Тень имени его

Ночь над Ланьлином оказалась холоднее, чем казалась из окон. На крышах ещё держался слабый золотой отблеск поздних огней, но стоило подняться выше, и город быстро стал тёмным узором внизу: линии улиц, точки фонарей, чёрные провалы дворов, редкие движения ночных стражей у ворот. Ланьлинтай оставался позади — высокий, блестящий даже ночью, слишком полный старых слов, печатей, чужих взглядов и бумаг, которые весь день пытались укусить исподтишка. Вэй Ин стоял на Бичэне за Лань Чжанем и держался за него обеими руками. Это раздражало. Раздражало привычно, почти буднично: тело Мо Сюаньюя снова напоминало о себе малым запасом духовной энергии, слабой выносливостью и тем унизительным фактом, что великий Илинский Старейшина, которого на рынках всё ещё продавали детям в страшных листках, теперь летел домой как ценный, усталый и слишком болтливый груз. — Лань Чжань, — сказал Вэй Ин, уткнувшись лбом ему в плечо, когда ветер ударил в лицо чуть резче, — я официально жалуюсь на это тело. — Мгм. — Оно не предназначено для героических ночных перелётов. Лань Чжань чуть повернул голову. — Холодно? — Я говорил о достоинстве. Лань Чжань опустил руку и поправил край его плаща так, чтобы ткань плотнее легла на грудь. — Теперь теплее. Вэй Ин помолчал. — Ты очень жесток к моим драматическим жалобам. — Мгм. Ветер унёс его смешок назад, к Ланьлину. Впереди, чуть ниже и правее, летели младшие. Сычжуй держался ровно, как положено ученику Гусу Лань, даже после двух вымотанных дней. Цзинъи летел рядом и время от времени поворачивал голову то к Цзинь Лину, то к Цзычжэню, будто проверял их одним только раздражённым вниманием. Цзинь Лин на своём мече выглядел собранным до упрямства: спина прямая, плечи подняты ровно настолько, чтобы никто не решил, будто глава Цзинь устал. Цзычжэнь держался чуть позади, но не отставал; его рукав был прижат к груди, где лежали записи и копии, завернутые в ткань. Лань Чжань видел их всех. Вэй Ин тоже. Он замолчал на несколько долгих мгновений, потом тихо сказал: — Мелодия помогла им слишком хорошо. Бичэнь летел ровно. Под ними ночная земля шла мягкими тёмными волнами. — Да, — сказал Лань Чжань. — Я помню её. — Знаю. Вэй Ин чуть сильнее сжал ткань на его груди. Не до боли. Просто чтобы пальцы занялись чем-то, кроме желания потянуться к детям и ещё раз проверить, все ли дышат правильно. — Ты играл её мне. — Да. — В те дни, когда обычные мелодии были слишком вежливыми. Лань Чжань промолчал. Вэй Ин услышал ответ и без слов. Холодный воздух тянул волосы назад, ночные облака редкими полосами скользили мимо луны. Внизу начинались горы. Чем дальше они уходили от Ланьлина, тем тише становился мир. Городская пыль, рыночные голоса, запах чернил и горького чая отступали. Оставались камни, сосны, ветер и далёкая белизна Облачных Глубин, которая в ночи казалась не местом, а дыханием гор. Вэй Ин должен был почувствовать облегчение. Дом. Гусу. Цзинши. Знакомые тропы. Холодная вода в умывальнике, ровные шаги Лань Чжаня, кролики где-то за оградой, правила, которые можно было нарушать хотя бы для того, чтобы убедиться: мир снова держится на привычных вещах. Но тревога летела вместе с ним. Она сидела между лопаток, как маленькая холодная птица. У ворот Облачных Глубин их встретил Лань Сичэнь. Он стоял у внутреннего прохода в светлой верхней одежде, волосы были собраны безукоризненно даже ночью, а улыбка — мягкая, тёплая, почти утренняя. Рядом с ним ждали двое учеников с фонарями. Свет ложился на каменные ступени ровными пятнами. — Ванцзи, — сказал Лань Сичэнь. Лань Чжань поклонился. — Сюнчжан. Младшие тоже поклонились, кто ровнее, кто чуть медленнее от усталости. Цзинь Лин успел выпрямиться так, будто приземлился не после ночного перелёта, а после короткой прогулки по собственному двору. Цзинъи моргнул слишком долго и тут же сделал вид, что просто благоговейно опустил глаза. Цзычжэнь прижал свёрток с записями к груди. Сычжуй поклонился идеально — и именно поэтому Лань Сичэнь посмотрел на него чуть внимательнее. — Глава Цзинь, господин Оуян, — произнёс Лань Сичэнь. — Ночь уже глубокая. Останьтесь сегодня рядом с Сычжуем и Цзинъи. Так всем будет удобнее. Цзинь Лин открыл рот, явно готовый отказаться из вежливости, упрямства или привычки не создавать хлопот. Лань Сичэнь уже повернулся к ученику. — Принесите ещё два спальных места в их покои. Тёплую воду тоже. Ученик поклонился и ушёл так быстро, словно возражение главы Цзинь не успело родиться. Цзинь Лин закрыл рот. Цзинъи тихо пробормотал: — Вот это опыт. — Что? — спросил Цзинь Лин. — Ничего. Восхищаюсь главами, которые распоряжаются до того, как им начнут мешать. Лань Сичэнь услышал. Улыбка у него стала немного глубже, но взгляд снова вернулся к Лань Чжаню. Вэй Ин стоял рядом с ним и выглядел человеком, который ещё держится вертикально исключительно из уважения к чужим фонарям. Он пытался улыбаться бодро, но сон уже тянул его вниз за ресницы. — Вэй-гунцзы, дорога была утомительной? — мягко спросил Лань Сичэнь. Вэй Ин выпрямился с опозданием. — Совсем нет. Я проводил глубокое исследование ночного воздуха с закрытыми глазами. — Исследование завершилось успешно? — Научно, — сказал Вэй Ин. — Очень научно. Цзинъи из последних сил не засмеялся. Сычжуй улыбнулся совсем чуть-чуть. Лань Сичэнь посмотрел на брата. Лань Чжань стоял спокойно, но слишком близко к Вэй Ину, слишком точно держал между собой и младшими один шаг, готовый стать рядом с любым, кто качнётся. В лице его было мало перемен. Для Лань Сичэня хватило и этого. — Сначала отдохните, — сказал он. — Утро яснее ночи. Лань Чжань кивнул. — Да. Лань Сичэнь проводил их взглядом до развилки: младших повели в сторону покоев Сычжуя и Цзинъи, Вансяни — к Цзинши. Ночь снова сомкнулась мягко, без шума, с холодным запахом сосен и камня. В комнате Сычжуя и Цзинъи уже ставили два дополнительных спальных места. Ученики двигались быстро и тихо: раскладывали циновки, ставили воду, поправляли лампу, оставляли чистые полотна. Комната была достаточно просторной, чтобы четверо подростков могли разойтись по разным углам, и достаточно привычной, чтобы никто из них всерьёз этого не сделал. Цзинъи первым рухнул на край своей постели и тут же сел обратно. — Я почти уснул до того, как лёг. Это нарушение правил или достижение? — Достижение, — сказал Цзычжэнь, опуская свёрток с записями на столик. — Спасибо. Я хотел признания. Цзинь Лин снял верхний слой одежды и аккуратно сложил его с раздражением человека, который даже усталость собирался держать под контролем. Сычжуй проверил, закрыта ли дверь, потом поставил лампу чуть дальше от края стола. Не ту. Обычную. Масляную. И всё равно его взгляд сам ушёл к футляру, завёрнутому в ткань и спрятанному рядом с вещами. Цзинь Лин заметил. — Не смотри на неё так. Сычжуй вздрогнул. — Ты не спишь. — Мы только пришли. — Это не всегда мешает вам заснуть. — Сегодня мешает. Цзинъи, уже лежавший с закрытыми глазами, поднял руку. — Я хочу сообщить, что сплю духовно. Телесно готов участвовать в разговоре, если он окажется достаточно плохой идеей. Цзычжэнь сел рядом со столиком. Несколько мгновений он смотрел на свои записи, потом на Сычжуя. — Попробуем лечь сначала. Это прозвучало разумно. Они попробовали. В комнате стало тихо. За окнами шумели сосны. Где-то дальше по склону прошёл ночной дозор; шаги были ровными, ланьскими, успокаивающими. Масляная лампа горела слабым светом, потом Сычжуй поднялся и убавил фитиль. Тени стали мягче. Цзинъи перевернулся на другой бок. Цзычжэнь долго лежал с открытыми глазами, потом всё-таки закрыл их. Цзинь Лин дышал слишком ровно. Сычжуй лежал на спине, сложив руки на животе, и смотрел в темноту. Сон не приходил. После Ванцзи тело стало легче. Именно это мешало сильнее всего. Если бы усталость придавила его окончательно, можно было бы провалиться в сон и отложить всё до утра, до дяди Нина, до взрослых, до вопросов, которые всё равно будет страшно произнести. Но мелодия сняла тяжесть с плеч, дыхание стало ровнее, голова прояснилась. Сил хватало, чтобы думать. А думать оказалось опаснее, чем просто устать. Футляр лежал у стены. Завёрнутый. Закрытый. Убранный. Комната всё равно знала, где он. Сычжуй сел. Цзинь Лин сразу открыл глаза. — Я же сказал. — Я хочу поговорить с дядей Нином не с одной болью, — тихо сказал Сычжуй. Цзинь Лин ничего не ответил. Цзинъи приподнялся на локте. — Вот теперь звучит как разговор, который надо было начать словами «плохая идея». Цзычжэнь сел следом, поправляя рукав. — Дай ему договорить. Сычжуй смотрел не на них. На футляр. — Я хочу знать, что спросить. Хотя бы приблизительно. Где смотреть. Какой кусок прошлого не трогать первым, чтобы не ранить его зря. Если я просто приду к дяде Нину и скажу: расскажите мне всё, это будет жестоко. — А если мы снова зажжём лампу, будет умно? — спросил Цзинъи. Сычжуй опустил глаза. — Нет. Это простое согласие выбило из комнаты часть воздуха. Цзинь Лин сел, подтянул колено и положил на него здоровую руку. Перевязанные пальцы он держал осторожно, но уже не прятал. — Тогда коротко. Цзинъи посмотрел на него. — Ты даже не попытался отговорить. — Бессмысленно. — О, прекрасно. Мы перешли сразу к честной части. Цзычжэнь потянулся к своим записям. — Если делаем, то по правилам. Пока горит свеча. Без продления. Без попыток задержаться. Если изображение начнёт тянуть кого-то внутрь, прерываем сразу. Цзинъи сел окончательно. — Я хочу официально заметить, что эта мысль ужасная. — Заметил, — сказал Цзинь Лин. — Отлично. Теперь, когда в комнате есть здравый смысл, мы всё равно сделаем глупость? Сычжуй поднял на них глаза. — Вы не обязаны. — Поздно, — сказал Цзинь Лин. — Мы уже проснулись, — сказал Цзычжэнь. — А я вообще спал духовно, — добавил Цзинъи. — У духовного сна другие правила. Сычжуй хотел возразить. Не смог. Их не нужно было уговаривать. Они видели, как он сидит в темноте и смотрит на завёрнутый футляр. Видели, что он останется так до утра, если они сейчас отвернутся, и утро всё равно придёт к нему с той же болью, только без сна. Отговаривать можно было бы часами. Они выбрали встать рядом. Сычжуй осторожно достал футляр. Ткань шуршала слишком громко. В Цзинши Вэй Ин почти дошёл до постели. Почти — потому что последние два шага он уже считал личным оскорблением со стороны пространства. Комната встретила их знакомым запахом дерева, сухих трав, чистой ткани и тишины. После Ланьлина Цзинши казалась такой спокойной, что Вэй Ину захотелось тут же разрушить это спокойствие падением лицом в подушки. Он так и сделал. — М-м-м, — сказал он в подушку. Лань Чжань закрыл дверь, снял верхний плащ, аккуратно сложил его на ширме и повернулся. — Вэй Ин. — Я умер научно, — глухо сообщил Вэй Ин. — Не тревожить до следующей династии. — Волосы. — Они тоже умерли. Лань Чжань подошёл к постели. Вэй Ин повернул голову набок ровно настолько, чтобы один глаз показался из подушки. — Если ты сейчас скажешь, что надо распутать волосы, я приму это как личное нападение. — Надо. — Жестокость Гусу Лань не знает границ. Лань Чжань сел рядом. Вэй Ин вздохнул, с усилием поднялся, позволил снять ленту, почти сразу снова начал клониться вперёд. Лань Чжань удержал его за плечо. — Сиди. — Я сижу. Просто очень близко к горизонтальному просветлению. За окном шумели бамбуки. В Цзинши было холоднее, чем в гостевых покоях Цзинь, но это был свой холод: ясный, чистый, с запахом ночной воды и гор. Вэй Ин моргал всё медленнее, пока Лань Чжань распутывал волосы. Пальцы у него были тёплые, движения — привычные, и тело Вэй Ина уже готово было сдаться. Тогда на столе зашелестела бумажная птица. Вэй Ин застыл. Потом медленно повернул голову к звуку. Взгляд у него стал почти разочарованным. — Лань Чжань, если это ещё одно письмо о детях, скажи ему, что дети временно закончились. Лань Чжань посмотрел на птицу. — Не. Вэй Ин закрыл глаза. — Конечно Не. В этом дне не хватало только веера с доставкой. Птица сложила крылья и замерла у края стола. На белой бумаге чернела печать Не. Очень аккуратная. Очень вежливая. Очень несвоевременная. Вэй Ин несколько мгновений смотрел на неё так, будто мог силой взгляда заставить письмо подождать до утра. Письмо не подождало. Оно просто лежало на столе с терпением человека, который уже сделал свой ход. — Я официально не умею читать, — сказал Вэй Ин. Лань Чжань молча поправил последнюю прядь у него на плече. — Вэй Ин. — Знаю. Он встал. Подошёл к столу босиком, почти шаркая по циновке, взял бумажную птицу и развернул её. Первые строки были написаны легко, почти лениво, знакомой рукой человека, который умел прятать острые вещи в мягких словах. Вэй-сюн, как дела? Этот Не в последнее время плохо спит. Странное дело: стоит закрыть глаза, и в голову лезут старые сказки. Те самые, которые взрослые рассказывают детям, когда хотят научить их осторожности, а сами потом забывают, чему учили. Думаю, тебе будет интересно прочитать одну. Вэй Ин устало усмехнулся. — Он плохо спит. Бедный глава Не. Наверное, совесть скрипит слишком громко. Лань Чжань подошёл ближе. Вэй Ин читал дальше. В разных землях сказки меняют имена, зверей, дороги и цвет неба. Под слоями украшений часто лежит один и тот же узор. Кто-то слышит дальний зов. Он выходит из дома один. За спиной остаются свет в окне, родные голоса, привычная дорога к воротам. Впереди тянется путь за город, туда, где деревья сходятся теснее, а на ветвях висят старые паутины. Он идёт один. В лесу его ждут звери, чудовища, голоса без лиц. Он боится. Падает. Поднимается. Делает следующий шаг, хотя героем его назовут только потом, когда чужому страху понадобится красивое имя. Один. В конце дороги он находит логово. Там ждёт то, ради чего его позвали: «дракон», проклятие, чудовище, чужое имя — в каждой сказке это называют по-своему. Сказки любят обещать победу. И «дракона» убив, он вернётся домой. Но уже не тем, кто уходил. Сначала Вэй Ин просто смотрел на последнюю строку. Тишина Цзинши осталась прежней: бамбук за окном, слабое пламя лампы, дыхание Лань Чжаня рядом. Всё было на месте. Дом. Горы. Ночь. Потом память начала складываться быстрее мысли. Цзинь Лин: «я просто обжёгся свечой». Сычжуй: «мы расскажем, но не всё сразу». Цзинъи с чашкой в двух руках, бледный после сна. Цзычжэнь, перечитывающий одну строку до мелодии Ванцзи. Мелодия, которую Сычжуй не знал. Мелодия, которую Вэй Ин помнил телом. Лань Чжань: «не знаю». Не Хуайсан, плохо спящий после того, как сам открыл детям дорогу. Один. «Дракон». Вернётся домой. Но уже не тем, кто уходил. Бумага хрустнула в пальцах. — Вэй Ин? — сказал Лань Чжань. Вэй Ин уже поднялся. Слова ещё не собрались. Тело успело раньше: дети снова были одни. Лань Чжань двинулся следом в тот же миг. На столе осталась раскрытая сказка, и последняя строка лежала в свете лампы слишком ровно. Но уже не тем, кто уходил. Вэй Ин бежал к покоям младших.