Тень имени его

После слов Хэ Жуя мастерская на несколько вдохов стала слишком тихой. Такое в Ланьлине случалось редко. За соседней стеной всё ещё кто-то двигал ящики, во дворе Старый Мао, кажется, снова ругался с мальчишками из-за сухих обрезков, снаружи скрипнула телега, а где-то дальше по лестницам Ланьлинтая служащие продолжали делать вид, что орден не стоит сейчас на краю очередного неудобного открытия. Но у открытой двери маленькой мастерской тишина всё равно стала плотной, почти отдельной. Хэ Жуй сидел перед Суйхуа и смотрел на имя так, будто оно было не вырезанной линией на клинке, а старым человеком, которого он узнал по шагам. Цзинь Лин держал меч ровно. Слишком ровно. Цзычжэнь смотрел на руки мастера. Не на лицо, не на золото рукояти, не на самого Цзинь Лина, а именно на пальцы: сухие, узловатые, старые, но сложившиеся так точно, словно между ними всё ещё лежал тот тонкий резец из прошлого. Цзинъи молчал. Это сразу делало сцену тревожнее. Потом Цзинь Лин спросил: — Вы сможете повторить след? Хэ Жуй поднял глаза не сразу. В его взгляде не было ни испуга, ни поспешной готовности угодить главе. Старые мастера вообще иногда были опаснее старших служащих: служащие боялись власти, мастера — испортить работу. Второе делало их гораздо труднее управляемыми. — Повторить знаки сможет любой резчик, глава, — сказал Хэ Жуй. — Повторить тот рез… нужно попробовать. Цзинъи тут же ожил. — «Попробовать» в случае с артефактом связи звучит как начало плохого отчёта. Цзинь Лин не отвёл взгляда от Хэ Жуя. — Лань Цзинъи. — Я официально волнуюсь. — Это заметно. — Хорошо. Значит, представительство Гусу Лань работает. Старый Мао, стоявший у дверного косяка, хмыкнул. — Сначала обычная пластина, — сказал Хэ Жуй. — Не доска. Рука должна вспомнить, прежде чем трогать имя. Цзинъи торжественно кивнул. — Мне нравится этот подход. В последнее время слишком много людей трогали опасное до того, как рука вспомнила голову. Цзычжэнь тихо сказал: — Голове тоже иногда нужно вспоминать руку. Цзинъи посмотрел на него. — Это прозвучало красиво и очень тревожно. — Простите. — Не извиняйся, это твой природный стиль. Старый Мао уже рылся в старом ящике с такими звуками, будто ящик лично оскорбил его несколько лет назад и теперь расплачивался. Он вытащил три тонкие пластины, одну медную и две деревянные, посмотрел на них с отвращением, выбрал самую простую деревянную и бросил на стол перед Хэ Жуем. — Вот. Не жалко. Хэ Жуй поднял бровь. — Ты всё ещё выбираешь материалы так, будто мстишь им за молодость. — Материалы, которые не выдерживают старика, не заслуживают будущего. Цзинъи тихо вдохнул. — Я хочу записывать Старого Мао отдельно. — Нет, — сказал Цзинь Лин. — Я ещё ничего не предложил. — Поэтому нет заранее. Хэ Жуй взял резец. Сначала он просто подержал его в пальцах. Не как оружие, не как кисть, а как тонкий инструмент, у которого тоже была память: сколько раз его затачивали, сколько раз рука меняла угол, сколько раз человек на полпути понимал, что уже ошибся, но ещё мог не испортить всё окончательно. Он провёл резцом по воздуху над пластиной. Один раз. Второй. На третьем движении остановился. — Нет, — сказал он сам себе. — Слишком глубоко. Цзинь Лин напрягся. Цзычжэнь заметил. Цзинъи тоже, но на этот раз промолчал. Хэ Жуй повернул кисть чуть иначе, не глядя на Суйхуа, будто теперь клинок уже был внутри руки, и снова провёл линию в воздухе. — Первый штрих не режут глубоко, — сказал он негромко. — Мастер Цуй говорил: имя должно войти, не провалиться. Если провалится, меч будет отвечать на боль, а не на себя. Цзинь Лин опустил взгляд к Суйхуа. Он знал этот меч иначе. Не по первому резу. Не по мастерской, не по запаху угля, не по руке отца, которая когда-то впервые взяла его как меч наследника. Для Цзинь Лина Суйхуа всегда был уже готовым: холодным, острым, родным и чужим сразу. Наследством. Доказательством. Тяжестью, которую ему дали слишком рано и которую он всё равно держал так, будто мог сжать пальцы сильнее и вернуть себе тех, кто оставил меч после себя. Теперь старик говорил о первом штрихе. И этот первый штрих внезапно оказался частью его отца. — Режьте, — сказал Цзинь Лин. Хэ Жуй посмотрел на пластину, потом на свои пальцы, потом сделал короткий вдох. Рез получился почти незаметным. Тонким. Слишком простым на первый взгляд. Но Цзычжэнь сразу наклонился ближе. Он не коснулся пластины, только посмотрел на место, где линия чуть изменила направление. Там была не красота, а остановка. Маленькая, почти незаметная пауза руки перед тем, как имя вошло глубже. — Вот это, — сказал Цзычжэнь. Хэ Жуй поднял на него глаза. — Что? — Вы остановились. Не потому что не знали, куда вести. Потому что знали. Старый мастер смотрел на него долго. Потом кивнул. — У господина Оуяна хороший глаз. Цзинъи не выдержал. — У него такой глаз, что двери пытаются признаться первыми. — Цзинъи, — сказал Цзычжэнь. — Я хвалю. — Ужасно. — Как умею. Хэ Жуй отложил пробную пластину, снова посмотрел на Суйхуа и сказал: — Рука помнит. Теперь доски. Цзинъи тут же стал серьёзнее. Он достал из цянькунь-мешочка три доски общего конспекта, каждую в защитной ткани, каждую с тонкими ланьскими печатями по краю. Когда ткань легла на рабочий стол, мастерская словно на мгновение стала двумя местами сразу: Ланьлинтай с его маслом, углём и пылью, и Гусу с сухим светом, ровными линиями, спокойной рукой Лань Жуна. — На всех трёх уже есть ланьские имена, — сказал Цзинъи, разворачивая первую доску. — Поэтому они связаны с доской Сычжуя в Гусу. Сейчас вы добавляете Суйхуа. На все три. Хэ Жуй провёл пальцем над краем первой доски, не касаясь. — Значит, один и тот же след трижды. — Да. — Трижды одинаково не получится. Цзинь Лин поднял взгляд. Хэ Жуй спокойно продолжил: — Рука не печать. Но след должен быть один. Понять это важнее, чем сделать красиво. Старый Мао хмыкнул. — Слышали? Красиво потом. Сначала чтобы работало. Цзинъи торжественно сказал: — Это надо повесить над всеми архивами Ланьлина. — Не надо, — сказал Цзинь Лин. — Почему? Полезно же. — Потому что ты рядом напишешь комментарий. Цзинъи немного подумал. — Справедливо. Для первой доски Цзинь Лин положил Суйхуа рядом сам. Не бросил, не поставил резко, не использовал движение главы. Просто положил. Клинок был открыт настолько, чтобы Хэ Жуй видел имя. В мастерской сразу стало холоднее не от духовной силы, а от чужой памяти: наследный меч, старый мастер, глава, который был сыном прежнего наследника и теперь стоял слишком прямо для человека, которому всё это было легко. — Дайте мечу согласие, — сказал Хэ Жуй. Цзинь Лин нахмурился. — Как? Хэ Жуй посмотрел на него так, будто вопрос был правильным, а не глупым. — Не как приказ. Как когда зовёте и ждёте, что вас узнают. Цзинъи очень осторожно повернул голову к Цзычжэню. — Это звучит как-то, чему Цзинь Лину будет больно учиться. Цзычжэнь тихо ответил: — Он уже учится. Цзинь Лин услышал. Конечно услышал. Но не посмотрел на них. Он положил пальцы на рукоять Суйхуа и закрыл глаза. Первым откликнулся не клинок. Доска. Совсем едва: тонкая ланьская линия по краю словно потеплела под слоем дерева. Хэ Жуй дождался этого, приставил резец и сделал насечку. Пауза, вход, удержание. Когда он закончил, Цзинь Лин выдохнул так тихо, что почти никто не услышал. Почти. Цзычжэнь услышал. Вторая доска приняла след быстрее. Третья — наоборот, заупрямилась, будто ланьские линии на ней требовали убедиться, что чужое имя не входит без уважения. Цзинъи смотрел на это с выражением человека, чья семейная гордость и практическая усталость спорят прямо в лице. — Глава Цзинь, ваш меч очень торжественный. — Это наследный меч. — Я понял. Он сообщает это каждой доске отдельно. Цзычжэнь добавил: — Вежливо. Цзинъи вздохнул. — Долго. Старый Мао, уже принесший второй чайник и, по неизвестной причине, кусок жареной лепёшки, сказал: — Если хотите быстро, зовите писцов. Если хотите правильно, не мешайте рукам. Цзинъи посмотрел на лепёшку. — Это мне? — Это тому, кто перестанет разговаривать на три вдоха. Цзинъи взял лепёшку. — Я принимаю условия. — Небеса благосклонны, — пробормотал Цзинь Лин. Когда третья доска наконец получила насечку, Хэ Жуй отложил резец и долго смотрел на все три следа. — Держит, — сказал он. Цзинь Лин медленно взял кисть. — Проверка, — сказал Цзинъи. — Только проверка. Не давите на доску лицом главы. Она не канцелярия. — Я не давлю. — Вы даже молчите иногда так, будто отдаёте распоряжение. Цзинь Лин посмотрел на него. — Работает? — На людях — да. На досках пока проверим. Цзинь Лин опустил кисть. Написал коротко: **Суйхуа держит. Без героизма.** Строка проявилась на первой доске. Потом на второй. Потом на третьей. В тот же миг далеко в Гусу, в беседке под ровным дневным светом, Сычжуй поднял голову от листа, где Вэй Ин снова рисовал какую-то схему печатей вокруг лампы и подписывал её так, словно ругался с самим собой. На доске Сычжуя проступила строка: **Суйхуа держит. Без героизма.** Сычжуй прочитал. И улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — А-Лин. Вэй Ин тут же повернулся. — Там нет подписи. — Есть. — Где? Сычжуй провёл пальцем над строкой, не касаясь. — В приказе. Вэй Ин сначала открыл рот. Потом закрыл. Потом тихо рассмеялся. — Он даже заботится так, будто уже выиграл спор. Лань Чжань, вернувшийся к беседке почти бесшумно, посмотрел на строку. — Забота. — Очень колючая, — сказал Вэй Ин. — Мгм. Сычжуй взял кисть и ответил: **Принято. Вы тоже ешьте.** В Ланьлине строка появилась на всех трёх досках. Цзинъи прочитал и мгновенно ткнул пальцем в ответ. — Это Сычжуй. Цзинь Лин нахмурился. — Там тоже нет подписи. — Есть. Цзычжэнь почти улыбнулся. — Где? — В том, что он ответил приказом на приказ, но сделал вид, что это забота. Цзинь Лин посмотрел на строку ещё раз. — Он написал «вы». — Потому что воспитанный, — сказал Цзинъи. — А имел в виду лично вас. — Я ел. — Когда? Цзинь Лин помолчал. Старый Мао поставил перед ним лепёшку. — Сейчас. Цзинь Лин посмотрел на лепёшку. Потом на Старого Мао. Потом на Цзинъи, который с выражением невинного торжества уже жевал свою. — Все против меня. Цзычжэнь спокойно сказал: — За вас. Цзинь Лин не ответил. Но лепёшку взял. Ответ от Оуян-цзунчжу пришёл на третий день. До этого Ланьлинтай успел пережить ещё два падения мелких связок, одно почти-падение стеллажа, которое Цзычжэнь предотвратил взглядом раньше, чем кто-то успел понять, почему именно этот стеллаж выглядит виноватым, и три попытки старших служащих вынести «черновые материалы» в отдельную комнату «для удобства главы». Цзинь Лин на третью попытку даже не поднял головы. — Оставить. — Глава… — Оставить. Служащий оставил. Цзинъи тихо сказал: — Ваша канцелярия напоминает мне кота, который каждый раз думает, что если медленно столкнуть чашу, никто не заметит. Цзинь Лин поставил печать на очередной доклад. — У меня нет кота. — Вам повезло. У вас есть канцелярия. — Это хуже? — Кот хотя бы честно смотрит в глаза, пока портит жизнь. Цзычжэнь в этот момент получил письмо, которое принесло духовное послание Оуяна. Он взял его слишком спокойно. То есть совершенно не спокойно. Сычжуй, будь он рядом, наверняка заметил бы по пальцам. Цзинъи заметил по тому, как Цзычжэнь чуть дольше обычного разглаживал сгиб. Цзинь Лин — по тому, что тот не сразу открыл письмо. — От отца? — спросил он. — Да. — Читай. — Я прочитаю. — Вслух. Цзычжэнь поднял глаза. — Это семейное письмо. Цзинъи подался вперёд. — Значит, там забота. — Именно поэтому не обязательно… — Читай, — сказал Цзинь Лин. Цзычжэнь посмотрел на них обоих с выражением человека, которого предали союзники, здравый смысл и необходимость расследования. Потом всё-таки раскрыл письмо. Почерк Оуян-цзунчжу был проще, чем у сына. Чёткий, практичный, без мягких украшений, но каждая строка держалась ровно, как человек, привыкший отвечать за дом, где лишних ресурсов мало, а связи нужно беречь. — «Меч закреплял мастер Фан Чжоу, ныне работает у северной дороги между Ланьлином и владениями Оуян, при мастерской дорожных ножен и малых клинков», — прочитал Цзычжэнь. — «Я отправил ему отдельное письмо. Он узнает меч, если его не подменили, а если подменили, ты, надеюсь, уже находишься рядом с теми, кто умеет пережить катастрофу такого размера». Цзинъи тихо сказал: — Хорошее доверие. Цзычжэнь продолжил, уже с заметно большим нежеланием: — «Если это снова связано с подозрительными артефактами, сначала поешь. Если рядом нет взрослых, найди хотя бы тех, кто умеет выглядеть взрослыми и достаточно громко ругаться, когда ты делаешь глупость». Пауза. Цзинъи медленно повернулся к Цзинь Лину. — У нас взрослые кто? Цзинь Лин не моргнул. — Я глава ордена. — Это не ответ. — Это официальный ответ. Цзычжэнь сложил письмо. — Мой отец имел в виду опытных взрослых. Цзинъи оглядел их троих. — Тогда мы все провалились. — Я умею громко ругаться, — сказал Цзинь Лин. — Это повышает шансы. Цзычжэнь убрал письмо в рукав, но улыбка у него всё равно осталась. Не широкая, не глупая. Просто тихая. Дом ответил. Отец знал. Отец прислал имя, адрес, отдельное письмо мастеру и заботу, замаскированную под инструкции по выживанию. В этой истории такая простота уже казалась почти роскошью. Цзинь Лин поднялся. — Отправить приглашение мастеру Фан Чжоу от имени главы Ланьлин Цзинь. Дорога и сопровождение за счёт ордена. Вознаграждение — щедрое. Если он уже получил письмо Оуян-цзунчжу, передать, что дело срочное и безопасное. Цзинъи сразу посмотрел на Цзычжэня. — «Срочное и безопасное» после всего, что с нами происходит, звучит как ложная реклама. — Но красиво, — сказал Цзычжэнь. — Это распоряжение, а не реклама, — отрезал Цзинь Лин. Старый Мао, который совершенно случайно оказался рядом с ящиком резцов и совершенно случайно всё слышал, буркнул: — Если вознаграждение хорошее, мастер приедет быстрее, чем благородные господа успеют передумать. Цзинъи указал на него лепёшкой. — Старый Мао понимает мир. — Старый Мао пережил больше глав, чем ты — ночных охот, — сказал Старый Мао. — Ешь, Лань. Ты опять разговариваешь вместо работы. Цзинъи посмотрел на лепёшку. — В Ланьлине меня кормят угрозами. Цзычжэнь: — Работает? Цзинъи откусил. — К сожалению. Четвёртый день пах чернилами, старой бумагой и холодной кашей. Мастер Фан Чжоу ещё не приехал. Его ждали, но ждать оказалось не пустым делом. Работа над досками не отменяла списки Вэнь, поздние сводки, повреждённые строки, обычные распоряжения ордена и ту неприятную часть жизни, где даже самый важный заговор не освобождал главу от прошений о ремонте западной лестницы. Цзинь Лин сидел между двумя стопками документов. Одна была расследованием. Другая — орденом. К вечеру они начали выглядеть одинаково враждебно. Цзычжэнь выписывал несовпадения между ранними и поздними списками Вэнь: возраст исчез, статус исчез, родственные пометки исчезли, лекарские сведения исчезли, дети превратились в категорию, старики — в категорию, больные — в категорию, люди — в удобную строчку. Он писал аккуратно, но к четвёртому дню даже его почерк стал чуть строже, будто мягкая рука устала каждый раз возвращать бумаге человеческое лицо. Цзинъи держал рядом одну из досок и передавал в Гусу короткие строки, потому что длинные уже перестали помещаться в голову. **Ранние списки снова с возрастом. Поздние снова без. Это не ошибка, это привычка.** Через несколько мгновений из Гусу пришло: **Продолжайте. Не пропускайте лекарские пометки.** Цзинъи посмотрел на строку. — Сычжуй пишет так, будто сидит рядом и аккуратно портит нам надежду на сокращение работы. Цзычжэнь не поднял головы. — Он был бы прав. — Он и на расстоянии прав. Это раздражает сильнее. Цзинь Лин взял следующий лист. Цзычжэнь посмотрел на него. — А-Лин. — Что? — Ты держишь его вверх ногами. Цзинь Лин посмотрел на лист. Потом перевернул. — Это была проверка. Цзинъи уже почти лежал щекой на рукаве. — Проверка провалена, глава. — Спи. — Я представляю Гусу Лань. — Сейчас ты представляешь коврик. Цзычжэнь положил рядом с Цзинъи чистую ткань, чтобы тот не лёг прямо на угол доски. — Очень полезный коврик. Он держит связь. Цзинъи, не открывая глаз, пробормотал: — Спасибо. Хоть кто-то ценит мою службу. Старый Мао появился в дверях с подносом так, словно его призвала сама усталость. На подносе были простая каша, лепёшки, солёные овощи и чай, настолько крепкий, что его можно было использовать вместо наказания. — Сначала едят, — сказал Старый Мао. — Потом делают вид, что в документах есть смысл. Цзинь Лин поднял голову. — Я не просил. — А я не спрашивал. Цзинъи открыл один глаз. — Он точно понимает мир. Старый Мао поставил кашу перед Цзинь Лином. — Глава, который падает лицом в список, плохо управляет орденом. Цзинь Лин посмотрел на него таким взглядом, от которого младшие служащие обычно начинали вспоминать все грехи с пяти лет. Старый Мао не впечатлился. — Ешьте. Цзычжэнь, не дожидаясь нового спора, подвинул Цзинь Лину палочки. — Это распоряжение? — Нет. Это еда. — Тогда почему звучит хуже распоряжения? — Потому что ты споришь с кашей. Цзинъи, снова закрывая глаз, сказал: — Каша победит. К пятому дню Цзинъи написал в общий конспект: **День пятый. Жиииив—** На слове «живы» кисть ушла в длинную кривую линию. Цзычжэнь успел поймать кисть раньше, чем тушь добралась до края доски. — Цзинъи. — Я официально не сплю. — Ты только что написал «жиииив». — Это расширенная форма. Цзинь Лин взял кисть из рук Цзычжэня и написал ниже: **Цзинъи уснул. Мы живы. Работаем.** В Гусу Сычжуй прочитал обе строки и замер. Вэй Ин, сидевший напротив с чашей и очередной схемой печатей, наклонился ближе. — Что это за «жиииив»? — Цзинъи устал. — По одной линии? — Да. Лань Чжань посмотрел на строку Цзинь Лина. — Глава Цзинь. Вэй Ин поднял бровь. — И ты тоже по стилю? — Мгм. Сычжуй взял кисть. **Спите хотя бы по очереди.** Ответ из Ланьлина пришёл не сразу. Потом проступило: **Работаем.** Сычжуй вздохнул. — Это тоже А-Лин. Вэй Ин посмотрел на одно слово. — А-Юань, это одно слово. — Он пишет так, будто спор уже выигран. Лань Чжань сказал: — Верно. Вэй Ин развёл руками. — Прекрасно. Теперь у нас целая семья людей, которых можно узнать по степени упрямства в одном слове. На шестой день мастер Фан Чжоу приехал под дождём. Дождь в Ланьлине был не таким, как в Гусу. Не тонким, не почти музыкальным, не тем, что ложится на белые стены и делает сосны глубже. Здесь дождь бил по золотым карнизам, стекал с лестниц, темнил камень, путал дорожную пыль в тяжёлую грязь и заставлял служащих выглядеть ещё более несчастными, чем обычно. Фан Чжоу вошёл в нижнюю мастерскую в простом дорожном плаще, с футляром для инструментов за плечом и письмом Оуян-цзунчжу за пазухой. Он был ниже Хэ Жуя, крепче, с лицом человека, который привык работать с тем, что трескается, если надавить неправильно. В отличие от Хэ Жуя, он не нёс на себе тяжесть мёртвого наследника и старого золотого меча. Его память была другой: живой дом, живой отец, мальчик, которому когда-то закрепляли имя меча не как наследство погибшего, а как начало дороги. Увидев Цзычжэня, Фан Чжоу поклонился. — Молодой господин Оуян. Ваш отец велел убедиться, что вы едите, спите и не участвуете в подозрительных ритуалах без трёх свидетелей. Цзычжэнь закрыл лицо ладонью. Цзинъи проснулся окончательно. — Мне нравится ваш отец всё больше. Цзинь Лин сказал: — Не отвлекай мастера. — Я уважительно. — Это всё равно отвлекает. Фан Чжоу посмотрел на Цзинъи. — А вы, должно быть, тот самый молодой господин Лань, о котором Оуян-цзунчжу написал: «если он говорит слишком много, вероятно, все ещё живы». Цзинъи медленно выпрямился. — Это точное наблюдение. Цзычжэнь убрал руку от лица. — Отец не должен был это писать. — Он написал ещё больше, — спокойно сказал Фан Чжоу. — Но я выбираю, чем вредить вашему достоинству постепенно. Цзинь Лин сухо произнёс: — Приступим. Фан Чжоу кивнул. Как и Хэ Жуй, он сначала попросил обычный кусок дерева. Старый Мао, который уже, кажется, решил лично наблюдать за всеми мастерами, чтобы никто не позорил старую школу, принёс пластину и поставил перед ним. — Проверяй руку. Фан Чжоу взял пластину, посмотрел на Старого Мао и сказал: — Вы кто? — Человек, который не любит испорченные доски. — Полезный человек. — Иногда. Цзинъи тихо сказал: — Старый Мао расширяет влияние. Проба Фан Чжоу отличалась от пробы Хэ Жуя. У Хэ Жуя рука искала старую остановку, тень прежнего страха, ту паузу, где имя наследного меча входило в металл под взглядом мастера Цуя. У Фан Чжоу линия была легче. Не слабее — легче. Она держала не тяжесть дома Цзинь, а открытость меча, который рос вместе с человеком, ещё не знавшим, сколько всего может случиться из-за дружбы с подозрительными артефактами, лампами и людьми, которые называют тёмные вещи «интересными». Фан Чжоу провёл пробный рез. Потом второй. Потом кивнул. — Помню. Цзычжэнь выдохнул. Сам не заметил. Цзинь Лин заметил. Цзинъи заметил. И, к удивлению всех, промолчал. На трёх досках в Ланьлине появилась вторая новая насечка: след меча Оуян Цзычжэня. Не такой глубокий, как Суйхуа. Не такой тяжёлый. Но ясный, живой, с аккуратным внутренним поворотом, который Цзычжэнь сразу узнал, хотя никогда прежде не думал, что имя его меча можно узнать в одном коротком резе на дереве. Когда третья доска приняла насечку, Фан Чжоу отложил резец. — Держит. Цзинъи с важным видом сказал: — Проверка. Цзинь Лин посмотрел на него. — Ты теперь будешь объявлять это каждый раз? — Да. Я был единственным письменным органом Ланьлина несколько дней. У меня остались профессиональные привычки. Цзычжэнь взял кисть. На мгновение его пальцы зависли над доской. Не от страха. От странности. До этого общий конспект говорил через Ланей, потом через Суйхуа и Цзинь Лина. Теперь его собственный меч тоже держал край этой общей вещи. Не приложение. Не четвёртый рядом. Ключ. Он написал: **Меч Оуяна держит. Я тоже жив.** Цзинъи посмотрел на строку. — Ты написал красиво даже проверку. — Я старался не писать «ура». — Зря. Это было бы исторически ценно. Цзинь Лин: — Не начинайте. — Поздно, — сказал Цзинъи. — Теперь его подозрительные двери могут писать сами. Цзычжэнь вздохнул. — Это не двери. — Это лучше, чем двери. Это доски с характером. Через несколько мгновений из Гусу пришёл ответ: **Рады. Не забывайте спать.** Цзинъи ткнул пальцем в строку. — Сычжуй опять. Цзинь Лин взял кисть. **Теперь нас трое. Это удобно.** Цзинъи уставился на него. — Вы не написали «ужасно удобно». — Я не ты. — Жаль. Было бы выразительнее. Цзычжэнь мягко сказал: — Зато это точно А-Лин. — Почему? — спросил Цзинь Лин. Цзычжэнь улыбнулся. — Только ты можешь написать «это удобно» так, будто всем уже приказано согласиться. Вечером шестого дня Цзинъи получил новое официальное поручение. Он должен был лететь в Гусу вместе с мастером Фан Чжоу, чтобы тот сделал насечку меча Цзычжэня на доске Сычжуя. Хэ Жуй оставался в Ланьлине: Сычжуй должен был прилететь сам, с четвёртой доской, чтобы получить след Суйхуа. Цзинъи слушал распоряжение с лицом человека, которому доверили важную миссию, опасный груз и возможность рассказать об этом всем встречным. — То есть я должен доставить мастера Фан Чжоу в Гусу. — Да, — сказал Цзинь Лин. — С доской. — Да. — И ничего не сломать. — Желательно. — Ваше доверие ранит. Цзычжэнь поправил чехол с инструментами мастера, который должны были закрепить на мече сопровождающего ученика. — Пиши, когда доберёшься. — Я? Конечно. Я же ответственный человек. Цзинь Лин посмотрел на него. — Это прозвучало подозрительно. — Значит, вы меня знаете. Перед отъездом Цзинъи обошёл стол, проверил три доски, три чехла, печати, одну лишнюю ленту, которую сам же положил «на случай, если Ланьлин снова решит быть собой», и остановился перед Цзинь Лином и Цзычжэнем. — Без героизма. Цзинь Лин скрестил руки. — Ты уже писал это от моего имени. — То было от лица главы Цзинь. Сейчас от лица Лань Цзинъи. — Разница? — Лично громче. Цзычжэнь кивнул. — Это правда. — Оуян Цзычжэнь, не поддерживай его. — Я поддерживаю точность. — Ужасная стая, — сказал Цзинь Лин. Цзинъи просиял. — Зато теперь с тремя ключами. Он уже поднялся на меч, когда вспомнил, достал кисть и быстро написал на доске: **Везу мастера. Ничего не сломал. Пока.** В Гусу эта строка проявилась под вечер. Вэй Ин прочитал её вслух и закашлялся от смеха. — «Пока» перечёркивает весь отчёт. Сычжуй смотрел на строку мягко и чуть устало. — Зато честно. Лань Чжань поднял взгляд к небу над дорожкой, по которой завтра должны были прийти Цзинъи и мастер Фан Чжоу. — Долетит. Вэй Ин улыбнулся. — Мастер или Цзинъи? — Оба. В Ланьлине на рабочем столе остались три доски, где рядом с ланьскими именами теперь держались Суйхуа и меч Оуяна. Суйхуа помнила старую руку. Меч Цзычжэня — живой дом. Цзинь Лин и Цзычжэнь могли писать сами, и от этого Цзинъи, к ужасу всех причастных, почувствовал себя почти свободным. А потом получил новое официальное поручение. И именно поэтому все молча проверили крепления на его мече дважды.