Тень имени его

Дождь начался на следующий день после Призрачного города. Не сразу сильный. Сначала он просто висел в воздухе мелкой холодной пылью, оседал на волосах, ресницах, рукавах, на плечах и мечах, пока они поднимались в небо. Лететь в такую погоду было неприятно: облака висели низко, ветер бил в лицо, а земля под ногами быстро превращалась в размытое серо-зелёное пятно, где дороги, реки и поля сливались в одно мокрое полотно. Цзинъи продержался молча почти половину утра. Для Цзинъи это было подвигом. Потом он всё-таки сказал: — Я хочу внести в правила: после Призрачного города не летать под дождём. Вообще. Никогда. Цзинь Лин летел чуть правее, на Суйхуа, с видом человека, которого раздражают дождь, высота, чужие жалобы и тот факт, что Цзинъи успел пожаловаться первым. — Можно было идти пешком, — сказал он. — Чтобы мокнуть дольше? Глава Цзинь, иногда ваша жестокость поражает даже меня. — Это была не жестокость, а логика. — Логика тоже может быть жестокой. Цзычжэнь, летевший позади, чуть крепче придержал у пояса маленький цянькунь-мешочек. В нём теперь лежали его тетради, сменная одежда, дорожные мелочи, несколько книг, которые нормальный человек не стал бы брать в почти незаконное путешествие в Призрачный город, и, как подозревал Цзинъи, ещё минимум одна книга «на случай, если страшно, но интересно». — Зато так быстрее, — сказал Цзычжэнь. — Если лететь днём, а на ночь останавливаться в постоялых дворах, мы доберёмся до Гусу меньше чем за неделю. — «Меньше чем за неделю» звучит плохо, когда хочется оказаться дома немедленно, — сказал Цзинъи. — Ты называешь Гусу домом, только когда его нет рядом, — заметил Цзинь Лин. — Неправда. Я называю Гусу домом всегда. Просто дома меня чаще ругают. — За дело. — Сычжуй, скажи ему. Сычжуй летел впереди и держал направление на северо-восток, туда, где дорога постепенно должна была вывести их к землям Гусу. Лампа лежала в его цянькунь-мешочке: маленьком, тёмном, с вышитым по краю облачным узором, почти как кошелёк. На вид туда не поместилась бы даже нормальная дорожная фляга, но внутри лежали лампа, коробка со свечами, фонарь Не Хуайсана, сухая ткань, ещё одна ткань, запасная лента и несколько листов с первыми правилами, которые Цзычжэнь начал записывать сразу после выхода из Призрачного города. Мешочек не был тяжёлым. Именно это Сычжуя тревожило. Опасная вещь должна была тянуть руку вниз, мешать лететь, стучать о бедро, напоминать о себе весом. Лампа не весила почти ничего. Она просто была. — Сычжуй, — повторил Цзинъи громче, перекрикивая дождь. — Скажи ему, что меня дома ругают не всегда за дело. Сычжуй обернулся. На мгновение дождь ударил в лицо сильнее, и он увидел всех троих как через водяную ширму: Цзинъи на мече, мокрый, недовольный, живой; Цзинь Лин в золотисто-жёлтой одежде, которую дождь сделал темнее и строже; Цзычжэнь, чуть бледный после бессонной ночи, но всё равно смотрящий на облака так, будто даже плохая погода могла стать строкой. — Иногда, — сказал Сычжуй. Цзинъи уставился на него. — Иногда что? — Иногда тебя ругают не за дело. — Вот! — Но не всегда. Цзинь Лин фыркнул. — Предательство, — сказал Цзинъи. — От родного почти-брата. Сычжуй улыбнулся. Слово «почти-брат» прозвучало легко, буднично, как будто так и должно было быть. В Облачных Глубинах они с Цзинъи давно жили в одной комнате — не потому, что так было удобнее по расписанию, а потому, что внутри Лань их уже давно воспринимали как близких младших родственников главы Лань, выросших рядом, почти как братьев. Цзинъи занимал слишком много места для одного человека: разговорами, одеждой, забытыми свитками, чужими заколками, которые «оказались у него случайно», и привычкой вечером обсуждать день так громко, будто стены тоже обязаны иметь мнение. Сычжуй никогда не жаловался. Иногда после особенно шумного дня тишина рядом с Цзинъи казалась бы даже неправильной. — Лети ровнее, почти-брат, — сказал Сычжуй. Цзинъи поперхнулся воздухом. — О! Слышали? Он признал. — Это не официальный документ, — сказал Цзинь Лин. — Мне не нужен официальный документ. У меня есть свидетели. — Один из свидетелей глава Цзинь и отказывается участвовать. — Свидетельствовать — обязанность порядочного человека. — Тогда тебе не ко мне. Цзычжэнь рассмеялся, но смех быстро унёс ветер. Днём они летели. Ночами останавливались. Сначала это казалось простым и почти разумным планом: лететь, пока светло, спускаться до темноты, искать постоялый двор, сушить одежду, есть что-нибудь горячее, спать, снова подниматься в воздух. Чем дальше Призрачный город оставался позади, тем больше дорога должна была становиться обычной. Должна была. Но обычные вещи тоже умели вести себя иначе после того, как человек слишком долго смотрел на неправильный свет. В первый вечер они остановились в маленьком постоялом дворе у дороги. Хозяин был живым, усталым и совершенно не заинтересованным в чужих тайнах. Это всем понравилось. Он принёс горячую воду, рисовую кашу, маринованные овощи и чай, который был настолько обычным, что Цзинъи, попробовав, торжественно объявил: — Этот чай не пытается меня обмануть. Я чувствую уважение. Цзинь Лин посмотрел на чашку. — Он просто плохой. — После Призрачного города «просто плохой» — это высшая похвала. Цзычжэнь уже доставал из цянькунь-мешочка тетрадь. — Записать? — Обязательно, — сказал Цзинъи. — Правило первое: если еда не разговаривает, не светится и не знает твоё имя, она уже заслуживает доверия. — Это не правило, — сказал Цзинь Лин. — Это мудрость выжившего. — Ты был в городе меньше дня. — Очень насыщенного дня! Сычжуй снял цянькунь-мешочек с пояса и положил его на стол. Мешочек выглядел совершенно безобидно. Маленький. Аккуратный. Тёмная ткань, облачный узор, шнурок. Внутри — лампа, которая могла показать, как истина становится образом. Свечи, которые нельзя продлевать. Фонарь, который привёл их туда, где выходы не входили в цену. Цзинъи тут же поставил между мешочком и всеми остальными чайник. Цзинь Лин посмотрел. — Что ты делаешь? — Создаю барьер. — Из чайника? — Это нормальный чайник. Не призрачный. Не квакает. Не предлагает сделку. После последних суток я считаю это достойной защитой. Цзычжэнь, сидевший у окна, тихо рассмеялся. Сычжуй посмотрел на чайник. Потом на мешочек. Потом сказал: — Хорошая идея. Цзинъи тут же оживился. — Видите? Сычжуй одобрил. — Он устал, — сказал Цзинь Лин. — Сейчас он одобрит что угодно, если оно не пытается продать ему выход. — Это всё равно больше одобрения, чем ты обычно даёшь моим идеям. — Потому что обычно твои идеи хуже чайника. — Чайник — великолепная идея! — Сегодня да. Ночью дождь усилился. Он бил по крыше постоялого двора так долго и ровно, что Сычжуй проснулся несколько раз, не понимая, где находится. Не потому, что испугался. Скорее потому, что шум воды слишком напоминал переход через отражённый мост: шаги по доскам, которых не было, плеск внизу, красный фонарь там, где не висел никакой фонарь. В первый раз он открыл глаза и увидел Цзинъи, который сидел на соседней циновке, завернувшись в одеяло, и смотрел на стол. Не на лампу. На мешочек. Это было почти смешно: маленький тёмный мешочек и Цзинъи, сторожащий его с видом человека, который готов в любой момент вступить в поединок с предметом размером с кошелёк. — Цзинъи? — Спи, — сказал тот слишком быстро. — Ты не спишь. — Я сторожу чайник. Сычжуй сел. — Лампа в мешочке. — Я знаю. — Свечи закрыты. — Я знаю. — Тогда почему? Цзинъи помолчал. За окном дождь стекал по деревянным ставням длинными неровными полосами. — Потому что он выглядит слишком маленьким, — сказал он наконец. Сычжуй понял. Опасность, которая помещалась в ладони, казалась хуже опасности, перед которой нужно было обнажать меч. В Призрачном городе всё было очевидно неправильным: фонари-лягушки, демон в котле, девушки-призраки, кости, которые смеялись до броска. А здесь, в обычной комнате постоялого двора, среди мокрых плащей, каши и плохого чая, лампа была просто вещью в маленьком мешочке. Почти несуществующей. Почти удобной. — Я посижу с тобой, — сказал Сычжуй. — Не надо. Ты устал. — Ты тоже. — Я громкий. Меня усталость боится. — Это неправда. — Зато удобно. Сычжуй подтянул к себе плащ и сел рядом. Они молчали. Не так, как молчали в Гусу, где молчание часто было правилом. Не так, как молчал Ханьгуан-цзюнь, когда рядом было слишком много слов, которые могли бы стать лишними. Это было дорожное молчание: мокрые сапоги у двери, чужое дыхание в комнате, чайник между цянькунь-мешочком и живыми, дождь за окном. Через некоторое время Цзинъи тихо сказал: — Если она попробует сама загореться, я брошу в мешочек чайник. — Хорошо. — Ты должен был сказать, что это неразумно. — Если она попробует сама загореться, я помогу. Цзинъи повернулся к нему. — Вот поэтому тебя нельзя оставлять без присмотра. Утром оказалось, что Цзычжэнь записал это в правила. «Если лампа попробует сама загореться, сначала будим всех. Потом чайник.» Цзинь Лин, прочитав, добавил: «Чайник — после мечей». Цзинъи возмутился: — Чайник был первым! — Мечи практичнее. — У чайника моральное преимущество. — Над лампой? — Над всем Призрачным городом. Так прошла первая часть дороги. Днём они поднимались на мечах и летели через дождь, низкие облака и мокрый ветер. Иногда из-за погоды приходилось спускаться ниже, идти пешком через трудные участки, пережидать особенно сильный ливень под навесом заброшенного храма или в придорожной чайной, а потом снова взлетать. Ночами они останавливались в постоялых дворах, сушили одежду, проверяли мешочки, ели горячее и не зажигали ничего, кроме обычных ламп. Обычные лампы теперь тоже проверяли. Цзинъи однажды посмотрел на светильник у кровати и сказал: — Он не моргает? Цзинь Лин ответил: — Если моргнёт, я его выброшу. Хозяин постоялого двора, услышав это, больше не подходил к их комнате без стука. На третий день птица из Цинхэ принесла ответ. Не от Не Хуайсана. От Цзян Чэна. Они остановились к вечеру в постоялом дворе у перекрёстка, где дорога на Ланьлин уходила на юг, а на Гусу — дальше в мокрые холмы. Птица прилетела под дождём, злая, мокрая, с таким видом, будто лично осуждала Цзинь Лина за необходимость пересекать полстраны в плохую погоду. Цзинь Лин снял с её лапки записку. Бумага была сухой, несмотря на дождь, и пахла Юньмэном — или Сычжую так показалось, потому что Цзинь Лин, разворачивая её, изменился в лице раньше, чем прочёл. Там было всего несколько строк. Цзинь Лин прочитал. Потом сложил. Потом сжал так, что бумага чуть не порвалась. — Что пишет глава Цзян? — осторожно спросил Цзычжэнь. Цзинь Лин посмотрел в сторону дороги. — Что если я ещё раз напишу «жив» без объяснений, он сам приедет проверить, что именно я подразумеваю под этим словом. Цзинъи помолчал. — Звучит заботливо. — Звучит угрожающе. — У главы Цзян это часто одно и то же, — сказал Сычжуй мягко. Цзинь Лин бросил на него взгляд. Но не спорил. К концу недели они устали так, как устают не только от дороги. Дождь промыл одежду, волосы, мечи, дорожные сумки, настроение и даже часть страха, но не тронул память о красном свете. Иногда Сычжуй ловил себя на том, что смотрит вниз, на лужи под ногами, когда они спускались к очередному постоялому двору: не появится ли там четвёртый фонарь, которого не должно быть. Иногда Цзинъи резко отворачивался от придорожных лавок, если вывеска казалась слишком приветливой. Цзычжэнь несколько раз останавливался, чтобы записать не событие, а ощущение — и потом зачёркивал половину, потому что «слишком красиво, а значит, подозрительно». Цзинь Лин ругался на дождь, на скользкие посадки, на мокрые рукава, на почерк Цзян Чэна, на тишину Сычжуя и на собственную промокшую мантию. Это помогало. Живые люди ругались иначе, чем город звал. В Облачные Глубины они вернулись вечером. Дождь здесь был тоньше. Он не бил, а спадал с неба почти бесшумно, превращая каменные дорожки в тёмные ленты, бамбук — в шорох, крыши — в ровную линию капель. Белые стены Гусу в дождь казались не холодными, а вымытыми, и от этого Сычжую впервые за несколько дней стало легче вдохнуть. На воротах дежурный ученик Лань увидел их, поклонился и сразу заметил мокрые плащи, грязь, усталые лица и цянькунь-мешочек на поясе Сычжуя, за который Цзинъи почему-то держался взглядом так, будто тот был опасной собакой. Ученик ничего не спросил. В Гусу Лань это считалось хорошим воспитанием. Иногда — спасением. Цзинъи, едва войдя, запрокинул голову к дождливому небу. — Дом. Цзинь Лин посмотрел на него. — Ты говоришь так, будто тебя не будут здесь ругать за половину недели. — Будут. Но знакомыми словами. Цзычжэнь улыбнулся. — Это правда успокаивает. Сычжуй хотел ответить, но увидел на дорожке впереди Лань Ванцзи. Ханьгуан-цзюнь стоял под навесом павильона, белый, неподвижный, как будто дождь сам обходил его стороной из уважения. Но когда они приблизились, Сычжуй заметил, что край его рукава всё же намок, значит, он стоял здесь давно. Рядом с ним, конечно, был Вэй Ин. Он сидел на перилах павильона, несмотря на дождь, и держал над головой бамбуковый зонтик так небрежно, что вода всё равно стекала ему на плечо. Увидев их, он спрыгнул на землю. — Вернулись! — сказал он слишком бодро. И Сычжуй сразу понял: Вэй Ин волновался. Не по словам. По тому, как он улыбнулся раньше, чем посмотрел. По тому, как взгляд быстро пробежал по всем четырём — лицо, руки, меч, походка, кровь или её отсутствие. По тому, как Лань Ванцзи не сказал ничего, но его глаза задержались на цянькунь-мешочке у пояса Сычжуя на полвдоха дольше. Слишком мало, чтобы кто-то другой заметил. Достаточно, чтобы Сычжуй понял: Ханьгуан-цзюнь заметил всё. — Вэй-цяньбэй, — Сычжуй поклонился. — Не начинай с поклонов, — сказал Вэй Ин, подходя ближе. — Вы мокрые, грязные и выглядите так, будто дорога пыталась вас съесть, но подавилась. Идите переодеваться. Потом ужин. Потом расскажете, почему глава Цзян уже два дня ходит так, будто собирается казнить дождь. Цзинь Лин вздрогнул. — Он здесь? — Конечно здесь, — сказал Вэй Ин. — Где ещё ему быть, если его племянник пишет «жив» так, будто это полный отчёт? Цзинъи негромко сказал: — Я предупреждал. — Нет, ты смеялся, — ответил Цзинь Лин. — Это тоже форма предупреждения. Лань Ванцзи наконец сказал: — Сначала переодеться. Тон был спокойный. Но спорить с ним не захотел никто. Даже Цзинь Лин. Их расселили быстро. Цзычжэня и Цзинь Лина проводили в гостевые комнаты. Сычжуй и Цзинъи пошли в свою. И только когда дверь за ними закрылась, Цзинъи шумно выдохнул и прислонился спиной к косяку. Комната была такой же, какой они оставили её: две аккуратные постели, низкий стол между ними, полка со свитками, чернильный камень, несколько книг Цзинъи, которые он всё время забывал вернуть в общий учебный зал, и маленькая деревянная коробка Сычжуя с запасными лентами. У окна — бамбук. На полу — знакомая тень от решётки. Дом. Не громкий. Не праздничный. Просто место, где вещи знали, куда их положили. Цзинъи сразу ткнул пальцем в стол. — Туда. — Что? — Мешочек. Сычжуй снял цянькунь-мешочек и положил на стол. Цзинъи поставил перед ним чашку с обычной водой. Сычжуй посмотрел на чашку. — Это новый чайник? — Нет. Чайник был дорожным решением. Здесь у нас домашний протокол. — Домашний протокол? — Вода. Потому что если эта лампа решит вести себя странно, пусть сначала столкнётся с тем, что здесь Гусу, вода чистая, люди устали, и никто сегодня не собирается играть в её игры. Сычжуй помолчал. Потом поставил рядом вторую чашку. — Чтобы ей было стыдно пить одну? Цзинъи резко посмотрел на него. — Ты смеёшься надо мной? — Нет. — Смеёшься. — Немного. Цзинъи на мгновение застыл. Потом вдруг улыбнулся. Уставше. Криво. По-настоящему. — Хорошо, — сказал он. — Значит, ты живой. Сычжуй не сразу нашёл ответ. Потом сказал: — Ты тоже. — Разумеется. Я же обещал быть громким. Мокрую одежду забрали сушить. Горячую воду принесли без лишних вопросов. Они переоделись, привели волосы в порядок, хотя у Цзинъи одна прядь всё равно торчала у виска, и оба сделали вид, что не замечают цянькунь-мешочек на столе. Получалось плохо. В конце концов Цзинъи сел напротив него, скрестил руки и сказал: — Сегодня не открываем. — Не открываем. — Не достаём. — Не достаём. — Не «просто проверяем». — Не проверяем. — Не «мне показалось, что…» — Цзинъи. — Что? — Я согласен. Цзинъи прищурился. — Слишком быстро согласен. — Потому что ты прав. Цзинъи помолчал. — Это подозрительно приятно. Скажи ещё раз. Сычжуй почти улыбнулся. — Ты прав. — Вот теперь можно идти ужинать. Ужин был неофициальным. Именно поэтому Вэй Ину удалось пронести туда острое. Официально на столе стояли простые блюда Гусу: рис, тушёные овощи, лёгкий суп, чай, несколько маленьких тарелок с маринованными кореньями. Неофициально рядом с местом Вэй Ина оказалась закрытая баночка, от которой Цзинъи немедленно оживился, Цзинь Лин насторожился, а Лань Ванцзи посмотрел на неё так, будто уже знал и смирился. — Это не яд, — сказал Вэй Ин. — Никто не спрашивал, — ответил Цзинь Лин. — Ты смотрел так, будто спрашивал. — Я смотрел так, потому что вы это принесли. — Вот видишь, опытный мальчик. — Я глава ордена. — Опытный глава ордена. Цзинь Лин покраснел от раздражения. Цзинъи тихо сказал Цзычжэню: — Сейчас они начнут. Цзычжэнь шёпотом: — Уже начали. Сычжуй сидел рядом с Лань Ванцзи, напротив Вэй Ина. После дороги, дождя, полёта сквозь мокрые облака и Призрачного города простая еда казалась почти неправдоподобной роскошью. Он ел медленно. Не потому, что не хотел, а потому, что каждое движение возвращало его в тело. Тёплая миска в руках. Пар от супа. Звук палочек. Вэй Ин, который спорил с Цзинь Лином о том, можно ли считать «не слишком остро» официальной категорией. Цзинъи, который уже успел добавить себе приправы и теперь героически делал вид, что у него не горит рот. Цзычжэнь, осторожно пробующий маленькую каплю и выглядящий так, будто участвует в любовной трагедии с перцем. Лань Ванцзи, молча подвигающий Сычжую тарелку с тёплыми лепёшками, хотя Сычжуй не просил. Сычжуй взял одну. — Спасибо. Лань Ванцзи кивнул. Вэй Ин заметил. — Лань Чжань, ты сегодня особенно грозно заботишься. — Ешь, — сказал Лань Ванцзи. — Видите? Грозно. Цзинъи, всё ещё с красными глазами от приправы, прошептал: — Забота Ханьгуан-цзюня сильнее перца. Цзинь Лин, не глядя: — Перец хотя бы предупреждает запахом. Вэй Ин рассмеялся. Сычжуй тоже улыбнулся. На мгновение лампа стала далёкой. Не исчезла. Но отодвинулась туда, где ей и следовало быть: в маленький цянькунь-мешочек, за закрытую дверь их с Цзинъи комнаты, за две чашки воды и домашний протокол, без огня, без свечи, без права требовать сейчас внимания. Сейчас был ужин. И это было важно не меньше дороги. — Так, — сказал Вэй Ин, когда первая резкость голода ушла, а Цзинъи наконец перестал дышать как человек, победивший перечное бедствие. — Теперь рассказывайте. Все четверо замерли с разной степенью заметности. Лань Ванцзи поднял взгляд. Цзинь Лин резко взял чашку. Цзинъи посмотрел на потолок. Цзычжэнь уткнулся в миску. Сычжуй поставил палочки. Вэй Ин прищурился. — О. Значит, было интересно. — Дорога была длинной, — сказал Сычжуй. — Это не ответ. — Шёл дождь. — Это тоже не ответ. Это погода. Цзинъи быстро сказал: — Мы ездили в Цинхэ. — Знаю. Цзинъи сразу замолчал. — Глава Не опять «ничего не знал»? — спросил Вэй Ин. Цзинь Лин чуть не поперхнулся чаем. — Вы знали? Вэй Ин посмотрел на него. — А-Лин, если четыре младших возвращаются в Гусу с лицами людей, которые одновременно устали, что-то скрывают и морально готовятся быть убитыми, у меня не так много подозреваемых. Не Хуайсан входит в первые три. Цзинъи тихо спросил: — А кто ещё? — Вы сами. — Справедливо. — И я, если бы забыл, что делал. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Ина. Вэй Ин кашлянул. — Неважно. Сычжуй чувствовал, как внутри поднимается желание сказать всё. Прямо сейчас. Про Призрачный город. Про лампу. Про Хуа Чэна. Про то, что Вэй Ин оказался причиной, но не виновником, целью, но не предметом сделки. Про то, как Сычжуй сказал «ничего живое» и только потом понял, что впервые по-настоящему запретил себе стать платой. Но рядом сидел Вэй Ин. Тёплый. Живой. С чашкой в руках, с прищуром, с улыбкой, которая уже стала чуть острее от тревоги. Сказать сейчас — значило дать ему лампу до того, как они сами поняли, как держать её безопасно. Не сказать — значило продолжить делать то, за что Не Хуайсан уже назвал бы их очень плохим планом. Сычжуй молчал слишком долго. Лань Ванцзи заметил. Вэй Ин тоже. Но первым в комнату ворвался Цзян Чэн. Не буквально ворвался — двери были открыты, а ученик Лань, видимо, сообщил о его приходе. Но с Цзян Чэном даже спокойный вход ощущался как гроза, которая решила соблюдать правила приличия только из презрения к ним. — Цзинь Лин. Цзинь Лин поставил чашку. — Дядя. Вэй Ин, очень тихо: — О, вот и казнь дождя. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Ин сделал вид, что занят рисом. Цзян Чэн вошёл в комнату, окинул взглядом стол, младших, Вэй Ина, Лань Ванцзи, снова младших, остановился на Цзинь Лине. — Ты считаешь «жив» нормальным письмом? — Это было главное. — Главное? Ты пропал почти на неделю после поездки к Не Хуайсану, писал мне по три слова и думаешь, что главное — это «жив»? — Я не пропадал. Я писал. — Ты издевался. — Я докладывал. — Докладывают с объяснениями! Цзинъи наклонился к Цзычжэню и прошептал: — У главы Цзян забота звучит как дисциплинарное заседание. Цзян Чэн резко повернул голову. — Лань Цзинъи. Цзинъи сел идеально ровно. — Да, глава Цзян. — Я слышу. — Это проклятие многих взрослых рядом со мной. Сычжуй закрыл глаза на мгновение. Цзинь Лин вспыхнул: — Не кричите на него. Цзян Чэн вернулся взглядом к нему. — Я ещё не начал кричать. — Вот именно поэтому я предупреждаю заранее! Вэй Ин внезапно расхохотался. Все посмотрели на него. Он поднял руки. — Простите. Просто это было очень по-семейному. Цзян Чэн сузил глаза. — Тебя я вообще не спрашивал. — Это тоже по-семейному. — Вэй Усянь. Лань Ванцзи тихо сказал: — Ужин. Цзян Чэн вдохнул. Остановился. Посмотрел на стол, на ещё не до конца высохшие после дороги волосы Цзинь Лина, на его усталое лицо, на чашку, к которой тот так и не притронулся после его входа. И, к удивлению всех, сел. Не мягко. Не спокойно. Но сел. — Ешь, — сказал он Цзинь Лину. Цзинь Лин моргнул. — Что? — Ешь. Потом будешь объяснять, что за дела ордена привели тебя сначала к Не Хуайсану, а потом под дождём обратно в Гусу с видом, будто ты подрался с рынком. Цзинъи закашлялся. Цзычжэнь уронил взгляд в миску. Вэй Ин прикрыл рот рукой. Цзинь Лин покраснел так, что стало понятно: «подрался с рынком» слишком близко к правде. Сычжуй взял чайник и налил Цзян Чэну чай. — Глава Цзян. Цзян Чэн принял чашку после короткой паузы. — Лань Сычжуй. Это прозвучало не мягко. Но и не резко. Сычжуй сел обратно. На несколько минут комната стала странно тесной и странно живой. Цзян Чэн ругался на Цзинь Лина за письма. Цзинь Лин огрызался, что он не маленький. Цзян Чэн говорил, что маленькие хотя бы иногда пишут понятнее. Вэй Ин пытался вставить шутку, Цзян Чэн велел ему молчать, Лань Ванцзи молча подвинул Вэй Ину ещё риса, и тот, вместо того чтобы спорить, начал есть. Цзинъи, шепча Цзычжэню, объявил, что ужин в Гусу стал опаснее Призрачного города. Цзычжэнь ответил, что зато еда не разговаривает. Сычжуй услышал и тихо рассмеялся. Вэй Ин повернулся к нему сразу. Слишком быстро. Но Сычжуй улыбался. И Вэй Ин не спросил. Только посмотрел на него так, будто на мгновение решил оставить вопрос жить до утра. За окном всё ещё шёл дождь. Лампа стояла в комнате Сычжуя и Цзинъи, спрятанная в маленьком цянькунь-мешочке, рядом с двумя чашками воды, которые Цзинъи поставил «для стыда». Свечи лежали закрытыми. Никакой свет не горел. Никакая тень не шевелилась раньше тела. За столом спорили живые. Громко. Неловко. Слишком резко. Слишком тепло. И если свеча могла восполняться от заботы, то, возможно, именно так это и происходило: не красиво, не торжественно, не как в легендах. А через дождь, рис, горячий чай, ругань от страха, чужую ладонь, подвинувшую тарелку, и слово «ешь», сказанное так, будто оно значило «не смей пропадать». Поздно вечером, когда ужин закончился, а Цзян Чэн всё ещё требовал от Цзинь Лина более подробного отчёта, Вэй Ин задержал Сычжуя у выхода. — Сычжуй. Сычжуй остановился. — Да, Вэй-цяньбэй? Вэй Ин смотрел на него внимательно. Без улыбки. Почти. — Ты ведь расскажешь, если что-то случилось? Сычжуй почувствовал, как внутри снова поднялась та самая теснота. Он мог бы сказать: да. И это было бы правдой. Не всей. Он опустил глаза. — Расскажу, — сказал он. Вэй Ин молчал. Потом протянул руку и очень легко, почти не касаясь, поправил выбившуюся мокрую прядь у виска Сычжуя. Жест был таким маленьким, что его можно было бы не заметить. Если бы он не значил так много. — Хорошо, — сказал Вэй Ин. — Только не тогда, когда уже поздно, ладно? Сычжуй не сразу смог ответить. — Ладно. Вэй Ин улыбнулся. На этот раз мягче. — Иди спать. А то Лань Чжань будет смотреть на меня так, будто это я разрешил вам неделю мокнуть под дождём. — Разве нет? — спросил Сычжуй неожиданно для себя. Вэй Ин на мгновение замер. Потом рассмеялся тихо, почти счастливо. — Ай-я. Плохое влияние Цзинъи. — Возможно. — Опасно. — Да. Сычжуй поклонился и вышел в коридор. Дождь стучал по крыше. Когда он вернулся в комнату, Цзинъи уже лежал на своей постели, но не спал. Конечно, не спал. — Он спросил? — сказал он в темноту. Сычжуй закрыл дверь. — Почти. — Ты сказал? — Почти. Цзинъи повернулся на бок. — У нас слишком много «почти». Сычжуй посмотрел на стол. Цянькунь-мешочек лежал между двумя чашками воды. Маленький. Тёмный. Почти безобидный. — Да, — сказал он. — Слишком много. Цзинъи помолчал. Потом сказал: — Завтра решим, что делать дальше. — Завтра, — согласился Сычжуй. Впереди всё ещё были лампа, свечи, тени, следы в реальном мире и правда, с которой придётся жить. Но сегодня никто не зажигал свет. Сегодня они просто вернулись. И этого оказалось достаточно.