, то ли рукой того, кто никогда не умел рисовать. Палочки вместо рук, круги вместо голов. Но каждый из них был раскрашен — ярко, неаккуратно, выходя за контуры. Фиолетовый. Красный. Чёрный. Синий. Поппи узнала их. На одном рисунке три маленьких человечка — чёрный, красный и фиолетовый — стояли вокруг одного большого синего. Сверху корявыми буквами было выведено: «моя семья». Поппи перевела взгляд на другой. Здесь было всего двое: чёрный человечек и фиолетовый, с пририсованными ушами и хвостом. Они держались за руки, а над ними красовалась надпись: «мой лучший друг Теодор». Сердце Поппи пропустило удар. Теодор. Это же… КэтНап. Её взгляд заметался по стене. Красный человечек — с нарисованными волосами, в платье. Это была она. Синий — большой, с квадратными плечами, возможно Престон. Чёрный — тень, безликий силуэт, который держался чуть поодаль или, наоборот, в центре. Сам Прототип. Она принялась разглядывать остальные рисунки. Их было много — десятки. На некоторых человечки просто стояли рядом. На других — играли, рисовали, пили чай за неуклюжим столом. Один рисунок был почти полностью чёрным, только в углу виднелась крошечная фиолетовая точка и надпись: «Теодор заблудился. Я найду». Поппи заметила, что многие рисунки были порваны. Аккуратно порваны — не случайно, а с какой-то яростью. По диагонали, пополам, на куски. А потом так же аккуратно склеены. Кое-где скотч накладывался на скотч, перекрывая старые разрывы. Некоторые рисунки были склеены неправильно — половинки не совпадали, фигурки распадались пополам, но их всё равно прилепили к стене. Он рвал их в приступе ярости. А потом собирал обратно, по кусочкам. «Потому что без них — невыносимо», — вдруг поняла Поппи. Прототип рисовал это для себя. Это была не попытка кого-то обмануть или убедить. Это был его маленький мир. Идеальная семья, какой она не существовала в реальности. И каждый раз, когда реальность вторгалась в этот мир напоминанием о том, что всё иначе, рвал её на части. А потом собирал заново. Потому что без этого мира… оставалась только пустота. Поппи смотрела на стену, и злость в ней понемногу смешивалась с чем-то ещё. Не с жалостью. Ни в коем случае. С чем-то более сложным. Более тёмным. Она поняла, что эти рисунки — единственное, что по-настоящему показывает, кто такой Прототип. Не монстр. Не стратег. Не жестокий бог игрушек. А просто безумный, сломленный ребёнок, который нарисовал себя семью на бумаге. И теперь пытается вырезать её из плоти, крови и пластика. Поппи медленно отвела взгляд от стены. И посмотрела на Престона. Престон смотрел на неё в ответ. Его живые человеческие глаза — влажные, бегающие, безумные — вдруг на мгновение замерли. И в них, среди всего этого ужаса, Поппи показалось, что она видит что-то похожее на понимание. Он тоже это видел. Эти рисунки. Эту комнату. Эту «заботу». Он жил среди этого всё то время, пока она сидела в своём кейсе. И он всё ещё был здесь. Всё ещё существовал. Запертый внутри игрушки, которая даже не могла закрыть глаза. Поппи отвернулась. И снова уставилась на стену, полную порванных, склеенных, безумных рисунков. «Моя семья», — шептала краска на бумаге. «Мой лучший друг», — вторил другой лист. Поппи сидела на комоде, сжимая край деревянной столешницы, и молчала. Потому что если бы она заговорила, то, кажется, закричала бы. Навсегда.