Тень имени его

— Лань Чжань. Вэй Ин выдохнул это имя как вторую руку, которой ему не хватало. Свеча уже погасла. Сычжуй всё ещё не отвечал. Тени на стенах продолжали двигаться. Первые мгновения не сложились в мысль. Воск. Свеча. Пустой взгляд А-Юаня. Цзинь Лин у стены. Цзинъи на полу, хватающий воздух ртом. Цзычжэнь у ширмы, белый, с глазами, прикованными к тонкой чёрной линии флейты. Лампа на низком столике. Тени, которые должны были исчезнуть вместе с огнём и продолжали ползти по стенам, будто у них оставалась чужая воля. Воск на руках Сычжуя. Слишком много воска. Что это было. Что это, к чёрту, было. Комната напоминала дурной сон, где все уже открыли глаза, но тело ещё лежит под невидимой тяжестью и не слушается. Дети были здесь: на полу, у стены, возле ширмы, в руках Вэй Ина. Дыхание то пропадало, то возвращалось рывками. Тени жили последними обрывками чужого приказа. Вэй Ин видел живых детей и всё равно не мог поверить, что они уже вернулись. — А-Юань, — сказал он, и голос сорвался так быстро, что он даже не успел попытаться звучать спокойнее. — Смотри на меня. Слышишь? На меня. Сычжуй смотрел мимо. Вэй Ин держал его за плечи, но этого было мало. Хотелось схватить крепче, унести, закрыть собой, разорвать лампу пополам, ударить по стенам, по тени, по самой ночи, которая впустила это в комнату. Сычжуй был высоким, тяжёлым, почти взрослым; его нельзя было просто поднять и вынести, как маленького А-Юаня когда-то можно было переставить за спину и велеть стоять там. Теперь Вэй Ин сам стал этой спиной. Колени в пол. Тело между Сычжуем и лампой. Пальцы вцепились в ткань на его плечах так крепко, будто через одежду можно было удержать душу на месте. Слева Цзинь Лин резко вдохнул. Этот звук ударил хуже крика. Вэй Ин дёрнулся к нему всем телом. Цзинь Лин стоял у стены, белый до губ, и смотрел туда, где на ширме только что падал человек в золоте. Его тень всё ещё тянулась вперёд — не к телу, не к полу, а туда, к исчезающей фигуре. Сам Цзинь Лин уже был в комнате, а какая-то часть его всё ещё стояла на тропе Цюнци и не понимала, как вернуться. — А-Лин, стой. Не к стене. На меня, слышишь? На меня. Цзинь Лин моргнул. Взгляд снова сорвался вбок. Сычжуй под руками Вэй Ина не дрогнул. Вэй Ин остался на месте. Цзинъи попытался подняться и осел обратно так резко, что ладонь скользнула по циновке. Он задышал быстро, зло, сдавленно, будто пытался одной яростью заставить тело слушаться. Глаза у него уже были живые, слишком живые, перепуганные до бешенства, а ноги ещё не верили ему. — Я… — Сядь! — Вэй Ин едва узнал свой голос. — Цзинъи, сядь, к ширме не подходи. У ширмы Цзычжэнь стоял слишком прямо. Очень тихо. Очень страшно. Пальцы соскальзывали с дерева, а взгляд всё ещё держался за тонкую чёрную линию, где была чужая флейта. Он будто проснулся внутри собственного тела и обнаружил, что глаза продолжают смотреть без разрешения. — Цзычжэнь, отведи взгляд. Сейчас. Вернись. Тени на стенах шевельнулись снова. Вэй Ин почувствовал холод у своих ног. Собственная тень легла странно, с запозданием, будто часть её успела шагнуть туда, куда тело не ходило. Лампа задела и его. Краем. Достаточно, чтобы кожа на спине стала ледяной. Лампа узнала его. Вэй Ин стиснул зубы и сорвал с запястья Сычжуя первую тёмную нить. Она лопнула в пальцах липко, мерзко, как мокрая зола. Сычжуй не моргнул. — Пожалуйста, — сказал Вэй Ин почти без голоса. — А-Юань, пожалуйста, дыши. Лань Чжань переступил порог. Он остановился всего на удар сердца, но Вэй Ин увидел, как его взгляд ищет порядок и не находит его сразу. Лампа. Свеча. Воск. Дети. Тени. Ширма. Сычжуй. Снова Сычжуй. На миг лицо Лань Чжаня стало таким тихим, что Вэй Ину захотелось закричать ещё сильнее. Рука у него дрогнула — почти незаметно, но Вэй Ин увидел. Он видел всё слишком остро, из самой середины паники. — Держу, — выдохнул Вэй Ин. Лань Чжань посмотрел на него. Вэй Ин не знал, что именно было у него на лице. Ужас. Просьба. Обещание, что он не отпустит А-Юаня, даже если тень снова потянет. Лань Чжань поверил. Он поднял руку, и створки окон распахнулись разом. Ночной воздух ударил в комнату холодом. Лунный свет пролился на пол, на погасшую свечу, на край лампы, на белые рукава, на лица детей. Тени дрогнули, будто их поймали за неправильным движением и заставили вспомнить, куда они должны ложиться. Вэй Ин почти физически почувствовал этот первый сдвиг: с груди комнаты будто сняли ладонь, которая давила слишком долго. Воздуха всё ещё не хватало. Но теперь хотя бы было куда вдохнуть. — Ханьгуан-цзюнь… — хрипло сказал Цзинъи. — Сиди. Цзинъи сел. Без спора. Его плечи тряслись, пальцы вцепились в край собственной одежды, но он сел. Ванцзи оказался в руках Лань Чжаня почти сразу. Первая нота прозвучала низко, ровно, но Вэй Ин услышал в ней тяжесть. Лань Чжань тоже ещё не дышал как следует. Он просто заставил звук лечь ровно, потому что кто-то должен был дать комнате ритм. Вэй Ин наконец понял, что они делают. Он снимал тьму. Лань Чжань возвращал ритм. Нота за нотой Ванцзи выравнивал дыхание комнаты: вдох, выдох, сердце, ци, тень, тело. Лампа растянула их в разные стороны, заставила смотреть туда, где прошлого уже нельзя коснуться, и почти вписала живых в чужую сцену. Музыка возвращала вес телам, воздух лёгким, тени — полу под лунным светом. Вэй Ин снова провёл пальцами над запястьем Сычжуя. Тьма держалась там плотнее всего: вокруг воска, по краю рукава, между пальцами, там, где горячая свеча прожгла кожу. Он снимал её короткими движениями, срывая нити одну за другой, и всё внутри билось одним рваным счётом: А-Юань, дыши; А-Лин, не смотри; Цзинъи, сиди; Цзычжэнь, отойди; Лань Чжань здесь. Цзычжэнь у ширмы вдруг побледнел ещё сильнее. — Там… линия ещё… — Отведи взгляд, — резко сказал Вэй Ин. — Сейчас не надо понимать. Вернись. Цзычжэнь послушался поздно. Пальцы соскользнули с края ширмы, колени подломились, и он начал падать боком. Лань Чжань поймал его свободной рукой за плечо и локоть. Ванцзи на один удар дыхания дрогнул, нота ушла ниже и тяжелее. Вэй Ин поднял голову. Цзычжэнь судорожно вдохнул, схватился за рукав Лань Чжаня, выпрямился ровно настолько, чтобы сесть, и следующая нота вернулась в комнату глубокой, ровной линией. Цзинъи пополз к нему почти сразу. Он двигался неровно, на коленях, одной рукой придерживаясь за пол, но упрямо, с тем выражением лица, с которым обычно спорил с правилами, старшими и собственной осторожностью. Добравшись до Цзычжэня, он сел между ним и ширмой, закрывая плечом кусок стены. — Эй, — сказал он хрипло. — Сюда смотри. Цзычжэнь моргнул. — Линия флейты… — Потом. Сейчас ты дышишь, а не становишься приложением к своим записям. Цзычжэнь попытался улыбнуться, но сил хватило только на слабое движение губ. Он осел ниже, почти на пол, и Цзинъи подставил плечо, даже не глядя на него, будто делал это всю жизнь. Потом Цзинъи повернул голову к Цзинь Лину. — Глава… Он начал подниматься, но музыка Ванцзи стала ниже. — Стой, — сказал Лань Чжань. Цзинъи замер. — Но он… — Дай его тени пространство. Цзинъи резко вдохнул, будто хотел возразить. Потом посмотрел на Цзинь Лина, на лунный свет у его ног, на тень, которая наконец начинала ложиться ближе к телу, и остался сидеть рядом с Цзычжэнем. Вэй Ин увидел, как пальцы Цзинъи сжались на покрывале Цзычжэня: его тянуло к Цзинь Лину, но он удержал себя на месте. Вэй Ин впервые за несколько минут смог вдохнуть чуть глубже. Совсем чуть-чуть. Комната больше не держалась на нём одном. Сычжуй всё ещё не отвечал. Вэй Ин снял ещё одну нить с его пальцев. Потом ещё одну. Тьма отступала неохотно, как грязная вода из ткани. Воск застыл между суставами, белыми потёками на ладонях, на запястьях; под ним кожа была красной, местами вздувшейся, злой и живой. Сычжуй должен был чувствовать боль. Если чувствовал, лицо молчало. Именно это пугало сильнее. В памяти Вэй Ина вспыхнула строка из письма Хуайсана так резко, будто бумага всё ещё была в руках. Но уже не тем, кто уходил. Он смотрел в открытые глаза Сычжуя и боялся не пустоты. Пустоту можно было звать, тянуть, разрывать голосом и руками. Он боялся ответа. Боялся, что взгляд вернётся, дыхание вернётся, тело дрогнет под его пальцами — а тот, кто посмотрит на него изнутри, окажется уже где-то в другом месте, с тенью, которая не совпадёт с живым именем. — А-Юань, — сказал он. — Слышишь меня? Сычжуй вдохнул. Слабо. Неровно. Сам. Вэй Ин застыл. Больные пальцы дрогнули у него на рукаве. Сначала едва, потом сильнее: Сычжуй сжал ткань на груди Вэй Ина неловко, почти без сил, и от этого простого движения у Вэй Ина внутри что-то сорвалось вниз. — Вот так, — выдохнул он. — Да, А-Юань, вот так. Держись. Я здесь. Сычжуй моргнул. Взгляд собирался обратно долго: лунный свет, край ширмы, Ванцзи, тёмные волосы Вэй Ина, его лицо слишком близко, руки на плечах, голос, который звал и звал, пока дорога назад не стала слышной. Губы Сычжуя дрогнули. — Сянь-гэгэ… У Вэй Ина оборвалось дыхание. Он не смог сразу ответить. Прижал Сычжуя ближе осторожно, потому что тот был уже не ребёнком, потому что руки у него были обожжены, потому что лишнее движение могло причинить боль, и всё равно на миг уткнулся губами в его висок, зажмурившись так крепко, что мир расплылся: лампа, тени, лунный свет, всё стало мокрым и живым. — Да, — сказал он наконец, хрипло, почти без голоса. — Да, я здесь. Ты дома, слышишь? Ты дома. У Ванцзи на один удар дыхания изменилась нота. Лань Чжань не остановился, но Вэй Ин услышал, как воздух рядом с ним дрогнул. Пальцы остались на струнах, мелодия продолжила держать комнату, а дыхание всё равно сорвалось — тихо, едва слышно. Цзинъи зажал рот ладонью. — Сычжуй, — выдохнул он, и в голосе было столько облегчения, что слово почти сломалось. Цзинь Лин отвернулся к окну. Плечи у него дрогнули один раз, резко, зло, как будто он собирался огрызнуться на собственный страх и не нашёл сил. Цзычжэнь закрыл глаза и позволил себе осесть боком к стене; Цзинъи тут же подвинулся ближе, чтобы тот не завалился на холодный пол. Сычжуй сжал одежду Вэй Ина ещё раз. Слабо. Живо. Вэй Ин рассмеялся одним сорванным выдохом, почти всхлипом, и тут же сказал: — Я убью Хуайсана. Цзинъи моргнул поверх ладони. — За что именно? — За сказки. Ванцзи прозвучал ниже. — Потом, — сказал Лань Чжань. — Хорошо, — Вэй Ин не отпустил Сычжуя. — Сначала дети. Потом убийство Хуайсана. И если бы он не сказал эту глупость, он бы заплакал так, что уже не смог бы остановиться. Сычжуй попытался пошевелить пальцами и тут же побледнел. Вэй Ин резко опустил взгляд. — Не двигай. А-Юань, слышишь? Пальцы не сжимай. Я держу. — Простите… — Нет, — сказал Вэй Ин слишком быстро. Потом смягчил голос, насколько смог, хотя голос всё ещё дрожал. — Сейчас ты дышишь и не двигаешь руками. Всё остальное потом. Цзинъи, будто вспомнив, что умеет говорить, сразу сорвался: — Мы всё делали по правилам. Свеча, ракурс, время… сначала были Курганы, просто тень места, мы поняли, что этого мало, поменяли угол, а потом эта штука начала… — Потом, — сказал Лань Чжань. Цзинъи захлопнул рот. Цзинь Лин вдруг поднял голову. — Это не он один решил. Мы все согласились. Он хотел понять, что спрашивать у Вэнь Нина, ясно? Мы не собирались… Слова кончились. Цзинь Лин сжал зубы, глядя не на Вэй Ина, а в пол, туда, где лунный свет наконец удерживал его тень рядом с ногами. — Я знаю, — сказал Вэй Ин. От этого стало хуже. Всем. Потому что он правда знал. Цзычжэнь с трудом поднял взгляд. — После второго ракурса сцена перестала распадаться. Край тени повернулся. Линия флейты была отдельно, она… — Цзычжэнь, — сказал Цзинъи и сам удивился, как похоже прозвучал на взрослого. — Потом. Ты слышал? Потом. — Ты сам только что… — Я был глупым первым. Теперь твоя очередь сидеть тихо. Лань Чжань снял одну руку со струн. Мелодия стала тише, но ритм удержался. Между его пальцами вспыхнуло бледное голубоватое сияние, сложилось в тонкие крылья и дрогнуло над ладонью. Духовная бабочка сорвалась к двери. — Сюнчжану, — сказал он. — Нужен лекарь. Молчаливый. Вэй Ин посмотрел на руки Сычжуя, на воск, на ожоги, и только сейчас понял, что в комнате действительно нечем обработать это правильно. Можно было держать. Можно было охлаждать. Можно было не дать Сычжую сжать пальцы и сорвать кожу. Этого было мало. Ожидание длилось несколько минут, а казалось отдельной ночью. Лань Чжань продолжал играть уже мягче. Ванцзи держал дыхание комнаты ровным, не позволяя панике снова вырасти в крик. Вэй Ин сидел перед Сычжуем и поддерживал его руки так, чтобы пальцы не сгибались. Сычжуй смотрел на него, потом на пол, потом на лунный свет; взгляд возвращался с опозданием, словно каждая вещь в комнате должна была заново назвать себя. Цзинъи сидел рядом с Цзычжэнем и закрывал ему ширму плечом. Цзычжэнь почти спал с открытыми глазами, но стоило взгляду скользнуть к стене, Цзинъи тихо толкал его локтем. — Сюда. — Я здесь. — Вот и оставайся. Цзинь Лин наконец сел у стены. Он сделал это резко, будто сам себе приказал, и всё равно выглядел так, словно пол предал его, оказавшись ближе, чем он думал. Вэй Ин иногда бросал на него взгляд; Цзинь Лин всякий раз отворачивался чуть быстрее, но уже не смотрел на стену. В коридоре послышались быстрые шаги. Для Облачных Глубин — почти бег. Дверь открылась, и Лань Сичэнь вошёл первым. За ним — старый лекарь с дорожным ящиком, сухой, седой, с лицом человека, который за долгую жизнь видел достаточно учеников после ночных охот, чтобы сначала смотреть на раны, а потом уже на обстоятельства. Вэй Ин увидел, как взгляд Лань Сичэня прошёл по комнате: открытые окна, лунный свет, Ванцзи, лампа у ширмы, Цзинь Лин у стены, Цзинъи с осевшим Цзычжэнем, Сычжуй перед Вэй Ином, воск на руках. Улыбка исчезла с его лица сразу. — Лекарь, — сказал он тихо. Старик уже опускался рядом. — Руки не двигать. Свет ближе. Воду сюда. Горячий воск тянуть нельзя, снимем слоями. Он ни разу не спросил, откуда у ученика Лань обе ладони в воске посреди ночи. Лань Чжань выбрал правильно. Лань Сичэнь повернулся к младшим. — Объяснения потом. Цзинъи открыл рот и закрыл его. Цзинь Лин сжал губы. Цзычжэнь моргнул, словно это слово — «потом» — наконец стало разрешением не держать в голове всю страшную картину сразу. — Глава Цзинь, сядьте удобнее, — продолжил Лань Сичэнь тем же мягким голосом, от которого спорить становилось труднее, чем от приказа. — Цзинъи, останься рядом с господином Оуяном. Господин Оуян, спиной к стене. Так легче. — Я могу… — начал Цзинъи. — Остаться рядом, — повторил Лань Сичэнь. Цзинъи кивнул и остался. Лекарь работал быстро. Там, где воск отошёл от кожи, снимал его тонкими слоями. Там, где прилип к ожогу, размягчал настоем и ждал. Сычжуй сидел ровнее, чем несколько минут назад, но тишина на его лице держалась чужой усталостью. Боль доходила до него с запозданием: сначала лекарь касался кожи, потом проходил вдох, потом Сычжуй чуть бледнел. — Больно? — спросил Вэй Ин. Сычжуй машинально попытался покачать головой. — А-Юань. — Да, — тихо признался он. — Хорошо, — сказал Вэй Ин, хотя в груди всё скрутилось. — Боль — это здесь. Значит, ты здесь. Лань Чжань изменил мелодию первым. Особый ход Ванцзи, тот, от которого у Вэй Ина ещё холодело под рёбрами, постепенно ушёл глубже и растворился в ровном, знакомом ритме стабилизации ци. Музыка стала шире, спокойнее, проще для чужих рук. Лань Сичэнь услышал переход сразу. Он посмотрел на брата, и Лань Чжань коротко кивнул. Лань Сичэнь опустился у Ванцзи. Его пальцы легли на струны мягко, без колебания. Он не пытался повторить то, что брат только что делал с тенью; эта часть уже была выполнена. Он удержал дыхание, ци, спокойную линию возвращения. Комната не провалилась в тишину. Лань Чжань поднялся и подошёл к Сычжую. К тому времени Вэй Ин уже не держал Сычжуя за плечи всем весом. Он сидел рядом, слишком близко, и следил за каждым движением лекаря так, будто старик мог случайно забрать у него саму возможность дышать. Сычжуй сидел ровнее, руки его лежали перед лекарем, а мысли всё ещё возвращались издалека. Лань Чжань остановился сбоку. Сычжуй услышал шаги раньше, чем поднял голову. Или узнал их — не звук, а присутствие. Белый рукав оказался рядом. Тёплая ладонь легла ему на спину выше лопаток, осторожно, не мешая лекарю и не касаясь больных рук. Сычжуй повернул голову медленно, будто дорога от голоса к взгляду всё ещё была слишком длинной. — Отец… У Лань Чжаня сорвалось дыхание. Совсем тихо. Вэй Ин услышал. Лань Сичэнь у Ванцзи тоже. Лань Чжань наклонился ближе. — Я здесь. Сычжуй прикрыл глаза, и тело его наконец позволило себе опереться боком на Лань Чжаня. Не упасть. Не повиснуть. Просто отдать часть веса тому, кто уже держал его много лет: правилами, музыкой, молчаливой едой, уроками, утренними проверками, каждым коротким «осторожно». Лекарь закончил с последним слоем воска и начал наносить лекарство. Сычжуй дрогнул, но не отдёрнул рук. Лань Чжань держал ладонь на его спине. Вэй Ин держал взгляд на его пальцах и тихо ругнулся сквозь зубы, когда кожа под лекарством покраснела сильнее. — Вэй Ин, — сказал Лань Чжань. — Потом, — ответил Вэй Ин сам себе, слишком быстро. — Ругаться потом. Кричать потом. Убивать Хуайсана тоже потом, да, я помню. Лань Сичэнь у Ванцзи на миг опустил глаза к струнам. Возможно, это была улыбка. Возможно, усталость. Лекарь вдруг повернулся к Вэй Ину. — Теперь ваши руки. Вэй Ин моргнул. — Со мной всё в порядке. На него посмотрели сразу трое взрослых: лекарь, Лань Чжань и Лань Сичэнь. Даже Цзинь Лин поднял голову с таким видом, будто готов был обвинить Вэй Ина в редком виде глупости. Вэй Ин опустил взгляд. На пальцах у него тоже был воск. Меньше, чем у Сычжуя, но достаточно: красные следы на коже, мелкие ожоги у подушечек пальцев, липкая серая грязь от тёмной энергии и свечи. Он почти забыл об этом. Точнее, тело честно сообщало ему о боли всё это время, но в комнате были дети, и потому боль не получила права стать важной. — А, — сказал он. — Вот оно что. — Руки, — повторил лекарь. Вэй Ин послушно протянул их и тут же попытался улыбнуться Сычжую. — Видишь, А-Юань, семейная поддержка. Ты обжёгся, я решил не отставать. Сычжуй посмотрел на него так устало и виновато, что Вэй Ин сам себя оборвал: — Потом. Шутки тоже потом, если они будут плохими. Хотя хорошие я оставляю за собой. — Все твои шутки плохие, — хрипло сказал Цзинь Лин. Вэй Ин повернул к нему голову. — О, глава Цзинь вернулся настолько, что снова оскорбляет старших. Это лучший лекарский признак за ночь. Цзинь Лин отвернулся, но плечи у него осели ниже. Лань Сичэнь завершил мелодию так мягко, что тишина вошла в комнату без провала. Потом поднялся и занялся тем, что в иной ситуации показалось бы слишком простым для главы ордена: взял покрывало и укрыл Цзычжэня. Тот сидел на полу, прислонённый к стене, бледный до прозрачности; Цзинъи рядом всё ещё пытался выглядеть бодро и потому получил второе покрывало на плечи. — Цзэу-цзюнь, я вообще-то держусь. — Под покрывалом удобнее, — сказал Лань Сичэнь. — Я хотел сказать, что могу помочь. — Помогаешь. Остаёшься рядом. Цзинъи посмотрел на Цзычжэня, который уже почти закрыл глаза, и сдался. Цзинь Лину Лань Сичэнь принёс чашу успокаивающего чая. Тот уставился на неё так, будто чай оскорбил его статус главы. — Мне не… — Глава Цзинь, — сказал Лань Сичэнь. Цзинь Лин взял чашу. — Я просто держу. — Конечно. — Чтобы она не стояла в воздухе. — Разумеется. Цзинъи тихо пробормотал из-под покрывала: — Очень благородно со стороны главы. — Молчи. — Молчу. Успокаивающе. Лань Сичэнь начал готовить ещё чай. Для всех. Без обсуждения. В комнате постепенно становилось меньше воска и больше травяного тепла. Лекарь перевязывал руки Вэй Ина, ворчал себе под нос о людях, которые считают ожоги «ничем», и всё ещё не задавал вопросов. Лампа стояла у стены под временными печатями Вэй Ина и Лань Чжаня, завёрнутая в ткань, отодвинутая от света. Её тень наконец лежала как тень вещи, а не как открытая дверь. Когда лекарь закончил, Вэй Ин несколько мгновений смотрел на собственные перевязанные пальцы, словно те принадлежали кому-то другому. Потом пошевелил одним и тут же поморщился. — Прекрасно. Теперь я временно бесполезен. — Ненадолго, — сухо сказал лекарь. — Утешили. — Не двигайте пальцами. — А вот это уже удар в самое сердце моей личности. Лань Чжань посмотрел на него. — Вэй Ин. — Потом, — снова сказал Вэй Ин. Уже тише. — Всё потом. И это «потом» стало последней тонкой доской, на которой он удержал себя от срыва. Потом ругаться. Потом спрашивать. Потом выяснять, что они скрыли, куда ходили, кто дал дорогу, что именно они увидели, почему мелодия помогла так страшно хорошо. Сейчас Сычжуй сидел, опираясь боком на Лань Чжаня; Цзинь Лин пил чай маленькими злыми глотками; Цзинъи и Цзычжэнь были под одеялами; Вэй Ин мог чувствовать собственные пальцы, больные и живые. Сейчас этого должно было хватить. Сычжуй поднял голову. — Отец… Сянь-гэгэ… Все услышали, что будет дальше. Цзинь Лин поставил чашу так резко, что чай плеснул на край. — Нет. Сычжуй вздрогнул. — Это я… — Даже не начинай, — сказал Цзинъи из-под покрывала. Голос у него был слабый, но возмущение держалось прекрасно. Цзычжэнь открыл глаза. — Мы все согласились. — Я предложил, — тихо сказал Сычжуй. — А я сказал «коротко», — отрезал Цзинь Лин. — Цзинъи сказал, что идея ужасная, и всё равно остался. Цзычжэнь проверял ракурс. Я сидел рядом и не остановил. Всё. Вина поделена. Поздравляю, ты не единственный идиот в комнате. — Я бы предпочёл формулировку «стайно неразумные», — пробормотал Цзинъи. Цзычжэнь, уже почти засыпая, тихо сказал: — Она хуже. Вэй Ин закрыл глаза. Сказка Не Хуайсана всё ещё лежала в Цзинши, раскрытая на последней строке. В ней кто-то шёл один, слышал зов один, входил в тёмный лес один и возвращался домой уже другим. В этой комнате никто не вернулся один. Лань Чжань держал Сычжуя плечом. Вэй Ин сидел рядом с перевязанными руками и лицом человека, который всё ещё не знал, кого первого обнять, кого первого отругать и как вообще дышать после того, что увидел. Цзинь Лин злился за всех сразу. Цзинъи дрожал под покрывалом и всё равно спорил. Цзычжэнь почти спал, но успел сказать правду. Лань Сичэнь разливал успокаивающий чай так спокойно, будто мир и правда можно было удержать горячей чашей, если вовремя подать её в руки. Сычжуй опустил голову. — Простите, — сказал он всё равно. Но уже тише. Без попытки забрать всю вину себе одному. Вэй Ин выдохнул. — Потом, А-Юань. Лань Чжань коснулся плеча сына. — Сейчас — живые. И на этот раз никто не спорил.