Softcore

Элайджа: Вечером тусовка у Эрика. Бери с собой Руффило, если не боишься. Обещаю не облизывать никого, кроме тебя.

Ноа:

Да ты, блять, издеваешься.

Элайджа: Такова моя форма любви.

За два дня до этого

«Glass Houses» завершала концерт, Ноа специально оставил её для дуэта. Элайджа влетел на сцену под грохот ударных, с улыбкой, которая могла осветить весь этот прокуренный клуб. Ноа поймал его взгляд и почувствовал, как внутри разливается что-то жаркое, живое, почти болезненное. Он ждал этого момента весь вечер. Он обнял Элайджу за плечи, продолжая петь, и тот с явным удовольствием скользнул в эти объятья — его рука легла на талию Ноа, пальцы коснулись его, оглаживая, будто случайно. Ноа знал этот жест. Помнил его в темноте танцпола, в тесноте кабинки, помнил звуком хрустящей бумаги на рабочем столе, помнил влажным жаром в том чёртовом кабинете. Припев сменился проигрышем, гитары завыли, у них было несколько секунд, пока барабаны держат ритм. Ноа притянул Элайджу к себе, носом коснувшись его щеки, и прошептал на ухо, почти не разжимая губ: — Поцелуй меня. Эта фраза, занявшая ровно один выдох, была насквозь пропитана усталостью ожидания и невозможностью игры в равнодушие. Всё или ничего — здесь и сейчас. Элайджа не раздумывал ни секунды. Его губы изогнулись в ленивой ухмылке, он поманил Ноа к себе, а потом протянул руку — не спеша, так медленно, что это казалось пыткой, — и его пальцы вцепились в ткань водолазки Ноа, пройдясь по рёбрам дразнящим движением. Ноа почувствовал, как его тело подалось вперёд само, без разрешения, доверчиво, как будто Элайджа был единственным правильным направлением в этой жизни. Он наклонился. Свет погас. Ноа нашёл губы Элайджи моментально. Поцелуй не успел заявить о себе в полной мере — остался лишь коротким соприкосновением, вдохом в чужой рот, чужим выдохом на губах. Ноа чувствовал, как Элайджа сжал его бок сильнее, как их языки встретились на секунду — быструю, острую, обжигающую. А потом он отпрянул. Словно обжёгся. Словно коснулся пламени и понял, что сгорает. Отклонился назад, разрывая контакт, чувствуя, как губы горят, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Свет включился. Они стояли в полуметре друг от друга. В глазах Элайджи не было смущения, не было вопросов — только та же манящая тьма, что и всегда. Ноа улыбнулся. Сам не понял, когда его губы растянулись в улыбку — нервную, почти истеричную, но настоящую. Элайджа улыбнулся в ответ. Элайджа переместился к Нику, — тот тут же наклонился и шутливо, демонстративно чмокнул Уитта в щёку, не выпуская гитары из рук. Жест был братским, не имеющим ничего общего с тем, что только что произошло ранее — но Ноа увидел это и его словно окатило ледяной водой. «Они всегда так дурачились», — неуверенно прозвучало в его голове. — «Раньше ты не обращал внимания. Здесь нет подтекста. Не сходи с ума». Но мысли не слушались. Они лезли в голову, как черви, поедая остатки здравого смысла. Ноа подошёл к Элайдже, продолжая петь — тот смотрел в ответ с вызовом — и вдруг пихнул его в грудь — спонтанно , почти неощутимо, но с такой злостью, что испугался себя сам, — и тут же на секунду схватил его руку, сжал пальцы, перетягивая внимание на себя. Улыбка словно прилипла к лицу. Он разорвал их секундный диалог взглядов и просто смотрел в толпу в тщетной попытке промолчать о том, о чём хотелось заорать. Элайджа посмотрел на него, усмехнулся краем губ — улыбка тут же погасла. Он не отстранился, не убрал руку. Позволил Ноа коснуться себя, позволил этому короткому, собственническому жесту повиснуть в воздухе. Ноа закончил выступление на автомате, не слыша ни себя, ни группу. Слова сами срывались с языка, а внутри всё дрожало, горело и требовало выхода. И он, подгоняемый злостью, ревностью и желанием, которое некуда было деть, не придумал ничего лучше, чем глупо хлопнуть Элайджу по заднице. Громко, демонстративно, храбрясь, словно пытаясь доказать себе и всем вокруг, что ему всё равно. Что он не сгорает заживо от унижения и неуверенности. Что они просто друзья. Он нервно перекинул микрофон из одной руки в другую, едва не уронив, и поблагодарил публику, чувствуя себя идиотом. Экзекуция была окончена. Элайджа обернулся. На его лице не было удивления — только то самое выражение, которое Ноа видел уже сотни раз: терпеливое и снисходительное, как у взрослого, что смотрит на капризного ребенка. Он усмехнулся — коротко, отрывисто, послал зрителям воздушный поцелуй — и сгрёб Ноа в охапку, прижал к себе, не давая тому вырваться. Ноа нервно обнял его в ответ, пытаясь контролировать этот странный порыв и снова чувствуя, как бешено колотится сердце — на этот раз не только его, Элайджи тоже. А потом Элайджа поцеловал его в уголок рта — смазанно, но безошибочно точно, оставляя на коже влажный след, и так открыто, что сердце споткнулось в груди. Ник, какое-то время смотревший на них максимально задумчиво, ушел со сцены первым. Ноа поплёлся следом. Он сидел на продавленном диване, сжимая в пальцах холодную банку энергетика, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где неизвестная рука нарисовала маркером кривой пенис. Во рту было сухо, он провёл языком по нижней губе и почувствовал привкус табака. Он не курил сегодня. Это был отпечаток Элайджи. Злость не отпускала. — Ну и перестрелка у вас была на сцене, — сказал Ник, стирая влажной салфеткой остатки пота с лица и не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, без намёка на провокацию. — Я думал, вы сейчас друг друга на куски разорвёте. Ноа сжал банку. Алюминий хрустнул, и он поспешно ослабил хватку, чтобы не расплескать содержимое. — Дурачились, — хрипло выдохнул он, стремясь вложить это слово все остатки своего благоразумия. — Толпа любит такое. Ник фыркнул, бросил салфетку в урну и наконец повернулся к нему. Его лицо было утомленным и каким-то уязвимым, выглядело почти детским. Ноа знал, что Ник устал не меньше, чем он, а может, и больше, потому что Ник всегда брал на себя больше, чем мог вынести. Ноа понимал, что сейчас не имел права на эти разборки. — Дурачились, — повторил Ник, и в его голосе проскользнула лёгкая насмешка. — Как мы с тобой или как Джолли с Винсом? Это большая разница. Ноа дёрнул плечом, стараясь, чтобы жест выглядел безразличным. — Скажешь тоже. — Ладно, — согласился Ник, присаживаясь на подлокотник соседнего кресла и открывая бутылку воды. — Лезть не буду. Но если тебе есть что сказать, говори. Ноа смотрел на него и не находил слов. Ник молча смотрел в ответ. Ник — его лучший друг, деливший с ним жильё и счета за коммуналку, его брат, которого он никогда не имел. Ник, который поддерживал его все эти годы, упорно гнал к психологу, сидел с ним в больницах, ругался, когда Ноа запивал таблетки алкоголем, и всё равно оставался рядом. Ник, который никогда не задавал лишних вопросов, если видел, что ответ будет болезненным. Ник, который тоже дружил с Элайджей — они познакомились еще на первых концертах, и между ними всегда была та особенная, мальчишеская легкость, которой Ноа завидовал молча и яростно. Ноа не хотел начинать этот разговор. Просто боялся. И сейчас этот страх, что так упорно искал выхода все эти минуты, неожиданно нашёл его — в виде ядовитых слов, которые сорвались с языка прежде, чем тот успел их остановить. — Слушай, — сказал он, и голос его зазвенел, — здесь нечего обсуждать. Но есть просьба. Ты не мог бы не облизывать всех подряд?! Ник замер. Его бровь поползла вверх. — Ноа, — Ник медленно поставил бутылку на стол, — Ты ревнуешь меня к нему или наоборот? Руффило смотрел на него с недоумением, которое медленно, очень медленно уступало место пониманию. Тяжёлому и неловкому. — Ноа... — начал он. — Забудь, — перебил Ноа. — Забудь, что я сказал. Я дурак. Адреналин. Гормоны. Он резко встал, прошёл к зеркалу, упёрся руками в столешницу. В отражении его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Ник встал следом, приблизился, положил руку ему на плечо. — Послушай, — тихо сказал он. — Я не знаю, что между вами происходит. Но я — твой друг. Твой брат. И я всегда буду на твоей стороне. Запомни это. Ноа кивнул, не поднимая головы. Он чувствовал тепло ладони Ника, его поддержку — и эта поддержка почему-то не приносила облегчения. Только усиливала чувство вины, потому что он врал. Врал Нику. Врал себе. — И ещё, — добавил Ник, убирая руку, — Он просто мой друг. Как и ты. И если тебе не нравится, как я с ним общаюсь — нужно было давно сказать. Не кипятись. — Извини, — выдавил Ноа. — Я погорячился. Ник хлопнул его по спине, взял бутылку и направился к выходу. — Ладно, — сказал он. — Пойду, поищу, где тут можно курить. Думаю только об этом весь последний час. Устал бороться с собой. Дверь за ним закрылась. Ноа остался один. Он поднял голову, посмотрел в зеркало на своё отражение — жалкое, растерянное. Он выглядел как человек, который только что проиграл битву, которую даже не начал. «Идиот», — взвыл в голове внутренний голос. — «Какой же ты идиот». Он знал, что Ник прав. Что между Элайджей и ним ничего нет, кроме старых шуток и братских подколов. Но внутри, где-то глубоко, в том уголке его души, который он не мог контролировать, копошилось чёрное, липкое чувство. Ревность. К Нику, который может целовать Элайджу в щёку — просто так, без задней мысли, без этого комка в горле. К Элайдже, который позволяет касаться себя кому угодно — и Нику, и Эмили, и десяткам других, — а Ноа просто стоит в стороне и смотрит. Он тяжело провёл рукой по лицу. Что он мог сказать Нику? Как вообще можно объяснить то, что дружба спустя несколько лет вдруг откровенно пошла не туда? В гримёрку постучали — и тут же, не дожидаясь ответа, влетел Джолли. — Эй, звезда, — весело протянул он. — Там тебя фанаты ждут. Подпишешь плакаты? Уитти уже отстрелялся. Ноа кивнул, ещё раз оценил свой безнадёжный вид в зеркале и вышел в коридор.

Два дня спустя

Суббота выдалась тёплой, почти летней, хотя календарь упрямо показывал середину октября. Ноа сидел на пассажирском сиденье «Тойоты», свесившись из окна и смотрел, как мимо мелькают спальные районы, сменяясь частными домами с ухоженными газонами. Ник вёл машину молча и сосредоточенно. Ноа не хотел ехать. Но и не поехать не мог. Они только выехали, но он уже начинал отчётливо понимать, что злость и раздражение станут его постоянными спутниками на этот вечер. — Как настроение? — спросил Ник, словно чувствуя, хотя Ноа молчал. — Хреновое. — Из-за него? — В целом. Ник усмехнулся, покачал головой, но продолжать не стал. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы лезть в душу без спроса. Шесть лет вместе — группа, квартира, жизнь, переплетённая так тесно, что иногда Ноа не понимал, где заканчивается он и начинается Ник. И это было нормально. Это было безопасно. Он был за это благодарен. В доме, куда они приехали, уже кипела жизнь. Двор был заставлен машинами, из открытых окон доносилась музыка — что-то знакомое, но Ноа не мог вспомнить, чьё. Они вошли на территорию, и их тут же обступили гости, половины лиц Ноа не знал — кто-то хлопал по плечу, кто-то обнимался, Ник кого-то увидел и задержался поболтать. Ноа скользнул внутрь. Он искал Элайджу глазами, но вместо этого нашёл её. Ариэль стояла у стола с закусками, нарезая лимоны для напитков. Она была в простом светлом платье, волосы собраны в небрежный пучок, и выглядела так, будто сошла с картины — спокойная, красивая, нежная. Ноа замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Она заметила его почти сразу, улыбнулась — тепло, без напряжения — и помахала рукой. — Ноа! Вот и ты! Иди сюда, поможешь. Он подошёл, чувствуя слабость в ногах. Внутри всё кипело — вина, страх, ревность, замешательство. Он не знал, как себя вести с ней. Знал её пару лет, с тех пор, как Элайджа впервые привёл её на тусовку. Она всегда была мила с ним — тогда, когда у Ноа не было причин чувствовать себя виноватым. Незаслуженно мила. Теперь это выглядело ещё более абсурдно. — Привет, — растерянно произнёс он, останавливаясь у стола. — Привет, — она протянула ему лимон и нож. — Нарежешь? Ничего не успеваю. Он взял нож, руки действовали автоматически, он старался не смотреть на неё. Но она стояла рядом, нарушая личное пространство и полностью отбирая у него эту возможность. Он чувствовал её запах — цветочный, лёгкий, такой женственный, что от него было дурно в голове. Хотелось провалиться сквозь землю. — Ты давно приехал? — спросила она передавая ему очередной лимон. — Только что. — А Ник где? — Во дворе, с кем-то треплется. — Хорошо, рада, что вы приехали, — она помолчала. — А Эли где-то на улице, кажется. Наверно гриль разжигает. Ноа кивнул. Он знал, что она общается не из вежливости. Она всегда была внимательной, запоминала детали, интересовалась жизнью других. Но теперь Ноа не понимал — это искренность или игра? Может, она всё знает? Может, догадывается? Или ей действительно всё равно, и она просто принимает его как часть жизни Элайджи? Думать об этом было невыносимо. — Ты выглядишь уставшим, — аккуратно заметила она, заглядывая ему в лицо. — Работа? — Да, — он выдохнул. — Много всего. — Береги себя. — Постараюсь. Ноа чувствовал, как её взгляд скользит по его рукам, по лицу, и не мог понять, что она ищет. Он боялся смотреть в ответ — боялся увидеть в её глазах то, что его уничтожит. Презрение. Или, наоборот, нежность, которую он не заслуживал. Оба варианта были ужасающими. В какой-то момент она коснулась его локтя — легко, почти случайно. — Поможешь расставить? Только на тебя могу рассчитывать. — она снова мягко улыбнулась. — Конечно, — он заставил себя улыбнуться в ответ. — Могла бы не спрашивать. Она взяла готовые дольки, переложила в вазу, поправила салфетки. Буднично, спокойно, словно для неё вся эта ситуация действительно не имела никакого двойного дна. И это спокойствие сводило Ноа с ума ещё сильнее. Он хотел сказать ей правду. Или хотя бы часть правды. Или что-то соврать, лишь бы избавиться от собственного внутреннего напряжения. Но внутри сидел страх — страх потерять доступ к Элайдже, если Ариэль узнает. Страх разрушить ту хрупкую, ложную нормальность, в которой он существовал последние годы. Ник вошёл в комнату, увидел их, кивнул. — Ариэль, привет. — Ник, — она улыбнулась ему — так же тепло, как и Ноа. — Давно не виделись. Как дела? — Нормально. Концерты, запись. — Слышала, у вас новый материал. Эли в восторге. — Да, — Ник покосился на Ноа, но ничего не сказал. Они ещё немного поговорили о музыке, об общих знакомых. Ноа молчал, чувствуя, как медленно, по каплям, уходит его недавнее настроение, растворяется в этом спокойном, почти семейном общении. А потом появился Элайджа. Ворвался в их пространство запахом дыма от гриля и улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. Он обнял Ника, хлопнул по плечу, повернулся к Ноа — и на секунду их взгляды встретились. И прежде чем Ноа успел сообразить, что происходит, Элайджа уже оказался рядом — сократил расстояние широкими, быстрыми шагами, схватил Ноа за плечи обеими руками и притянул к себе, почти отрывая от пола. Объятие было крепким, собственническим, и Ноа на секунду потерял способность дышать — от неожиданности, от близости, от понимания, что в этом жесте было слишком много того, что не предназначалось для чужих глаз. — Эй, — Ноа выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно и дёрнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы попытаться высвободиться. — Привет. Отпусти. Он чувствовал, как к щекам приливает кровь, как шея и уши начинают гореть. Он нервно засмеялся. Смущение накатывало горячей, мерзкой волной, смешиваясь с паникой. Что сейчас видит Ник? Что видит Ариэль? — Соскучился, — сказал Элайджа, наконец разжимая руки. Он отступил на полшага, но продолжал смотреть на Ноа так, будто никого вокруг не существовало. Ноа опустил взгляд. Не мог смотреть в эти смеющиеся глаза, потому что в них было что-то, что выбивало почву из-под ног. — Мы виделись два дня назад, — напомнил он, и голос его дрогнул. — А я говорю — соскучился. Ник, стоящий рядом, хмыкнул — Ноа услышал этот звук, и внутри всё оборвалось. — Вы как дети, честное слово, — сказал Ник, покачивая головой. Он не выглядел подозрительным — скорее, уставшим от их вечных «нежностей». — Уитти-Уитт, смотри, с потрохами его не сожри. — Попробую сдержаться, но не обещаю, — Элайджа усмехнулся, и его голос прозвучал так, Ноа стало больно в груди. — Дорогая, ты их уже напоила? — спросил Элайджа как ни в чём не бывало, подходя к столу и переключаясь на Ариэль. — Пока нет, — она протянула ему стакан с соком и засмеялась. — Ждала тебя. Элайджа посмотрел на Ноа, потом на Ника и хитро подмигнул. — Безобразие! Идём на улицу, все напитки уже там. Они вышли во двор, и Ариэль осталась в доме — заканчивать с закусками. Ноа оглянулся на неё через плечо. Она стояла у стола, поправляя салфетки, и в какой-то момент подняла голову и поймала его взгляд. Улыбнулась. Ноа отвернулся, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он не знал, сможет ли когда-нибудь смотреть на неё без этого комка в горле. Не знал, заслуживает ли прощения. Знал только, что сейчас, в эту минуту, она была добра к нему, а он был тем, кто хотел её парня и ничего не мог с этим поделать. Костёр разгорался медленно, неохотно, будто тоже не хотел участвовать в этой вечеринке. Ноа вышел из дома последним, нарочно задержался — чтобы докурить, чтобы не идти вместе со всеми, чтобы Элайджа заметил его отсутствие. Он вышел, и вечерний воздух ударил в лицо, отрезвил, но ровно настолько, чтобы обострить ощущения. Косяк, выкуренный с Ником на заднем дворе, растекался по телу мягкой, ленивой тяжестью. Ноа знал, что Элайджа не любит, когда они курят без него. Знал — и сделал назло. Это было маленькой глупой местью за всё, что он не мог высказать словами. Он шёл по мокрой траве, чувствуя, как роса холодит щиколотки, а кеды намокают всё сильнее с каждым его шагом. Лучшие места уже были заняты девушками — они уселись поближе к огню, укутавшись в пледы и смеялись над чем-то, передавая друг другу бутылку с вином. Ариэль сидела на раскладном стуле, поджав ноги, и в свете пламени её лицо казалось отстранённым и задумчивым. Ноа снова отвёл взгляд. Элайджа сидел на садовой скамье. В углу, откинувшись на спинку, вытянув ноги к огню. Он курил, глядя на пламя, и в его позе чувствовалась усталая расслабленность человека, который уже никуда не спешит. Рядом с ним, на небольшом расстоянии сидел Ник. Его гитара лежала на траве, он пил пиво и о чём-то болтал с парнем, имени которого Ноа так и не запомнил. Места рядом с Элайджей почти не осталось. Ноа усмехнулся — горько, с вызовом. Подошёл, встал перед ними, обводя взглядом тесное пространство. — Ну что, счастливчики, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Хорошо, что я тощий. И не раздумывая приземлился между Ником и Элайджей — просто плюхнулся боком наугад, чувствуя, как спина касается Ника, а бёдра — ноги Элайджи. Было до ужаса тесно. Ноа опёрся спиной о плечо Ника, откинул голову, а ноги — длинные, неловкие — перекинул через Элайджу и свесил с подлокотника скамьи. Носки конверсов нелепо повисли в воздухе. Кто-то засмеялся. Ник хмыкнул, но не пересел — наоборот, придвинулся чуть ближе, давая Ноа больше опоры. Элайджа же замер на секунду, потом медленно повернул голову и посмотрел на Ноа. В его глазах плясали блики костра, и Ноа не смог прочитать их выражение — удивление? раздражение? веселье? — Удобно? — расслабленно спросил тот. — Вполне, — ответил Ноа, упорно выдерживая его взгляд. Удобно не было. Ноги затекли, плечо Ника больно упиралось в спину, а бедро Элайджи под его ногами ощущалось ненормально горячим. Ноа слишком быстро понял, что хочет поменять положение. Но это было бы признанием поражения. Упрямство было сильнее. Ариэль, сидевшая напротив, вдруг рассмеялась. Звонко, заразительно, так, словно наблюдала что-то забавное, но неловкое. — Вы прямо как парочка на свидании, — сказала она, кивая на Ноа и Элайджу. — только букета цветов не хватает. Все засмеялись. Ник хохотнул, отхлебнув пива. Элайджа усмехнулся краем губ, не отводя взгляда от огня. Ноа внутренне дёрнулся, но лицо его осталось серьезным. Он посмотрел на Ариэль — она улыбалась, в её глазах не было подвоха, только лёгкое, беззлобное веселье. — Скорее уж любовный треугольник, — ответил он, кивая на Ника. — Вместе с Ником. Ну или этой скамьёй. Ник фыркнул, толкнул его плечом. Девушки снова засмеялись. Ариэль покачала головой, откинулась на спинку стула, подставляя лицо звёздам. Ноа смотрел на неё и чувствовал, как внутри пульсирует странное, почти болезненное облегчение. Элайджа вдруг сжал его лодыжку. Ноа перевел взгляд на него и завис. В свете костра лицо Элайджи выглядело словно отлитым из меди, а глаза казались чёрными провалами на нём. — Всё ещё удобно? — спросил он с улыбкой. — Лучшее место на земле, — медленно прошептал Ноа стараясь контролировать интонацию и придавая ей беззаботности. — Не замёрз? — Нет. — Врун, — Элайджа убрал руку с его ноги, снова повернулся к костру. У Ноа всё вспыхуло внутри от насмешки в его голосе. — С чего ты взял? — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ноги ледяные, — Элайджа опустил взгляд на когда-то светлые кеды Ноа, которые теперь казались почти чёрными от влажности. — Ты по лужам, что ли, бегал? Ноа не ответил. Он помнил, как шёл к костру по траве даже не вглядываясь, куда ступает. Теперь кеды хлюпали при каждом движении, и он старался не шевелиться, чтобы не выдать себя. — Безнадёжный, — оскалился Элайджа, — для пьяных и обдолбанных придурков, вроде тебя, здесь есть тропинка, напоминаю. Она камнем вымощена. Ноа хотел пошутить в ответ, но слова застряли в горле. Потому что Элайджа уже наклонился и, не глядя стянул с него сначала один кед, а потом и второй. Пальцы его были быстрыми и уверенными, и Ноа не успел возразить — только дёрнулся, когда холодный воздух коснулся мокрых носков. — Ник, плед передай, а то завтра этот идиот свалится с температурой, — бросил Элайджа через плечо. Ник, сидевший по другую сторону Ноа, протянул свёрнутый шерстяной плед, не прерывая разговора. Элайджа развернул его, накрыл ноги Ноа — от щиколоток до пояса, — заправил края, укутывая, будто ребенка. — Другое дело, — усмехнулся он. Ноа заторможенно кивнул, обескураженный этим странным жестом. Рука Элайджи осталась под пледом. Она легла на внутреннюю сторону бедра Ноа — тяжёлая, горячая, чуть влажная от росы. Ноа замер. Все мышцы его тела напряглись разом, как струна, и воздух, такой зябкий еще секунду назад, вдруг показался ему раскалённым. «Доигрался», — испуганно пронеслось в его опустошённой голове. Он сидел между Ником и Элайджей, укрытый пледом, и пальцы Элайджи лежали на его бедре, в нескольких сантиметрах от того места, где ткань джинсов натягивалась на паху. Рука не двигалась — просто лежала тяжестью, словно прожигая кожу сквозь одежду. Ноа не мог дышать. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, к ушам, к низу живота. Он знал, что если сейчас пошевелится, то Элайджа ощутит его смятение. Он не хотел давать ему такой роскоши. «Не дёргайся», — приказал он себе. — «Делай вид, что всё нормально». Ариэль что-то рассказывала девушкам, смеялась, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Ник ковырял палкой угли в костре. Никто не смотрел на них. Никто не знал, что рука Элайджи лежит там, где ей не место, и что Ноа боится даже вздохнуть. Он отчаянно хотел в это верить. Он попытался незаметно перехватить её — накрыл своей ладонью. Пальцы Элайджи сжались — не больно, но властно, — и Ноа почувствовал, как большой палец проводит по внутренней стороне бедра, скользит вверх, к паху, останавливаясь у самого края, где ткань натягивается туже. «Прекрати, — мысленно взмолился Ноа. — Чёртов идиот». Но вслух он ничего не сказал. Потому что знал — стоит ему открыть рот — из него вырвется не просьба, а стон. Или проклятие. Он закусил губу, вцепился пальцами в край скамьи и уставился на костёр, не видя его. Огонь плясал перед глазами, но Ноа видел только пульсирующую темноту, в которой не было ничего, кроме этой руки и этого безумия. Элайджа гладил его. Медленно, ненавязчиво, почти невесомо, водил пальцами вверх-вниз по бедру, очерчивая контуры мышц, задерживаясь у шва джинсов, дразня, сводя с ума. И Ноа не мог остановить его — не мог, потому что знал — любое его резкое движение может привлечь нежелательное внимание со стороны. Он был не в состоянии списать всё происходящее на дурацкую шутку. «Это провокация, — пронеслось дурным шёпотом в его голове. — Он проверяет, сколько я выдержу». Джинсы давно стали тесными, и Ноа благодарил всех богов за плед, что скрывал это унижение. Он пытался думать о чём-то другом — о музыке, о концерте, о Нике, который сидел рядом и, казалось , ничего не замечал. Но мысли разбегались, и единственное, что оставалось — это ощущение: пальцы Элайджи на его бедре и жар напополам со страхом. Элайджа, не меняя выражения лица, продолжал смотреть на костёр. Он говорил с Ником о чём-то — о новом оборудовании, кажется, — и его голос был спокойным, ровным, не имеющим ни единого намёка на то, что творила его рука под пледом. Надолго ли у него хватит этого самообладания Ноа не знал. Он сжал колени, пытаясь сдержать движение — инстинктивное, позорное, полное желания прижаться к этой ладони, потереться о неё. Элайджа словно почувствовал — пальцы сильнее надавили на бедро, и Ноа замер, боясь даже дышать. «Господи, — мысленно застонал он. — Мы оба сошли с ума». Но Элайджу это, кажется, забавляло. Он чуть повернул голову, скосил глаза на Ноа — и в этом взгляде была такая смесь насмешки и вожделения, что Ноа на секунду перестал понимать, где он и кто он есть. — Успокойся, — шепнул Элайджа одними губами. — Не колотись. Ноа не ответил. Не мог. Он только надеялся, что плед скрывает всё — и дрожь, и напряжение, и то, что он был уже на грани — в двух шагах от того, чтобы забыть обо всём и просто навалиться на Элайджу, вцепиться в него, сделать что угодно, лишь бы это прекратилось или, наоборот, никогда не кончалось. Костёр трещал, бросая в небо искры. Ариэль смеялась над чьей-то шуткой. Ник подкинул новое полено. Для всех вокруг ничего не изменилось. — Ноа, ты оглох? Голос Ника прорвался сквозь ватную пелену, сквозь шум крови в ушах, сквозь это дурацкое, пульсирующее напряжение, которое разливалось по телу от руки Элайджи, всё ещё лежащей на его бедре. Ноа моргнул, повернул голову. Ник смотрел на него с лёгким недоумением, протягивая банку пива. — Я тебя третий раз зову. Пиво будешь? — А? Да, — Ноа взял банку, чувствуя, как дрожат пальцы. Холодный алюминий обжёг ладонь. Он открыл банку, сделал большой глоток — горчило, но это помогло отвлечься от того, что происходило ниже пояса. Он допил первую банку быстро, почти залпом. Ник поднял бровь, но ничего не сказал, протянул вторую. Вторая пошла легче — алкоголь ударил в голову, делая происходящее чуть более сносным. Чуть. Третью банку он открыл сам, даже не дожидаясь вопроса. Ник усмехнулся. — Ты сегодня в ударе. — Ага, — Ноа сделал глоток. Потом ещё. Допил, сжал пустую банку, смял, бросил в траву. — Нет ничего лучше, чем напиться за пятнадцать минут. — Да ну? — Ник притворно удивился. — Именно. Я пошёл в дом. Отдохну. Он отбросил плед, чувствуя, как ночной воздух ударяет по ступням и холодит бёдра. Элайджа убрал руку — быстро, незаметно, будто ничего и не было. Ноа спустил ноги с подлокотника, наклонился, нашарил кеды. Пальцы не слушались, шнурки путались, но он справился. — Отвезти тебя домой? — спросил Ник. — Нет, — Ноа резко мотнул головой. — Развлекайся. Я ненадолго. Просто прилягу. Он встал. Ноги дрожали — от алкоголя, от напряжения, от желания, которое он не мог унять. Элайджа смотрел на него снизу вверх, и улыбался. — Я с тобой, — вдруг сказал он, поднимаясь. — Девицу в беде надо проводить. А то та снова промочит туфельки. Ник хмыкнул, явно не понимая подвоха. Девушки у костра засмеялись. Ариэль посмотрела на Элайджу — спокойно, без подозрения, и Ноа ненавидел её за это спокойствие. Они пошли к дому. Ноа впереди, Элайджа — следом, на расстоянии вытянутой руки. Ноа чувствовал его взгляд лезвием на своем затылке, на спине, ниже. Холодный воздух обжигал лёгкие, и с каждым шагом внутри него разрастался клубок чувств — отчаяние, злость, нетерпение. Ноа вошёл в темноту гостиной, но не успел сделать и шага вглубь, как Элайджа вдруг захлопнул дверь за ними и резко навалился на него сзади, прижимая к стене, разворачивая, впиваясь в губы так, будто ждал этого весь вечер. Ноа застонал — в поцелуй, в темноту, измотанный этой бесконечной игрой, в которой он всегда проигрывал. Потому что не мог оттолкнуть. Потому что хотел этого. Потому что ждал этого момента как приговора. Руки Элайджи сжимали его талию, скользили по спине, притягивали ближе. Ноа отвечал — жадно, зло, причиняя боль. В голове шумело — от алкоголя, от травки, от этого бесконечного, порочного круга, из которого он не мог вырваться. — Ненавижу тебя, чёртов урод — злобно прошептал он в губы Элайдже. — Ненавидишь, — согласился тот, отрываясь на секунду, чтобы заглянуть ему в глаза, и ухмыльнулся. — Но ты здесь. Ноа не ответил. Потому что правда была на стороне Элайджи. Просто заткнул его рот своим. Кеды глухо стукнулись об пол, кроссовки Элайджи пнули их в сторону. Ноа даже не понял, как они двинулись дальше, как нашли дверь ближайшей комнаты — почти вслепую, на ощупь, ведомые только жадными, сбивчивыми поцелуями. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. И этот звук отрезал всё — костёр, людей, Ариэль, Ника, холодный воздух и запах дыма. Остались только они, темнота и окно, наглухо задёрнутое шторами. Элайджа прижал его к стене фактически ударив о неё спиной, куртка издала неприятный скрип, Ноа нервно выпутался из рукавов, не сумев сдержать всхлип — резкй, сдавленный, потому что тело Элайджи тут же вжалось в него, горячее, твёрдое, не дающее возможности отступить. — Ненавижу, — прошептал он снова, но это слово потеряло всякий смысл, потому что руки Элайджи уже скользнули под его футболку. Пальцы Уитта перемещалась по животу, по рёбрам, по груди — грубо, собственнически. Ноа дёрнулся, пытаясь перехватить их, остановить, замедлить этот бешеный ритм, но Элайдже было всё равно. Он сжимал его кожу, причиняя боль в ответ, оставляя следы, которые будут гореть до утра. — А чего ты хотел?! — выдохнул Элайджа ему в шею. — Забрался верхом. Сидел. Дразнил. — Я не... — Опять врёшь. Элайджа прикусил его шею, там, где бьётся пульс, и Ноа вздрогнул рвано выдохнув. Он вцепился в плечи Элайджи, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью свитера, и вдруг понял, что больше не хочет сдерживаться. Не хочет играть. Не хочет делать вид, что ему всё равно. Он толкнул Элайджу, отрывая его от себя, чтобы заглянуть в глаза. — Ты специально это делаешь?! — прошептал он пытаясь восстановить дыхание. — Специально издеваешься? При всех? При ней? Элайджа усмехнулся — коротко, жёстко. — А ты ведёшься. С удовольствием. Сначала в себе разберись. — Ведусь. Потому что я кретин. — Кретин. И мне это нравится, — поправил Элайджа. И снова впился в его губы. Ноа ответил на поцелуй с такой яростью, что они стукнулись зубами, вцепился в волосы Элайджи, рванул, запрокидывая его голову, и сам влип губами в его шею — кусая, втягивая кожу, но сумел одёрнуть себя до того, как оставил след. — Хочешь, чтобы она увидела?! — словно плюнул он ему в лицо, сжимая пальцами чужой затылок. — Хочешь, чтобы все узнали сегодня, кто ты?! Элайджа не ответил. Он запустил руки в карманы Ноа — сзади, сжал ягодицы, притянул ближе, и Ноа почувствовал, как член Элайджи упирается в его бедро — твёрдый, пульсирующий. Это ощущение смело последние барьеры. Ноа сам расстегнул свои джинсы, сдвинул их вместе с бельём, освобождая член. Элайджа тоже возился со своей ширинкой, Ноа нетерпеливо дёрнул его молнию, стянул ткань, и они тут же прижались друг к другу, влажные, горячие. Ноа вцепился в член Элайджи — грубо, сжимая, перехватывая его рукой так, чтобы сделать больно. Он двигал кулаком быстро, отрывисто, чувствуя, как его собственная плоть пульсирует в руке Элайджи, как тот отвечает на ритм, как сбивается их дыхание. — Ты сволочь, — выдохнул Ноа. — Ты знаешь? — Знаю, — Элайджа лизнул его губы. — И тебе это нравится. — Пошёл ты. — Это было горячо. Элайджа сжал его член у основания, замер, не двигаясь, Ноа зажмурился и из его рта вырвался жалкий звук, полный напряжения, желания и невозможности всё это прекратить. — Заткнись, — он с трудом разлепил веки и посмотрел на Уитта в упор. Его замутило от этой вязкой, порочной близости, которая никогда не приводила ни к чему, кроме боли. А сейчас к боли примешивалась злость. На Эмили. На Ариэль. На Ника. На себя. — А лучше займись делом. Ты же не хуже Эми? Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Они прозвучали хлёстко, как пощёчина, и Ноа сам удивился своей смелости — смелости, замешанной на обиде и ревности. Он снова толкнул Элайджу в грудь и надавил ладонью на его плечо, принуждая того опуститься на пол. Элайджа опустился на колени легко и покорно, будто только этого и ждал. Его руки легли на бёдра Ноа, скользнули вверх, сдирая джинсы и боксеры вниз. Он не выглядел униженным. Он выглядел возбуждённым. И от осознания этого факта у Ноа свело кишки. А потом рот Элайджи обхватил его член. Ноа застонал — шокированно, высоко, не сумев подавить этот постыдный вопль, чувствуя, как влажный, горячий язык скользит по головке, как губы смыкаются у основания, как Элайджа сразу же берёт его глубоко, совсем без рвотного рефлекса. Словно делал это не один десяток раз. Возможно, так и было. Он не хотел об этом думать. Элайджа оторвался на мгновение, выпустив его изо рта, продолжая работать рукой, и Ноа какое-то время просто смотрел на него. Его ладонь нежно коснулась щеки Элайджи, задержалась на ней, прошлась невесомой лаской. Ноа видел его взгляд, полный доверия, такого лишнего в этой дурацкой ситуации, и это было невыносимо. Он глубоко вдохнул, отметая лишние мысли, просунул руку ему под подбородок — обхватив его челюсть, и потянул на себя, направляя, чувствуя, как напрягаются мышцы чужой шеи, как двигается кадык. Задавая ритм, поощряя, когда Элайджа делал то, что нужно, и чуть сжимая пальцы, когда тот пытался взять инициативу в свои руки. Сейчас Ноа хотел контролировать его. Хотел выместить всю свою злость, всю обиду, всю беспомощность в этом рваном движении собственных бёдер, в том, как его член погружался в горячую, влажную глубину чужого рта. Элайджа не сопротивлялся. Он принимал его — глубоко, жадно, и его язык скользил по стволу, обводил головку, ласкал уздечку. Это было безумием. Ноги не держали — Ноа чувствовал, как подкашиваются колени, как всё тело превращается в один оголённый нерв. Каждое движение бёдер отдавалось эхом в позвоночнике, и он слышал только собственные редкие, тихие всхлипы и влажные, перемешанные с загнанным дыханием звуки, которые заполняли комнату. За дверью раздались шаги и послышался голос. Ник? Или кто-то из девчонок? Ноа не разобрал. Он услышал только своё имя и дёрнулся, инстинктивно отстраняясь. Сердце ухнуло вниз. Элайджа не отпустил. Его руки сжали бёдра Ноа крепче, рот как ни в чём не бывало продолжал свое дело, и Ноа почувствовал, как по спине течёт холодный пот. Он зажал себе рот ладонью — плотно, до боли. Это было грязно. Это было унизительно. И это было именно то, чего Ноа хотел — использовать, наказать. Он задвигал бёдрами быстрее, входя в рот Элайджи глубже, грубее, ощущая, как тот по-прежнему принимает его безо всякого сопротивления. Внутри пульсировало напряжение, смешанное с ужасом и возбуждением. Он чувствовал, как член упирается в горло Элайджи, как тот сглатывает, создавая умопомрачительный вакуум, видел, как его глаза, влажные и блестящие в темноте, смотрят снизу вверх с такой покорностью и вызовом одновременно, что становилось дурно. Судорога оргазма накрыла его неожиданно, выжигая остатки мыслей. Он вжался бёдрами в лицо Элайджи, чувствуя, как сперма толчками вырывается из него, как Элайджа принимает её, не останавливаясь, не отстраняясь. Он кончил, и мир взорвался белыми искрами, а потом погас, оставив только тяжёлое хриплое дыхание и дрожь в коленях. Он сполз бы на пол, если бы руки Элайджи не сжали его бёдра, удерживая на месте. Сильные пальцы впились в кожу через ткань джинсов, вжали в стену, чтобы Ноа мог перевести дух, и это было единственным, что мешало ему упасть. Где-то на фоне хлопнула входная дверь. Секунда. Другая. Третья. Элайджа отстранился. Его губы блестели в полумраке, борода была влажной. Он не спешил приводить себя в порядок и какое-то время просто смотрел на Ноа своими пронзительными глазами. Потом Элайджа повернул голову, схватил край шторы — тяжёлой, пыльной, явно висевшей на окне с незапамятных времён, — и бесцеремонно вытер ею лицо. Дёрнул ткань, провёл по губам, по подбородку, вытер руку, оставляя на светлом ситце тёмные, влажные разводы. И остался стоять на коленях, глядя на Ноа снизу вверх. Жест был грубым, вульгарным, и Ноа смотрел на это, чувствуя, его наполняет стыд вперемешку со странным, извращённым восхищением тем, насколько Элайдже было плевать на приличия. — Поможешь мне? — Элайджа улыбнулся и кивнул на свой стояк, темнеющий в полумраке. Ноа смотрел в его глаза, и злость, усталость, отвращение к себе, к нему, к этой бесконечной, порочной игре — всё окончательно смешалось внутри него в один момент. — Обслужи себя сам, — небрежно бросил он в ответ, стараясь скрыть обиду в голосе под напускным равнодушием. — Или попроси Ариэль. Элайджа усмехнулся. Беззлобно, устало, будто услышал старую, заезженную шутку. Ноа замер. Сердце пропустило удар. Уитт больше не смотрел на него. Он уткнулся лбом в его бедро, прижался щекой, будто искал утешения. Коснулся его кожи губами. А потом его рука легла на собственный член — и начала двигаться. Быстро, жестко, отрывисто. Ноа смотрел, не в силах отвести взгляд. На то, как пальцы Элайджи сжимают его член, проходятся по всей длине, на то, как тот слегка прокручивает кисть на головке. Он так хорошо помнил это ощущение. Элайджа кончил быстро, тёплые капли упали на пол, испачкали джинсы Ноа. Он замер, тяжело дыша, потом поднял голову. На его лице не было улыбки. Лишь пустота. Он снова потянулся к несчастной шторе. Ноа стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тело было здесь, а мысли — где-то далеко, в той жизни, где он не знал Элайджу, не знал, каково это — стоять в полумраке, пустым, обессиленным, окутанным их общим запахом. Он отстранился, натянул джинсы. Ему захотелось отмыться, содрать с себя эту грязь вместе с кожей. Он оттолкнулся от стены, шагнул в сторону, стараясь как можно быстрее увеличить дистанцию. Брезгливость искривила его лицо, и он сам знал, что это выглядит жалко — но не мог иначе. — Я поеду, — бросил Ноа, глядя в пустоту и вслепую нашаривая дверную ручку. — Домой. — Ноа, — Элайджа поднялся с колен, поправил одежду. — Не надо. — Ноа, — повторил Элайджа, и из его голоса вдруг пропала всякая насмешка, оставляя лишь грусть. Он резко шагнул вперёд и потянул Ноа к себе. Обнял. Прижал — крепко, почти до боли, лицом к своей шее, руками обхватил за плечи, не давая тому вырваться. Ноа забился в этих объятьях словно пойманная птица. — Отпусти, — прошипел он. — Отпусти, я сказал! Не прикасайся! Он толкнул Элайджу в грудь, попытался вывернуться, сбросить его руки. Но Элайджа держал крепко — не отпускал, не двигался. Только шептал что-то неразборчивое и тихое в его шею. — Отвали, — Ноа дёрнулся из последних сил. — Чёрт тебя подери! А потом его руки бессильно повисли. Голова упала на плечо Элайджи, и он выдохнул — долго, протяжно, как человек, который перестал бороться. Он стоял, уткнувшись носом в чужую шею, и чувствовал, как Элайджа гладит его по спине — медленно, успокаивающе. И ненавидел себя за то, что не может оттолкнуть. — Тяжело... — Я знаю. Мне тоже не всё равно. Прости. — Почему мы каждый раз это делаем? — прошептал Ноа в темноту. — Почему? Элайджа помолчал. Его рука замерла у Ноа на затылке. — Потому что это проще, чем поговорить. — Проще. Ноа не нашёл других слов. Просто стоял, прижимаясь к чужому тёплому телу, и думал о том, что они, возможно, никогда не смогут поговорить нормально. Потому что для этого разговора нужно быть честными. А они оба слишком хорошо умели врать. Себе. Друг другу. Каждой чёртовой ночи. Или только Ноа здесь был лжецом. Он не знал. Когда Ноа наконец отстранился, Элайджа уже не удерживал. Просто убрал руки, давая ему свободу, о которой тот теперь не просил. Ноа вышел в гостиную. Кеды нашлись на месте, шнурки поддались со второй попытки. Он толкнул входную дверь и глубоко вдохнул ночной воздух — холодный, чистый, выметающий из лёгких горечь. Костёр догорал. Ребята всё ещё сидели у огня, и Ноа обошёл их стороной, крадучись, словно вор. Ник окликнул его, но он сделал вид, что не слышит, надеясь на то, что Элайджа ему всё как-то объяснит или, хотя бы, задержит. Он завёл двигатель с третьего раза. И долго сидел, глядя на тёмное небо прежде, чем выжать сцепление. Ему не хотелось домой. Но и оставаться здесь было невыносимо. Всю дорогу он чувствовал на своём бедре влажное горячее пятно — там, где Элайджа поцеловал его. Элайджа, который не умел говорить правильные слова, так необходимые Ноа, но умел делать то, после чего слова становились не нужны вовсе. Он ехал, сжимая руль, и думал, о том, что «проще» — не всегда легче. Иногда «проще» — это путь в ад, вымощенный удовольствием. Но какое это теперь имело значение.