Тень имени его

Вэй Ин проснулся, потому что рядом было пусто. Рука сама скользнула по постели, наткнулась на остывшую ткань и замерла. Несколько мгновений он лежал неподвижно, слушая цзинши: ночную тишину за створками, редкий шорох ветра, собственное дыхание, слишком быстро ставшее ясным. Лань Чжаня рядом не было. Вэй Ин открыл глаза. На низком столике лежала записка, прижатая маленькой нефритовой печатью, чтобы не соскользнула от сквозняка. Почерк был ровный, спокойный и настолько ланьчжаневский, что Вэй Ин успел разозлиться ещё до того, как прочитал. Я не думал, что ты проснёшься. Если проснёшься — я у холодных источников. Не тревожься. — «Не тревожься», — прошептал Вэй Ин в темноту. — Лань Чжань, ты прожил со мной достаточно долго, чтобы знать: это не работает. Он сел, осторожно, чтобы не задеть повязки. После ночного лечения ладони болели тише, но всё ещё напоминали о себе при каждом неловком движении. Вэй Ин поморщился, накинул верхнюю одежду, нашёл обувь почти без шума и на несколько вдохов остановился у двери. Ночь в Облачных Глубинах была слишком чистой для чужой тревоги. Дорожки под соснами лежали бледными полосами, камни удерживали холод, воздух пах влажной древесиной, лекарскими травами и далёкой водой. Вэй Ин шёл быстро, но не бежал; после всего, что случилось с лампой, с детьми, с Вэнь Нином, с мелодией, он уже слишком хорошо знал цену резким движениям. Холод пробирался под одежду, цеплялся за запястья у края повязок, но злость грела лучше любого талисмана. Холодные источники встретили его паром. Лань Чжань сидел в воде спиной к нему. Волосы, распущенные и влажные, лежали тёмными прядями по плечам; белая одежда была сложена на камне так ровно, будто даже среди ночи ткань знала правила Гусу. Вода вокруг него почти не двигалась. Пар поднимался низко, цеплялся за плечи, за шею, за старые шрамы, которые в ночном свете казались чужими строками на живом теле. Вэй Ин остановился на камне. Лань Чжань не обернулся сразу. — Вэй Ин. — Я проснулся. — Мгм. — Нашёл записку. — Мгм. — Очень убедительную. Особенно место, где мне предложили не тревожиться. Почти поверил. Лань Чжань повернул голову чуть-чуть. Влажная прядь скользнула по плечу, открывая старый след у лопатки. Вэй Ин увидел его и на несколько вдохов забыл, какую именно шутку собирался сказать дальше. — Тебе холодно, — сказал Лань Чжань. — А тебе, значит, тепло и весело? Ответа не было. Вэй Ин вздохнул, снял верхний слой одежды и оставил на камне. Холод тут же схватил плечи, босые ступни, кожу у горла. Он вошёл в воду не глубоко — сначала до колен, потом медленнее, чтобы источник сам принял его вес. Ледяная вода коснулась кожи остро, почти зло, и Вэй Ин едва не выругался, но удержался. Геройски. Почти. — Вэй Ин, тебе нельзя… — Тебе тоже нельзя уходить ночью одному с лицом человека, который решил никого не тревожить своей тревогой. Лань Чжань замолчал. Вэй Ин подошёл ближе, опустился за его спиной и сперва не коснулся. Просто был рядом. Несколько вдохов. Холодные источники тихо касались камня, пар стелился между ними, ночь держала всё так бережно, будто лишний звук здесь мог стать грубостью. Потом Вэй Ин осторожно обнял Лань Чжаня со спины. Лань Чжань замер. Вэй Ин положил подбородок ему на плечо, прижался щекой к влажным волосам и почувствовал, как под его руками Лань Чжань держится слишком ровно. Как человек, который не позволяет себе согнуться даже там, где никто не требует стоять. — Лань Чжань, — сказал он тише. — Ты не ранен? — Нет. — Это был простой вопрос. Теперь сложный. Лань Чжань не ответил. Вэй Ин поднял руку и очень легко коснулся старого шрама у лопатки. Почти не касаясь. Только нашёл край, задержался, дал этому прикосновению время стать не случайностью, а признанием. — Здесь сегодня болит? Лань Чжань закрыл глаза. — Иногда. — Сегодня? Пауза. — Мгм. Вэй Ин выдохнул ему в плечо. — Из-за мелодии? — Мгм. — Из-за лампы? — Мгм. — Из-за детей? Лань Чжань опустил взгляд на воду. — Мгм. Вэй Ин провёл пальцами вдоль шрама медленнее. — Из-за меня. — Вэй Ин. — Не спорь. Я не говорю, что виноват. Я говорю, что ты опять решил: «я должен был быть рядом». Тогда. Раньше. Везде. Сразу. Желательно до того, как мир вообще придумал плохие решения. Лань Чжань молчал. Значит, попал. Вэй Ин не стал добивать. Просто обнял крепче, насколько позволяли больные руки. Лань Чжань тут же накрыл его запястье ладонью, удержал так, чтобы повязка не ушла глубже в воду, и Вэй Ин почти рассмеялся: даже в своей тревоге Лань Чжань всё равно первым делом заметил его руки. — Руки, — сказал Лань Чжань. — Я к тебе с душой, а ты сразу к повреждениям. — Руки. — У тебя удивительный талант отвечать не на те вопросы. Лань Чжань развернулся к нему медленно, не дёргая его запястья, и протянул ладонь. Не повторил. Просто ждал. Вэй Ин ещё пару вдохов смотрел на эту руку, на влажные пальцы, на спокойное лицо, за которым тревога всё равно проступала упрямой линией плеч. Потом фыркнул. — Всё, всё. Небесный указ принят к рассмотрению. Он протянул руки. Лань Чжань взял их осторожно. Сначала просто удержал: запястья над своими ладонями, пальцы Вэй Ина чуть согнуты, повязки белые, слишком заметные в ночном свете. Большой палец Лань Чжаня лёг выше края ткани, на целую кожу. Проверил. Спросил без слов. Вэй Ин мог бы сказать: «да не развалюсь я от одного взгляда». Мог бы сказать: «Ханьгуан-цзюнь, ты торжественнее лекаря». Мог бы сказать ещё десяток глупостей, чтобы стало легче. Но Лань Чжань смотрел на его руки так, будто всё уже услышал. Вэй Ин только пошевелил пальцами. Чуть-чуть. Лань Чжань начал с правой руки. Узел поддался не сразу; ткань за ночь успела сесть плотнее, мазь подсохла по краям, и Вэй Ин внутренне приготовился к рывку, которого не случилось. Лань Чжань не потянул. Не ускорился. Поддел край ногтем, распустил затянутую петлю и только потом стал разматывать повязку слой за слоем. Медленно. Так медленно, что Вэй Ин успел услышать, как за камнем капнула вода. Ещё раз. И ещё. — Лань Чжань, — сказал он наконец, потому что тишина становилась слишком внимательной. — Если ты продолжишь так осторожно, я решу, что руки у меня важнее всей моей личности. — Важны. — Руки? — Ты. Вэй Ин закрыл рот. Это было нечестно. Нельзя было отвечать так коротко и попадать так точно. Последний слой ткани отошёл от кожи. Холодный воздух коснулся ожога раньше воды. Вэй Ин втянул дыхание почти незаметно, но Лань Чжань всё равно остановился. Не спросил «больно?» — ответ был на лице, в пальцах, в том, как Вэй Ин на миг перестал шутить. — Можно, — сказал Вэй Ин. Лань Чжань продолжил. Он открыл правую ладонь полностью, потом так же медленно снял повязку с левой. Вэй Ин смотрел куда угодно, только не на ожоги: на пар, на влажную прядь у виска Лань Чжаня, на тёмную линию воды у его плеча, на старый шрам, уходящий под мокрые волосы. Лань Чжань смотрел за двоих. Не жалел вслух. Не хмурился так, чтобы Вэй Ин почувствовал себя виноватым. Просто видел. — Некрасиво? — спросил Вэй Ин слишком легко. Лань Чжань поднял глаза. — Больно. — Это не ответ. — Ответ. Вэй Ин хотел снова возразить. Не успел. Лань Чжань наклонился чуть ближе и опустил его ладони в воду. Холод ударил сразу. Остро. Чисто. Почти зло. Вэй Ин зажмурился, но Лань Чжань уже держал его запястья — крепко, ровно, не позволяя ни вырвать руки обратно, ни опустить глубже, чем нужно. Несколько вдохов вода была только холодом: голым, бесстыдным, до костей. Потом под холодом шевельнулось что-то другое. Источник ответил. Прохладная ци прошла под кожей тонкими нитями, не прогоняя боль, а разбирая её на части. Жар в ожогах дрогнул, отступил от самого края, растёкся шире и стал тише. Как слишком резкий звук, который наконец попал в правильную тональность. Вэй Ин выдохнул сквозь зубы. — Ай. Лань Чжань не отпустил. — Терпи. — О, теперь уже «терпи». А когда я говорю «терпимо», все смотрят так, будто я объявил войну здравому смыслу. — Потому что ты врёшь. — Я художественно смягчаю правду. — Врёшь. — Ханьгуан-цзюнь, ты сегодня беспощаден. — Мгм. Вода тихо расходилась вокруг их рук. Лань Чжань держал его запястья над поверхностью, большие пальцы лежали на целой коже, не на ране, рядом. Вэй Ин чувствовал каждое место, где его касались. И каждое место, где не касались нарочно. Слишком бережно. От этого хотелось шутить ещё больше. И молчать тоже хотелось. Они просидели так несколько вдохов. Потом ещё. Вода вокруг ладоней оставалась ледяной, целительная ци вытягивала из ожогов жар тонкими холодными нитями, но выше, там, где дыхание Лань Чжаня касалось его лица, кожа начинала гореть совсем иначе. Вэй Ин почти возмутился этой несправедливости. Холодные источники лечили руки и совершенно не помогали всему остальному. Он осторожно повернул кисть в руках Лань Чжаня. Лань Чжань сразу ослабил хватку, позволяя. Ожоги остались в воде, а свободные пальцы Вэй Ина дотянулись до старого следа у его ребра. Сначала почти не коснулись. Только нашли край шрама под водой, под паром, под ночью. Лань Чжань закрыл глаза. Вэй Ин замер. Дал ему пару вдохов. Потом провёл по шраму чуть увереннее. — Ты выбрал тогда, — сказал он тихо. — Мгм. — И сегодня выбрал. Лань Чжань открыл глаза. — Я смог. Вот оно. Вэй Ин не ответил сразу. Дал этим двум словам остаться между ними. Без спора. Без утешения. Без попытки сразу сделать легче. Где-то далеко в Гусу очень тихо ударил ночной колокол. Только после этого Вэй Ин сказал: — Да. Лань Чжань не двинулся. — Я изменил мелодию. — Да. — Он поднял руку. — Потому что ты оставил основу. Потому что не взял силой. Потому что остановился сразу. — Всё равно смог. Вэй Ин выдохнул. Ожоги в воде всё ещё болели, но теперь боль была не единственным, что он чувствовал: руки Лань Чжаня, холод источника, старый шрам под пальцами, влажное плечо рядом, то, как тяжело Лань Чжаню говорить, и то, что он всё равно говорит. — Я знаю, — сказал Вэй Ин. — И если бы мне нужно было доверить это кому-то одному во всех мирах, я всё равно выбрал бы тебя. Лань Чжань повернул голову. — Почему? Вэй Ин тихо рассмеялся, почти без воздуха. — Потому что ты спрашиваешь «почему» после того, как всю жизнь отвечаешь за меня телом, музыкой, руками и молчанием. Лань Чжань смотрел на него долго. Вэй Ин выдержал. Не спрятался сразу за шутку. Почти подвиг. Потом Лань Чжань накрыл его пальцы своими. Очень бережно, чтобы не прижать ожоги, только удержать рядом. — Не хочу уметь, — сказал он. — Знаю. — Но нужно знать. — Да. Ещё несколько вдохов они сидели так: руки Вэй Ина в целительной воде, пальцы на старом шраме, холодный источник вокруг них, ночь над камнями. Свежая боль и старая встретились без красивых слов и не потребовали немедленно стать чем-то правильным. Вэй Ин первым нарушил тишину. — Лань Чжань. — Мгм. — Ты так держишь меня, будто боишься, что я начну безобразничать. — Начнёшь. Вэй Ин улыбнулся ему в плечо. — Какое доверие в браке. — Знаю тебя. Ответ был слишком ровный. Слишком точный. Вэй Ин поднял голову. Пар стелился между ними, ложился на влажные волосы Лань Чжаня, на линию шеи, на старые следы, которые Вэй Ин уже нашёл пальцами и теперь видел слишком ясно. Он наклонился и коснулся губами кожи рядом со шрамом. Один раз. Коротко. Почти невинно, если не знать его. Лань Чжань вдохнул тише обычного. Вэй Ин задержался. На этот раз уже не случайно. — Руки держи в воде, — сказал Лань Чжань. Голос был спокойным. Пальцы на его запястьях — нет. Вэй Ин послушно оставил ладони в источнике и повернул лицо так, что губы почти коснулись мокрого плеча снова. — Я держу. Это ты держишь меня так, будто у тебя совсем другие мысли. Лань Чжань молчал. Вэй Ин улыбнулся шире. — Что, нет? Пауза длилась дольше одного вдоха. Потом Лань Чжань сказал: — Есть. Улыбка Вэй Ина дрогнула. На миг он сам оказался тем, кого поймали. Вода вокруг ладоней холодила ожоги, но под кожей стало горячо совсем в другом месте: в горле, в груди, в той точке, где чужая честность всегда попадала слишком глубоко. — О, — сказал он очень тихо. — Ханьгуан-цзюнь сегодня опасен. — Ты ранен. — У меня руки ранены, Лань Чжань. Не всё остальное. Лань Чжань повернулся к нему медленно. Так, чтобы не дёрнуть его запястья, чтобы ладони Вэй Ина остались в воде, чтобы ни одно касание не стало неосторожным. Но теперь между ними почти не было расстояния. Только пар, холод источника и дыхание, которое Вэй Ин внезапно начал слышать слишком отчётливо. — Знаю, — сказал Лань Чжань. Это было несправедливо. Вэй Ин открыл рот для шутки, но Лань Чжань поцеловал его раньше. Не грубо. Без спешки. Так, будто весь вечер, вся музыка, все отчёты, лампа, дети, страх, вина и холодные источники наконец собрались в одну точку, где не нужно было объяснять ничего словами. Лань Чжань держал его запястья над водой, не позволяя обожжённым ладоням подняться, и от этого поцелуй становился ещё невыносимее: Вэй Ин не мог схватиться за него, не мог притянуть ближе, не мог спрятать собственную дрожь в привычном движении. Он мог только отвечать. И, конечно, попытался возмутиться. — Лань Чжань, — выдохнул он, когда тот отстранился на расстояние одного вдоха. — Это было жестоко. — Мгм. — Ты специально? — Мгм. Вэй Ин тихо рассмеялся, слишком низко, почти в кожу. — Ты становишься ужасно испорченным человеком. — Ты учил. — Я горжусь собой. Лань Чжань посмотрел на него. Вода блестела на ресницах, влажные волосы прилипли к шее, лицо оставалось почти спокойным, если не смотреть на рот и на руки. Вэй Ин, разумеется, смотрел именно туда. — Ещё? — спросил он. Лань Чжань опустил взгляд на его ладони в воде. — Нет. — Так быстро предал? — Спать. Вэй Ин возмущённо замер. — После такого? — Именно после такого. — Ханьгуан-цзюнь, это уже не забота, это пытка надеждой. Лань Чжань первым вынул его руки из воды. Не резко. Сначала поднял запястья, дал воде стечь с пальцев обратно в источник, потом положил ладони Вэй Ина на сухую ткань, заранее сложенную на камне. — Ты это приготовил, — сказал Вэй Ин. — Мгм. — То есть ты ушёл к холодным источникам с планом лечения моего героического вмешательства. Лань Чжань промокнул край правой ладони. — Не героического. — Моего драматического вмешательства? — Мгм. — Уже лучше. Ткань касалась ожогов так осторожно, будто могла причинить боль одним неправильным намерением. Лань Чжань наложил свежие повязки: не слишком туго, не слишком свободно, ровно настолько, чтобы защитить и не запереть. Потом поднялся первым и протянул Вэй Ину руку. Когда Вэй Ин вышел из источника, холод сразу схватил мокрую кожу. Он вздрогнул всем телом и тут же попытался превратить это в достоинство. — Это из-за воды. Лань Чжань накинул ему на плечи сухую одежду. — Мгм. — Не смей звучать так, будто не веришь. — Верю. — Вот теперь ещё хуже. Лань Чжань поправил ткань у его плеча, чтобы край не соскользнул, потом потянулся к своей одежде. Вэй Ин поймал его за рукав. Не сильно — пальцы ещё плохо слушались, — но достаточно упрямо. — Лань Чжань. — Мгм. — Себя тоже. Лань Чжань остановился. Вэй Ин дёрнул рукав ещё раз, совсем легко. — Не заставляй меня быть единственным разумным человеком в этом браке. Я к такому не готов. Лань Чжань посмотрел на него долгим взглядом, потом всё-таки накинул сухую одежду и на себя. Вэй Ин удовлетворённо кивнул. — Вот. Теперь можно увольнять меня спать дальше. — Спать. — Ты даже формулировку не изменил. — Работает. — Ужасный человек. Лань Чжань повёл его обратно к цзинши, держа за локоть там, где не мешали повязки. Дорожки были холодными, камень влажным, ночь уже начинала светлеть самым краем, но Облачные Глубины ещё спали. Вэй Ин шёл рядом и время от времени украдкой смотрел на Лань Чжаня: на мокрые волосы, на ровный профиль, на плечи, которые уже не держались так невыносимо прямо. В цзинши Лань Чжань первым проверил повязки, потом поправил постель и откинул одеяло. — Ложись. Вэй Ин сел на край постели. — Вместе. Лань Чжань замер. — Я посижу. — Нет. Слово вышло негромким, но таким ровным, что Лань Чжань посмотрел на него внимательнее. Вэй Ин поймал его рукав свежеперевязанными пальцами и удержал. — Тебя тоже уволили. — Из чего? — Из ночного стояния красивой статуей. Лань Чжань молчал. Значит, снова попал. — Если ты сейчас сядешь рядом и будешь делать вид, что тебе не нужно спать, я встану. — Вэй Ин. — Проверишь? У меня очень плохая история решений. Лань Чжань смотрел на него ещё несколько вдохов. Потом снял верхнюю одежду и лёг рядом. Вэй Ин сразу придвинулся ближе, осторожно из-за рук, но всё равно слишком самодовольно для человека, которого только что отправили спать. — Вот, — сказал он. — Теперь похоже на лечение. Лань Чжань поправил одеяло так, чтобы не задеть его ладони. — Спи. — Мгм, — ответил Вэй Ин нарочно его тоном. Пауза. — Вэй Ин. — Что? — Непохоже. — Зато честно. Лань Чжань положил руку ему на талию, туда, где не было повязок и боли. Вэй Ин подождал ещё несколько вдохов, проверяя, что он действительно лёг, не собирается подняться, не сядет сейчас у изголовья изображать самую красивую и упрямую сторожевую статую Гусу Лань. Только тогда он закрыл глаза. Когда Лань Чжань спустя несколько мгновений чуть отстранился, Вэй Ин сонно поймал его рукав. — Нет. Лань Чжань остановился. — Мгм. И остался. Утро началось с глухого удара. Потом с короткого молчания. Потом с голоса Лань Цзинъи: — Кто умер? — Никто, — с пола отозвался Оуян Цзычжэнь. — Кажется. Цзинь Лин сел на постели так резко, будто его только что вызвали на совет ордена. — Ты упал? — Я предпочёл бы сказать, что проверил пол. — Зачем? — На надёжность. Цзинъи, ещё не открыв глаза, пробормотал: — Пол Облачных Глубин выдержал поколения Лань. Он не нуждался в твоей проверке. Сычжуй попытался приподняться на локте и тут же замер, вспомнив про руки. Цзинъи открыл один глаз. — Сычжуй, лежи. — Я просто… — Нет. У нас уже один человек вступил в переговоры с полом. Этого достаточно для утра. Цзычжэнь поднял руку из-за края кровати. — В мою защиту: пол холодный и очень убедительный. Цзинь Лин окончательно проснулся. — Ты как вообще упал? Пауза. Цзычжэнь ответил слишком спокойно: — Я потянулся за записями. Цзинъи открыл второй глаз. — Ты спал с записями? — Они были рядом. — На кровати? — Недалеко. Цзинь Лин посмотрел на него с таким выражением, будто наконец понял, почему взрослые всё время пытаются отобрать у них бумаги. — Мы уезжаем в Ланьлин через несколько часов, а ты уже начал расследование во сне? Цзычжэнь сел на полу, волосы растрепались, одеяло сползло на плечо, в руке действительно был лист. — Зато я нашёл пометку, которую вчера пропустил. Цзинъи уронил лицо в ладонь. — Ужас. Он не упал. Он добыл улику. Сычжуй тихо выдохнул, и это почти было смехом. Цзинь Лин потянулся к листу. — Покажи. Цзинъи резко сел. — Нет! Сначала встать, одеться, поесть и только потом падать в архивы. Цзинь Лин прищурился. — Ты звучишь как старший. — Я страдаю от этого больше всех. — Старшие тоже обычно страдают, когда звучат как старшие, — сказал Цзычжэнь с пола и попытался подняться, не выпуская лист. Сычжуй всё-таки сел, очень осторожно, с руками на коленях. Повязки уже были чище, тоньше, но всё ещё слишком заметны для любого утра, особенно такого, где один из друзей начинал день с переговоров с полом. — Цзычжэнь, ты не ударился? — Только достоинством. — Оно у тебя выдержало, — сказал Цзинъи. — В отличие от равновесия. Цзинь Лин снова потянулся к листу. Цзинъи поймал его взгляд. — А ты не начинай. — Я просто посмотрю. — Именно с этого начинаются все бедствия. «Я просто посмотрю», «я просто проверю», «я просто схожу в Призрачный город и вернусь до ужина». — Это был не я, — сказал Цзинь Лин. — Это было коллективное преступление. Цзычжэнь, наконец поднявшись с пола, аккуратно сложил лист и положил его на низкий столик так, будто не только что вытащил его из-под собственного одеяла. — Тогда коллективно поедим, — сказал Сычжуй. Все трое посмотрели на него. Сычжуй выдержал это спокойно. — Вы сами сказали: сначала поесть. Цзинъи медленно указал на него пальцем. — Вот. Вот почему он наш главный. Он использует наши же слова против нас. — Это называется разум, — сказал Цзинь Лин. — В твоём исполнении это называется «я глава ордена, дайте мне бумаги». — Дай мне бумаги. — После завтрака. Цзычжэнь вздохнул. — Я всё ещё считаю, что пол был полезен. — Запишем в отчёт, — сказал Цзинъи. — «Молодой господин Оуян обнаружил важную улику методом внезапного горизонтального исследования». — Не записывайте это, — сказал Цзычжэнь. — Поздно, — сказал Цзинь Лин. — Я запомнил. К завтраку они всё-таки пришли почти прилично. Почти — потому что Цзинъи по дороге дважды отобрал у Цзинь Лина попытку читать на ходу, Цзычжэнь держал найденный лист под рукавом с таким невинным лицом, что даже ученики Лань оглядывались, а Сычжуй шёл между ними с видом человека, который не может никого остановить руками, но всё ещё может остановить взглядом. В трапезной Облачных Глубин было тихо. Это, разумеется, не означало, что младшие тоже были тихими. Просто они научились создавать беспорядок на уровне взглядов, движений чаш и едва заметных толчков локтем. Для Гусу Лань это, вероятно, уже считалось небольшим стихийным бедствием. Вэй Ин появился позже, чем обычно, но выглядел подозрительно живым для человека, которого ночью, судя по всему, снова лечили против его воли. Повязки на его руках были свежими. Лань Чжань вошёл рядом — спокойный, ровный, с сухими волосами и лицом, по которому невозможно было понять ничего, кроме того, что Вэй Ин сегодня утром почему-то не спорил с ним о лекарствах. Цзинъи заметил это первым. Открыл рот. Сычжуй посмотрел на него. Цзинъи закрыл рот. Цзинь Лин, который тоже заметил, но обладал большим инстинктом самосохранения рядом с Ханьгуан-цзюнем, молча подвинул к себе чашу. Вэй Ин сел, оглядел их всех и сразу прищурился. — Что вы сделали? — Ничего, — слишком быстро сказал Цзычжэнь. — Упал, — сказал Цзинь Лин. — Добыл улику, — возразил Цзычжэнь. — Методом падения, — добавил Цзинъи. Вэй Ин посмотрел на Лань Чжаня. — Видишь? А ты говорил, спать полезно. — Полезно, — сказал Лань Чжань. — Не всем одинаково. — Оуян-гунцзы, — мягко сказал Лань Сичэнь, появившись у входа почти одновременно с лекарем, — лекарь позже проверит, не ушиблись ли вы. Цзычжэнь побледнел. — Цзэу-цзюнь, это совершенно не… — Проверит, — сказал Лань Чжань. — Да, — сразу согласился Цзычжэнь. — Конечно. Цзинъи наклонился к Цзинь Лину. — Вот почему взрослые страшные. Они не кричат. Они просто добавляют лекаря. — Запомни, пригодится, — сказал Цзинь Лин. — Глава Цзинь, — тихо сказал Сычжуй. Цзинь Лин поморщился, но чашу всё же поднял. После завтрака стало ясно, что утро больше не собирается притворяться обычным. Дорожные вещи Цзинь Лина и Цзычжэня уже вынесли к нижней площадке. Ученики Лань двигались вокруг с вежливой собранностью, которая только подчёркивала: отъезд был настоящим, не разговором за столом, не планом на бумаге, не очередным «потом решим». У ворот ждали мечи, письма с печатями, свёрнутые списки запросов и несколько талисманов, которые Вэй Ин подозрительно держал слишком близко к себе. Цзинь Лин увидел их сразу. — Это что? Вэй Ин улыбнулся. — Забота. — Почему она выглядит как угроза? — Хорошая забота должна быть убедительной. Цзычжэнь осторожно посмотрел на талисманы. — Они взрываются? — Только морально, — сказал Вэй Ин. Цзинъи оживился. — Мне уже нравится. — Тебе они не предназначены, — сказал Лань Чжань. Цзинъи сразу сник. — Почему это прозвучало так, будто мне и без них достаточно наказания? — Потому что ты остаёшься в Гусу, — сказал Вэй Ин. — Под присмотром Ханьгуан-цзюня. Цзинъи посмотрел на Лань Чжаня. Лань Чжань посмотрел на него. Цзинъи очень медленно выпрямился. — Я внезапно понял, что талисманы переоценены. Сычжуй почти улыбнулся, но взгляд его уже был на Цзинь Лине и Цзычжэне. На дорожных вещах. На письмах. На том расстоянии, которое через несколько минут появится между ними не как страх, а как часть работы. Цзинь Лин заметил. — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Ты очень громко молчишь. Цзычжэнь поправил рукав и тихо добавил: — Мы будем писать. Цзинъи скрестил руки. — Раньше, чем всё станет плохо. — Раньше, чем всё станет странно, — поправил Вэй Ин. Цзинь Лин посмотрел на него. — У вас слишком высокие требования к реальности. — У меня богатый опыт, — сказал Вэй Ин. — Реальность сначала становится странной, потом кто-то говорит «я просто проверю», а потом все почему-то бегут. Лань Чжань коротко сказал: — Писать сразу. Цзинь Лин вздохнул. — Да. Цзычжэнь кивнул. — Да. Цзинъи посмотрел на них с подозрением. — Это было слишком послушно. Я не верю. — И правильно, — сказал Вэй Ин. — Поэтому у меня есть талисманы. Он протянул Цзинь Лину первый. Талисман выглядел почти прилично: аккуратная бумага, ровная печать, чистая линия духовной энергии. Почти. Если не считать маленького кривого штриха у края, который явно был вэйиновским добавлением и выглядел так, будто талисман собирался иметь собственное мнение. Цзинь Лин взял его двумя пальцами. — Это талисман слежения? — Конечно нет, — оскорбился Вэй Ин. — Это талисман здравого смысла. Цзинь Лин посмотрел на бумагу. — Почему он выглядит как талисман слежения? — Потому что здравый смысл в вашем случае нуждается в разведке. Цзычжэнь тихо кашлянул в рукав. Цзинъи, наоборот, засиял. — Великолепно. — Не поддерживай его, — сказал Цзинь Лин. — Я поддерживаю безопасность. — Ты поддерживаешь хаос. — В этой семье это часто одно и то же. Сычжуй взял второй талисман у Вэй Ина и внимательно посмотрел на линию печати. — Что именно он делает? — Ничего, пока они честно пишут, — сказал Вэй Ин. — Если решат, что «это неважно», «потом сообщим», «сначала сами проверим», «не будем тревожить», «терпимо» или моё любимое — «мы почти уверены, что это безопасно», талисман нагреется. Цзинь Лин прищурился. — Насколько? — Достаточно, чтобы вы его заметили. — А если проигнорируем? Вэй Ин улыбнулся шире. — Тогда он отправит мне духовную бабочку. Цзинь Лин посмотрел на Лань Чжаня. — Вы это одобрили? Лань Чжань ответил спокойно: — Да. Цзинь Лин повернулся к Сычжую. Сычжуй опустил глаза к талисману. — Это разумно. — Предатель, — сказал Цзинь Лин. — Заботящийся предатель, — поправил Цзинъи. Цзычжэнь взял свой талисман уже без сопротивления. — То есть он не мешает нам работать, пока мы пишем? — Именно, — сказал Вэй Ин. — А если мы решим сначала проверить сами? — Тогда он орёт. — Удобно, — сказал Цзычжэнь. Цзинь Лин посмотрел на него с видом человека, которого только что оставили одного против целой системы заботы. — И ты туда же. — Я лежал утром на полу с уликой, — сказал Цзычжэнь. — Мне больше нельзя делать вид, что у нас хороший самоконтроль. Цзинъи хлопнул ладонью по рукаву. — Наконец-то честность. Вэй Ин протянул Цзинь Лину ещё один маленький свёрток. — Это уже не талисман. Список, кому писать в Ланьлине, если архив начнёт внезапно терять страницы. И письмо от Цзэу-цзюня, чтобы двери открывались до того, как тебе придётся доказывать, что ты глава. Цзинь Лин принял свёрток уже без шутки. — Я знаю, как открывать двери в своём ордене. — Знаешь, — сказал Вэй Ин. — А ещё знаешь, как войти туда один, сделать лицо главы и забыть, что тебе семнадцать. Цзинь Лин сжал свёрток. — Я не… — Не спорю, — перебил Вэй Ин мягче. — Поэтому Цзычжэнь едет с тобой. Цзычжэнь встал рядом так спокойно, будто это вообще никогда не обсуждалось. — Я буду смотреть на формулировки, — сказал он. — И на то, где отчёты начинают звучать как страшилки. — А ещё, — добавил Цзинъи, — проследишь, чтобы он ел. — Цзинъи. — Что? Я остаюсь здесь, мне нужно заранее раздать поручения. Сычжуй подошёл ближе к Цзинь Лину. Руки он держал осторожно, поэтому просто остановился рядом. Этого оказалось достаточно. — Пиши, даже если кажется, что писать нечего. Цзинь Лин отвёл взгляд. — Ты тоже. — Я остаюсь в Гусу. — Вот именно. Не делай вид, что здесь ничего не может случиться. Сычжуй чуть заметно кивнул. — Хорошо. Цзинъи резко выдохнул. — Всё, хватит. Сейчас вы начнёте обещать друг другу не умирать, и это будет слишком похоже на начало плохой баллады. Цзычжэнь улыбнулся. — Тогда мы просто уедем. — Вот. Отличный план. Простые действия. Меньше баллады. Цзинь Лин уже собирался развернуться, но вдруг шагнул к Цзинъи и коротко стукнул его кулаком в плечо. Не сильно. По-дружески. — Смотри за ним, — сказал он, кивнув на Сычжуя. Цзинъи возмутился мгновенно: — Я и без твоих приказов смотрю! — Тогда продолжай. — Глава Цзинь, ты становишься невыносимым. — Я был таким всегда. — Наконец-то самопознание. Цзычжэнь подошёл к Сычжую последним. Посмотрел на его руки, на повязки, на слишком спокойное лицо. — Мы вернёмся с вопросами. Сычжуй ответил: — Мы будем ждать с ответами. — Или с новыми вопросами, — сказал Цзинъи. — Скорее всего, с новыми вопросами, — согласился Сычжуй. Вэй Ин стоял чуть в стороне и молчал. На этот раз не потому, что ему было нечего сказать. Просто дети справлялись. Неровно, с шутками, с упрямством, с плохо спрятанной тревогой — но справлялись. Лань Чжань рядом поправил край его рукава так, чтобы ткань не цепляла повязку. Вэй Ин посмотрел на него. Лань Чжань не сказал ничего. И хорошо. Цзинь Лин и Цзычжэнь наконец пошли вниз по дороге. Сначала рядом с сопровождающими учениками Лань, потом чуть впереди, потому что Цзинь Лин всё-таки был главой, а Цзычжэнь умел идти рядом так, чтобы это не выглядело охраной, хотя все всё понимали. У ворот на несколько вдохов стало слишком тихо. Не ланьски тихо — к этому Облачные Глубины были привычны. Иначе. Так, будто из младшей стаи вынули две живые, шумные части, а оставшиеся ещё не решили, как стоять без них. Сычжуй смотрел вслед дольше всех. Цзинъи рядом переступил с ноги на ногу, потом сразу замер, будто сам себя поймал на лишнем движении и рассердился. Вэй Ин увидел это, посмотрел на дорогу, на письма с печатями, на свежие повязки на руках Сычжуя и понял: если сейчас оставить их молчать, они уйдут в библиотеку такими правильными, что даже книги начнут тревожиться. — Ну что, — сказал он бодро. — Раз уж глава Цзинь и господин Оуян отправились героически проверять, не умеют ли отчёты Ланьлина врать красивее людей, нам тоже нельзя отставать. Цзинъи поднял голову. — Мы не отстаём. — Вот именно. Поэтому пойдём немного поискать. Сычжуй моргнул. — Немного? — Совсем немного, — подтвердил Вэй Ин с лицом человека, которому нельзя доверять даже слово «чай». — Чуть-чуть. Крошечный поиск. Почти отдых. Лань Чжань посмотрел на него. — Вэй Ин. — Что? Я сказал «почти». Это честнее, чем обычно. Цзинъи прищурился. — Вэй-цяньбэй, когда вы говорите «немного поискать», у меня почему-то возникает ощущение, что к вечеру у нас будет список, три стопки записей, две гипотезы и один старший, который скажет «спать». — Один? — переспросил Вэй Ин. — Ты слишком оптимистичен. Лань Чжань спокойно сказал: — Спать вовремя. — Видите? Уже началось. Сычжуй всё-таки улыбнулся — совсем чуть-чуть, но Вэй Ин заметил и мысленно поставил себе маленькую победную печать. Они пошли обратно не сразу. Цзинъи ещё раз обернулся на дорогу, где уже исчезли жёлтые и белые рукава, и только потом сделал шаг вслед за Сычжуем. Вэй Ин пристроился рядом, нарочно неторопливо, чтобы никому не пришлось признавать, что они задержались у ворот дольше нужного. — Так, — сказал он, когда дорожка повернула к библиотечному павильону. — Напомните мне ещё раз, кого мы ищем? Цзинъи остановился. Сычжуй тоже. Лань Чжань не остановился, но взгляд его стал таким, что Вэй Ин едва не рассмеялся заранее. — Вэй-цяньбэй, — очень осторожно сказал Сычжуй. — Да? — Су Шэ. Вэй Ин задумчиво нахмурился. — Су… кто? Цзинъи открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Вы сейчас серьёзно? — Абсолютно. Су Шэ. Это тот, который… — Вэй Ин щёлкнул пальцами, тут же поморщился от повязок и сделал вид, что так и планировал. — Который был неприятный. — Это описание подходит к слишком многим людям, — мрачно сказал Цзинъи. — Вот видишь, поэтому мне и нужны умные юные Лани. Уточните старшему, у которого тяжёлая жизнь, слабая память на раздражающих людей и прекрасный вкус на мужей. Лань Чжань сказал: — Помнишь. Вэй Ин даже не посмотрел на него. — Ханьгуан-цзюнь, не разрушай педагогический процесс. Цзинъи медленно выдохнул. — Су Шэ. Из Молин Су. Учился в Гусу. Пытался подражать Ханьгуан-цзюню. Позже на Луаньцзан намеренно исказил мелодию и лишил всех духовной энергии. Очень неприятный человек. — А-а-а, — протянул Вэй Ин. — Тот. — «Тот»?! — Ну теперь вспомнил. — Вэй-цяньбэй, как можно забыть человека, который оскорбил музыку, безопасность и вкус одновременно? — Видишь, Лань Чжань? — радостно сказал Вэй Ин. — Вот это правильный порядок обвинений. Музыка, безопасность, вкус. Сычжуй посмотрел на Цзинъи уже почти с настоящей улыбкой. — Ты вчера говорил наоборот. — Я уточнил позицию, — отрезал Цзинъи. — После сна. — После падения Цзычжэня с кровати, — добавил Вэй Ин. — Это тоже помогло мыслительному процессу, — сказал Цзинъи с таким видом, будто готов был защищать чужой позор ради общего дела. Лань Чжань открыл дверь библиотечного павильона. Внутри пахло бумагой, деревом, старой тушью и тем особым покоем Гусу Лань, который держался ровно до тех пор, пока в комнату не входили Вэй Усянь и Лань Цзинъи одновременно. Сычжуй прошёл первым, осторожно придерживая руки. Цзинъи тут же оказался рядом, подвинул ему сиденье и сделал вид, что просто мешает проходу. Вэй Ин заметил. Лань Чжань тоже заметил. Никто не стал говорить вслух. — Итак, — сказал Вэй Ин, опускаясь за стол. — Нам нужны записи об ученике Су… Су… Цзинъи поднял глаза к потолку. — Вэй-цяньбэй. — Что? — Вы специально. Вэй Ин улыбнулся. — Наконец-то. А я уже начал волноваться, что приунывший Лань Цзинъи потерял способность подозревать очевидное. Цзинъи замер. Сычжуй тихо опустил взгляд на стол. И улыбнулся уже заметнее. Лань Чжань молча достал из рукава сложенную мягкую ткань и положил её перед Вэй Ином. Вэй Ин посмотрел на ткань. Потом на Лань Чжаня. — Это что? — Руки. — Лань Чжань, ты теперь разговариваешь предметами? — Мгм. Вэй Ин вздохнул с видом человека, которого грубо лишили права страдать красиво, и положил запястья на ткань. Повязки тут же перестали цепляться за край стола. Цзинъи посмотрел на это с уважением. — Удобно. — Не начинай, — сказал Вэй Ин. — Я ничего не сказал. — Ты очень громко подумал. Лань Чжань уже развернул к ним первую стопку старых записей, не давая Вэй Ину тянуться самому. — Су Шэ. Годы обучения. Замечания к музыкальной практике. Записи о переводе из Гусу. Цзинъи сразу подался вперёд. Сычжуй рядом стал тише, внимательнее, уже не так глядя в сторону дороги. Вэй Ин попытался взять верхнюю деревянную бирку. Лань Чжань опередил его на полдвижения, поднял бирку сам и положил перед ним нужной стороной. Вэй Ин замер. — Я могу держать бирку. — Позже. — Это была одна бирка. — Жёсткий край. Цзинъи медленно повернулся к Сычжую. — Вот это уровень заботы, к которому я не готов. Сычжуй посмотрел на его руки. — Ты вчера отодвинул от меня целую стопку книг. — Это другое. — Почему? — Потому что я громкий, а Ханьгуан-цзюнь делает это так, будто уже десять лет назад написал правило «не позволяй Вэй-цяньбэю хватать острые деревянные бирки». Вэй Ин поднял палец. — Во-первых, я не хватаю. Лань Чжань посмотрел на него. Вэй Ин опустил палец. — Во-вторых, это правило было бы оскорбительно точным. Лань Чжань развернул следующий лист. — Читай. — Видите? — сказал Вэй Ин. — Заботливое подавление свободы. — Полезное, — сказал Сычжуй. — С уважением, — добавил Цзинъи. Вэй Ин посмотрел на них обоих. — Вы быстро учитесь плохому. — У хороших учителей, — сказал Цзинъи. Лань Чжань придвинул ближе к Вэй Ину маленький лакированный футляр с мазью. Вэй Ин прищурился. — А это уже угроза? — После двух стопок. — Я ещё ничего не сделал! — Сделаешь. Цзинъи уставился на Лань Чжаня почти с восторгом. — Ханьгуан-цзюнь, вы тоже подозреваете заранее. — Мгм. Вэй Ин откинулся назад и драматично вздохнул. — Прекрасно. Меня раскрыли, обезоружили, подложили под руки ткань, запретили бирки и заранее назначили мазь. Гусу Лань победил. Сычжуй наконец тихо рассмеялся. Совсем коротко. Но достаточно. Вэй Ин поймал этот звук, опустил глаза на первую запись и сделал вид, что совершенно не гордится собой. Получилось плохо.