Тень имени его

На рынок Гусу Лань Чжань пошёл до рассвета. Горы ещё держали ночную прохладу, крыши лавок стояли серыми и влажными, у закрытых створок висели свернутые циновки. Торговцы открывались медленно: кто-то снимал ткань с корзин, кто-то разводил маленькую жаровню, кто-то сонно ругался на верёвку, которая за ночь успела запутаться сама с собой. Над улицей уже тянулся запах горячей воды, сушёных грибов, свежего тофу, травяных связок и холодного камня. Ханьгуан-цзюнь среди всего этого выглядел так, будто рынок сам должен был выпрямиться, вымыть руки и вспомнить правила поведения. Торговец сушёными товарами заметил его не сразу. Он как раз перекладывал маленькие мешочки с южным товаром на верхнюю полку, туда, где они меньше отсыревали. Потом поднял голову, увидел белые одежды, нефритовый лобный убор и замер с мешочком в руках. — Господин Лань? Лань Чжань кивнул. — Лотосовые семена есть? Торговец моргнул. — Лотосовые… семена? — Мгм. — Есть, господин. Сухие. Свежих в Гусу не бывает. Южный товар, редкий. Привозят мало, хранят недолго, берут чаще для лекарских отваров или сладких каш. Хорошие, но дорогие. — Сколько? Торговец назвал цену с осторожностью человека, который ждал либо торга, либо удивления, либо долгого объяснения про трудность доставки из южных земель. Лань Чжань достал деньги и положил на прилавок. Торговец посмотрел на деньги. Потом на Лань Чжаня. Потом снова на деньги. — Господин… за весь мешочек? — За два. Второй мешочек торговец положил сам, уже гораздо бережнее. Потом, видимо решив, что покупатель такого уровня имеет право на лучшие инструкции, достал из-под прилавка ещё один маленький свёрток. — Если для каши, господин, лучше промыть, потом вымочить. Сердцевину можно вынуть, если не хотите горечи. С рисом варить медленно, на слабом огне. Сахар — в конце, иначе запах уйдёт. Можно добавить немного сушёного листа, но здесь лист тоже привозной. Он даст только тень запаха, не как на юге. Лань Чжань слушал внимательно. Торговец, который за свою жизнь объяснял рецепты сонным хозяйкам, спорящим поварам и богатым гостям, впервые почувствовал, что его наставления о каше с лотосовыми семенами принимают с серьёзностью древнего боевого искусства. Он выпрямился, откашлялся и добавил: — Рис лучше мягкий. Не слишком клейкий. И воды больше, чем обычно. Лотосовые семена любят время. — Мгм. Лань Чжань купил рис, сушёный лист, маленькую щепоть мягкого сахара и ещё один чистый свёрток белой ткани. Торговец завязал всё крепко, проверил узел, будто от этого зависела честь его лавки, и только когда Ханьгуан-цзюнь ушёл, позволил себе выдохнуть. Цзинши встретила Лань Чжаня тишиной. На низком рабочем столике лежали вчерашние отчёты: письмо Юньмэна, копия показаний рынка, список возможных маршрутов поздней сводки, несколько новых строк из Ланьлина и маленький свёрток в вощёной ткани, перевязанный фиолетовой нитью. Его не трогали с вечера. Он лежал отдельно, чуть сбоку, там, куда Вэй Ин несколько раз смотрел и всякий раз отводил взгляд раньше, чем взгляд становился слишком долгим. Лань Чжань положил новые свёртки на другой край стола. Юньмэнские семена остались нетронутыми. Вэй Ин спал за ширмой так, словно во сне вступил в затяжной бой с чудовищем постельного белья, применил против него три запрещённых приёма, дважды победил, один раз был почти поглощён и в итоге заключил с одеялом временное перемирие на крайне невыгодных условиях. Один край одеяла сполз к полу, другой был намотан вокруг его плеча, рукав торчал наружу, волосы расплескались по подушке и частично по щеке. Лицо у него во сне было моложе и усталее. Лань Чжань поправил край одеяла так, чтобы Вэй Ин мог свободно дышать, и больше не вмешивался в последствия битвы. Он вынес жаровню ближе к рабочему столику, промыл рис, семена, вынул горькие сердцевины так аккуратно, будто разбирал тонкий механизм, и поставил кашу вариться. Запах поднимался медленно: сперва рис, вода и слабое тепло, потом мягкая сладость лотосовых семян, тонкая тень сухого листа, а поверх всего — обычная чистота Цзинши, сандал, холодное дерево, утренний воздух Гусу и ткань Лань Чжаня, в которой всегда держался почти незаметный запах трав и снега. Вэй Ин проснулся от запаха. Сначала тело ошиблось раньше сознания. На одно дыхание ему показалось: утро, вода близко, где-то за стеной хлопает дверь, на кухне уже горячая каша, сейчас кто-то крикнет его имя так, как кричали только в Пристани Лотоса, громко, без почтительной осторожности. Рука сама дёрнулась, будто хотела найти край старой циновки или деревянную балку, которой здесь никогда не было. Пальцы встретили мягкое одеяло Цзинши. Вэй Ин открыл глаза. За ширмой, у низкого столика, сидел Лань Чжань и помешивал кашу с таким спокойствием, будто именно так и полагалось возвращать человеку утро после чужих рынков, старых писем и запаха места, в которое уже нельзя войти. Вэй Ин некоторое время смотрел на него. — Лань Чжань. — Мгм. — Почему Цзинши пахнет так, будто решила притвориться Пристанью Лотоса? — Каша. — Я вижу, что каша. Вопрос глубже. — Лотосовые семена. Вэй Ин приподнялся на локте. Одеяло попыталось удержать его за талию. Он высвободился, посмотрел на рабочий столик, увидел новый белый свёрток рядом с жаровней и юньмэнский — нетронутый, с фиолетовой нитью, чуть дальше. Глаза у него изменились. — Ты ходил на рынок. — Мгм. — В Гусу. — Мгм. — За лотосовыми семенами. — Мгм. — Они же здесь стоят как приличная лодка. Лань Чжань помешал кашу и сказал: — Не как семь лодок. Вэй Ин проснулся окончательно. — Шесть! Лань Чжань поднял глаза. — В отчёте семь. — Отчёты тоже могут ошибаться. — Лодочник помнит. — Лодочники преувеличивают из профессиональной обиды. Это известно всем, кто хоть раз честно одалживал лодку. — Без разрешения. — С намерением вернуть. — С дырой. Вэй Ин сел, поджал под себя одну ногу и указал на него пальцем. — Ханьгуан-цзюнь, использование официальных материалов расследования в семейном споре недопустимо. — Мгм. — Это согласие? — Нет. Вэй Ин открыл рот, закрыл, потом рассмеялся — коротко, хрипло, но уже живее, чем вчера вечером. Одеяло соскользнуло с его плеча, и он поймал его только после того, как оно почти окончательно сдалось полу. Лань Чжань поставил на поднос чашу с кашей, маленькую чашу воды, чай и блюдце с несколькими солёными овощами. Поднос лёг на столик ровно, рядом с бумагами, но не касаясь их. В Цзинши за этим столиком читали отчёты, писали ответы, пили чай, спорили над талисманами и теперь ели кашу с лотосовыми семенами. Комната давно стала больше, чем местом для сна. Вэй Ин подошёл босиком, сел напротив, взял чашу и наклонился к запаху. Улыбка стала тише. — Почти, — сказал он. — Почти, — ответил Лань Чжань. — Не так. — Да. Вэй Ин посмотрел на юньмэнский свёрток. — Те ты не трогал. — Оставить. — А эти? — Есть. Вэй Ин провёл пальцем по краю чаши. Пар коснулся его лица. — То есть Ханьгуан-цзюнь решил, что память нужно хранить, а мужа — кормить? — Мгм. — Строгий порядок. — Правильный. Вэй Ин взял ложку. Первое движение вышло медленным, почти осторожным. Каша была мягкой, сладость — слабой, лотосовые семена распадались под языком не так, как свежие из Юньмэна, и запах всё время оставался на расстоянии: похожий, но чужой, пришедший дорогой, через лавку Гусу, через руки торговца, через молчаливую заботу человека, который понял, какие семена нельзя варить. Он съел несколько ложек и выдохнул. — На секунду показалось, что я дома. Лань Чжань смотрел на него. Вэй Ин улыбнулся криво. — Потом вспомнил, что такого дома больше нет. — Мгм. — Здесь другой запах. Лотос есть. Пристани нет. Лань Чжань не спорил. Вэй Ин посмотрел на него поверх чаши. — Но есть Цзинши. — Мгм. — И очень опасный человек, который покупает две меры дорогих семян без торга. — Семена хорошие. — Это было главным условием? — Да. Вэй Ин снова рассмеялся, совсем тихо, и продолжил есть. Лань Чжань сидел рядом, пил чай и не смотрел слишком пристально. Юньмэнский свёрток лежал там же, в вощёной ткани. Новый запах не вытеснял его. Просто теперь рядом стояла чаша, из которой можно было есть. Цзинъи ворвался в Цзинши через полчаса после того, как Вэй Ин доел половину каши и начал рассуждать, что если семь лодок считать по дням использования, то морально их всё равно было шесть. На пороге Цзинъи замер. Вдохнул. — У нас теперь тоже приложение к свидетельству? Вэй Ин поднял ложку. — У нас завтрак. Цзинъи посмотрел на Лань Чжаня. — С архивной функцией? — Позже, — сказал Лань Чжань. Цзинъи шёпотом произнёс: — Значит, да. Потом вспомнил, зачем пришёл, и поднял доску. — Ланьлин просит передать все новости из Юньмэна полностью. Они готовятся открыть внешнюю канцелярию Цзинь. Вэй Ин поставил чашу. Лань Чжань взял кисть. Работа вернулась на стол. Но запах лотоса ещё держался в Цзинши, смешанный с сандалом, рисом и горным утром, и Вэй Ин больше не отодвинул чашу. В Ланьлине в это время пытались привести себя в состояние, пригодное для встречи со старшей канцелярией. Это оказалось сложнее, чем открыть часть закрытого архива. Цзинь Лин стоял за ширмой с новым верхним халатом в руках и смотрел на старый так, будто тот лично предал орден. На рукаве, подоле и плече виднелась шерсть Феи. Пыль с дальних коробов добавляла картине историческую глубину. Маленькое пятно туши у манжеты имело форму подозрительно похожую на лапу. — Это невозможно, — сказал Цзинь Лин. Цзычжэнь у окна пытался вытрясти свой рукав. Из рукава вылетела пыль, сделала круг и вернулась на ткань с новой силой. — Она держится лучше некоторых печатей. Сычжуй аккуратно складывал свой верхний халат, несмотря на то что на нём шерсть Феи уже образовала отдельную карту местности. Он осмотрел край воротника и сказал: — Возможно, стоит завести отдельную щётку для архивных работ. Цзинь Лин резко поднял голову. — У меня уже есть щётка. Пауза. — Где она? Все трое посмотрели на Фею. Фея лежала в центре комнаты, положив голову на передние лапы. Рядом с ней, совершенно случайно, находилась щётка. Фея смотрела на них глазами существа, которое никогда в жизни не принимало участия в похищении хозяйственных предметов. — Это доказательство, — сказал Цзинь Лин. Цзычжэнь подошёл, наклонился, осторожно забрал щётку из зоны собачьего влияния. Фея вздохнула так, будто её лишили личной собственности. — Теперь она обижена, — сказал Цзычжэнь. — Она линяет на документы. — Это её способ участвовать. — У неё будет меньше способов участвовать, если старшая канцелярия увидит шерсть на моём рукаве. Сычжуй снял с чистого листа один светлый волосок и положил его в сторону. — Шерсть показывает, что лист находился в живом помещении, а не был подложен позже. Цзинь Лин медленно повернулся к нему. — Не давай ей юридических функций. Цзычжэнь задумчиво посмотрел на Фею. — Хотя… — Нет. В этот момент на общей доске проявилась строка из Гусу. Цзинь Лин стоял с поясом в руках, Цзычжэнь — с одним рукавом наизнанку, Сычжуй — у стола с аккуратно сложенным халатом. Фея подняла голову, потому что все трое вдруг замолчали. **Юньмэн подтвердил: формулировка «остаточная угроза» вошла в речь западного рынка после чтения поздней сводки человеком внешней канцелярии Цзинь. До этого свидетели называли лекарскую ветвь, семьи Вэнь, детей, стариков и больных. Имя чтеца проверяется.** Пояс в руках Цзинь Лина затянулся слишком резко. — Внешнюю канцелярию, — сказал он. — Книги исходящих сводок за тот год. Цзычжэнь перевернул рукав обратно. — И входящих. Сычжуй подошёл к столу. — И список тех, кто имел право читать их публично. — И тех, кто решил, что рынок — подходящее место, — добавил Цзинь Лин. Фея встала, подошла к столу и положила морду на стопку чистых листов. — Нет, — сказал Цзинь Лин. Фея вильнула хвостом. — Она уже участвует, — заметил Цзычжэнь. — Она линяет на доказательства. — Значит, доказательства под охраной. Цзинь Лин сел за стол. На доске проявилась следующая строка, уже рукой Цзинъи: **Юньмэн прислал свёрток лотосовых семян. Вэй-цяньбэй сказал, что запах похож на Пристань Лотоса, но той Пристани больше нет.** Цзычжэнь перестал возиться с рукавом. — «Похож», — тихо сказал он. — Хуже, чем «тот самый». Сычжуй смотрел на строку дольше остальных. — Потому что оставляет место между. Цзинь Лин сделал вид, что проверяет чернила. — Так и оставим. «Похож». Сычжуй кивнул, а потом сказал: — Он пытался их выращивать. Цзинь Лин поднял глаза. — Кто? — Вэй-цяньбэй. Там. На Курганах. В комнате стало тише, чем после новости о внешней канцелярии. Курганы и лотосы плохо помещались в одну фразу. Цзычжэнь осторожно опустил рукав. — Лотосы? На Курганах? — Дядя Нин однажды рассказал, — сказал Сычжуй. — Вэнь Цин говорила ему, что на такой земле это невозможно. Почва плохая. Воды мало. Слишком много тёмной энергии. Он всё равно принёс семена. Менял землю. Таскал воду. Ставил бадьи там, где было больше света. — Конечно поставил, — пробормотал Цзинь Лин. Сычжуй посмотрел на доску. — Ничего не выросло. Пауза легла короткая, не торжественная. Просто всем на мгновение стало видно: человек, который потерял Пристань Лотоса, однажды пытался вырастить её тень на мёртвой земле. Цзинь Лин опустил взгляд к чистому листу. — Стремись достичь невозможного. Цзычжэнь посмотрел на него. — Девиз Юньмэна? — Все знают. Сычжуй очень мягко сказал: — Он тоже знал. Фея, решив, что люди слишком долго стоят без дела, положила лапу на край листа. Цзинь Лин выдохнул. — Лотосы в дело не вносить. Сычжуй задумался. — Как контекст. — Не начинай. Цзычжэнь взял кисть. — Контекст важен. — Вы оба невозможны. — Это тоже по девизу Юньмэна? — спросил Цзычжэнь. Цзинь Лин указал кистью на чистые листы. — Пиши. Им нужны были три копии: рабочая для Ланьлина, ответ в Гусу и внутренний запрос во внешнюю канцелярию. Никто не объявлял соревнование. Никто не сказал «на скорость». Просто Цзычжэнь первым взял лист и сказал, что перепишет сведения о рынке. Сычжуй выбрал формулировки до сводки. Цзинь Лин забрал внешнюю канцелярию. Через несколько строк Цзычжэнь заметил: — У тебя чернила гуще. Цзинь Лин не поднял головы. — Это не преимущество. — Конечно. Сычжуй спокойно сказал: — Если чернила гуще, строка сохнет дольше. Цзинь Лин посмотрел на него. — Ты сейчас помогаешь или мешаешь? — Уточняю условия. Цзычжэнь быстро поставил точку в конце строки. — Значит, условия есть? Сычжуй ничего не ответил. Цзинь Лин ускорился. Цзычжэнь тоже. Сычжуй писал всё так же ровно, без единого лишнего движения, и почему-то его лист оказался заполнен первым. Он положил кисть, проверил край и слегка подвинул бумагу, чтобы чернила сохли равномерно. Цзинь Лин уставился на него. — Ты не мог закончить раньше. — Я начал с более короткой колонки. Цзычжэнь кивнул с уважением. — Это стратегия. — Это обман с использованием вежливости. Фея положила морду на край стола, хвост задел подол Цзинь Лина, и несколько светлых волосков опустились на лист с внутренним запросом. Цзинь Лин закрыл глаза. — Если советники спросят, почему на официальном запросе шерсть… — Скажем, что документ был составлен под охраной, — предложил Цзычжэнь. — Скажем, что глава Цзинь работает в полевых условиях, — добавил Сычжуй. — Мы в башне. — Архивные поля. Цзинь Лин посмотрел на них обоих. — Вы слишком долго общаетесь с Вэй Усянем через конспект. Ответ из Гусу пришёл быстро. Лань Сичэнь просил заверенную копию всех сведений по внешней канцелярии, Лань Чжань — маршруты сводок, Вэй Ин добавил коротко: **Не давайте им защищать репутацию вместо документов.** Цзинь Лин прочитал и хмыкнул. — Поздно. Служащие старшей канцелярии пришли к третьей четверти утра. Они вошли в малый архивный зал в правильных одеждах, с правильными поклонами и лицами людей, которые уже решили, что разговор будет неприятным, но надеялись держать его в рамках приличий. Старший советник, Цзинь Минь, имел безупречные рукава, сухие пальцы и привычку смотреть на старую бумагу так, будто её существование требовало извинений. Цзинь Лин сидел за столом. Сычжуй и Цзычжэнь стояли рядом с рабочими листами. Фея лежала у ног Цзинь Лина, мордой к двери. — Глава, — начал Цзинь Минь, — нам сообщили, что вы намерены открыть закрытые книги внешней канцелярии за военный период. — Верно. — Некоторые записи составлены в условиях особого порядка. Их распространение может повредить репутации ордена. Цзинь Лин положил ладонь на стопку копий. — Репутации повредило то, что эти записи появились. Советник на мгновение замолчал. — Глава, нужно учитывать, что канцелярия работала с неполными сведениями. Формулировки могли быть вынужденными. Сычжуй тихо сказал: — Поэтому мы ищем подписи, даты и маршруты. Цзинь Минь повернулся к нему с выученной вежливостью. — Молодой господин Лань, вопрос внутреннего порядка Ланьлина… — Касается записей о людях, чьи имена были изменены в поздних сводках, — закончил Сычжуй. Голос у него оставался мягким. — Нам нужны не выводы, а подтверждения. Цзычжэнь добавил: — И черновики. Почерк иногда честнее печати. Цзинь Лин поднял взгляд на советника. — Книги исходящих и входящих сводок внешней канцелярии за указанный год. Списки служащих, имевших право публичного чтения. Путевые разрешения. Отчёты о чтении сводок на рынках и переправах. — Глава, это большой объём. — Значит, принесёте не сразу. — Часть могла быть передана в старшее хранилище. — Откроете старшее хранилище. — Некоторые черновики могли быть уничтожены как служебный мусор. Фея подняла голову. Цзинь Лин посмотрел на советника очень внимательно. — Тогда найдёте акты уничтожения мусора. Цзинь Минь сжал пальцы в рукаве. — Да, глава. Когда советники ушли, Цзинь Лин некоторое время смотрел на закрытую дверь. Сычжуй не сказал «ты не виноват». Он подошёл к столу, взял чистый лист и положил его перед Цзинь Лином. — Не весь орден сразу, — сказал он. — Подписи, маршруты, даты, люди. Иначе поздняя категория просто сменит сторону. Цзинь Лин медленно выдохнул. — Значит, подписи. — Значит, подписи, — согласился Цзычжэнь. В Гусу к полудню ушли новые письма. Лань Сичэнь написал малым орденам, лекарским семьям, старым помощникам военных складов и нескольким людям, которых назвал Не Хуайсан. Письма были официальными, ровными и защищающими: Гусу просил предоставить ранние копии списков, расходные книги, поля, обороты, черновики, ярлыки коробов, записи о рисе, травах, зимней одежде, горячей воде и погребальной ткани. Все сведения обещали принять под защитой Гусу. Не Хуайсан отправил птиц. На каждой короткой полоске было написано: **Ищите поля. Не сжигайте черновики.** Цзинъи прочитал одну из полосок и сказал: — Это почти прилично. Хуайсан закрыл веер. — Я расту. Вэй Ин сидел рядом с чашей, в которой оставалось немного лотосовой каши, и смотрел на новую строку из Ланьлина о внешней канцелярии. — Пойдут защищать репутацию, — сказал он. Лань Чжань ответил: — Пойдут. — Тогда нужно дать им меньше воздуха. — Письма отправлены. Вэй Ин посмотрел на него. — И каша сварена. Какой страшный человек. — Мгм. К вечеру ответы начали приходить неровно. Один маленький орден прислал оборот старого листа, где на полях стояли возрасты двух детей. Лекарская семья из южной деревни передала список трав с пометкой: «Вэнь, небоевые, лечили ожоги». Вдова писца прислала коробку ярлыков, потому что муж перед смертью велел не выбрасывать «бумагу с краю». От другого места пришёл отказ: старые дела опасны. Ещё один ответ был почти пустым: архив сгорел, простите. Цзинъи разложил ответы на столе и подписал кучки. — Помогают. Боятся. Сгорело. Придётся проверять. Вэй Ин посмотрел на последнюю кучку. — «Сгорело» иногда правда. — А иногда удобно? — Поэтому придётся проверять. В Ланьлине тем временем внешняя канцелярия выдала первые книги. Выдала неохотно, с задержками, с оправданиями о ключах, печатях, старых замках и влажности хранилища. Но выдала. Цзинь Лин поставил рядом отдельного служащего с новой ведомостью: кто принёс, когда, из какого хранилища, при чьей печати, в каком состоянии. Фея лежала у двери и смотрела на каждого входящего с таким вниманием, что даже старшие писцы начали обходить её с почтительной дугой. Цзычжэнь сопоставлял маршруты. Сычжуй сверял даты с юньмэнским отчётом. Цзинь Лин искал подписи. К вечеру у них появилось имя. — Цзинь Юйчэн, — сказал Цзычжэнь, подвинув лист. — Младший служащий внешней канцелярии. Получал путевое разрешение к западному рынку Юньмэна. Дата совпадает. Сычжуй положил рядом копию поздней сводки. — Его подпись стоит ещё на двух чтениях. Здесь и здесь. Цзинь Лин посмотрел на строки. Цзинь Юйчэн не был великим злодеем. Не был главой. Не был человеком, чьё имя держало башню. Просто младший служащий, который «всего лишь» читал то, что ему дали, и оставлял подпись там, где слова становились короче, страшнее и удобнее. — Найти его, — сказал Цзинь Лин. Служащий у двери поклонился. — Глава, он давно оставил должность. — Найти, где живёт. — Если он умер… — Найти его бумаги. — Да, глава. Служащий ушёл. Фея поднялась через некоторое время после того, как архив уже почти закрывали. До этого она целый день изображала меховую подушку для государственных решений, время от времени перемещаясь между Сычжуем, дверью и местом, где у Цзинь Лина оставались лепёшки. Теперь она вдруг встала, насторожила уши и пошла к боковому коридору. Цзинь Лин поднял голову. — Фея? Из коридора донёсся шорох. Цзычжэнь первым отложил кисть. Сычжуй аккуратно накрыл открытый лист тканью. Фея подошла к боковой двери и села перед ней. Дверь открылась. Младший служащий старшей канцелярии застыл на пороге с коробом в руках. — Глава, — выдавил он. Фея положила лапу на край короба. — Что это? — спросил Цзинь Лин. — Старые испорченные черновики. Старшая канцелярия велела убрать мусор из прохода хранилища. — Я велел? Служащий побледнел. — Старшая канцелярия… — Я спросил, я велел? Короб поставили на стол. Внутри лежал мусор. Обрывки старых черновиков, оборванные ярлыки, края листов, на которых когда-то не хватило места, куски полей, перевязанные тусклой нитью. Всё то, что хороший чистый архив когда-нибудь должен был выбросить, чтобы не смущать будущие глаза. Сычжуй взял верхний обрывок двумя пальцами. На нём стояло: **лекарская ветвь**. Поверх, другим почерком, было начато: **остаточная…** Цзычжэнь нашёл ярлык с датой, совпадающей с путевым разрешением Цзинь Юйчэна. Цзинь Лин достал кусок черновика, где ещё виднелось слово **дети**, зачёркнутое одним резким движением. Фея тихо зарычала. — Фея нашла мусор, который слишком хорошо совпадает, — сказал Цзычжэнь. Цзинь Лин смотрел на служащего. — Кто приказал вынести? Тот молчал. — Имя. — Цзинь Минь, глава. В комнате стало тихо. Сычжуй положил обрывок на чистую ткань. — Черновики отказались уйти. Цзинь Лин медленно закрыл короб крышкой, потом положил на неё свою печать. — Теперь они останутся. Фея всё ещё держала лапу на краю короба, пока печать не высохла. К ночи в Ланьлине под печать главы легли первые черновики внешней канцелярии. Их вынесли как мусор, Фея села у двери, и старые строки впервые за много лет получили охрану лучше любой печати.