Переплетение

      В её комнате никогда не горит свет ярче тусклого торшера. Ведь при свете слишком хорошо видны тени. А каждая таковая шепчет: «Ты не одна. Ты никогда не одна. Смотри, кто пришёл с тобой посидеть». Фейд сидит на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Нужно было немного отвлечься от бумажной работы, а то она уже чувствовала тяжесть век. Хазал давно перестала лежать на кровати. Кровать слишком мягкая, слишком удобная. На ней можно случайно расслабиться, чего Фейд себе не позволяла очень давно. Расслабление — это когда ты перестаёшь держать границы, а границы — единственное, что отделяет её от них.       Часы показывают 3:47 ночи.       Она не помнит, когда в последний раз спала больше трёх часов подряд. Её рекорд — пять с половиной, но после этого она очнулась с исцарапанными плечами и не могла вспомнить, как получила эти небольшие травмы. А ещё у неё кровоточили пальцы — она расцарапала себе руки, пытаясь стряхнуть с себя что-то, чего не было. Но казалось, что было. Вокруг постоянно ощущалась это осязаемое тошнотворное присутствие. Они говорили с ней. Пытались залезть под кожу. Выпить кровь. Сгладить извилины мозга. Пытать до потери сознаний и тревожных конвульсий, но она всё ещё оставалась в себе.       — Каждый раз одно и то же, — шепчет она пустоте.       Голос свой, родной. Но эхо возвращается чужим. Иногда ей кажется, что кто-то меняет её собственное звучание. Она закрывает глаза ровно на пять секунд, чтобы проверить: придут или нет? Приходят. Всегда приходят.       Вот они — нити. Она видит их даже сквозь веки. Чёрные, серые, красноватые — как разводы от дождя на стекле, весьма кровавого. Они тянутся от неё во все стороны и никуда одновременно. Некоторые обрываются на середине комнаты, свисают, как разорванные канаты, и на их концах — спутанные уродливые узлы.       — Я не боюсь вас, — говорит она вслух.       Ложь. Кошмар тихо отозвался гадким смехом в её голове. От этого зазвенело в ушах. Она боится не их. Она боится того, что однажды проснётся и поймёт: нити, которые она видела всегда — это не чужие кошмары, а её собственные. Столько разного она насмотрелась в чужих разумах. Столько ужаса видела.  И если поймёт..., то выходит, что это не она контролирует ситуацию. А это её посадили на цепь и держат под контролем.       Фейд поднимается на ноги. Колени затекли, спина болит — в двадцать семь она у неё скрипит так, будто несмазанная качель простояла несколько лет под дождями. Хазал выключает свет и подходит к зеркалу, которое повесила — чтобы смотреть в глаза себе и не отводить взгляд.       В темноте зеркало почти не отражает. Только силуэт. И где-то за её левым плечом — ещё один.       — Знаю, что ты там, — тихо говорит она. — Уходи. Сейчас ты мне не нужен.       Тень не отвечает. Тени не умеют врать. Если бы Фейд умела плакать, она бы заплакала сейчас. Но её слёзы кончились где-то между первым и сотым кошмаром. Вместо них — сухой, горький смешок, который она выпускает в пустоту.       — Ты никому не нужна, — шёпот приходит из ниоткуда. То ли стены говорят, то ли голова. — Ты приносишь боль. Ты сломана. Они боятся тебя — даже Сейдж, даже Бримстоун, даже она. Каждый боится, что однажды ты вывернешь его страхи наружу и забудешь, как убирать обратно.       — Я уже забыла, — отвечает она стене. — Кажется, я никогда не умела.       На часах 4:12.       В соседней комнате кто-то храпит. Наверняка Неон. Спит всегда как ребёнок. Так думала Хазал, ведь выглядела девушка всегда заряженной в обоих смыслах. У Николь есть друзья, которые выслушают. У Талы есть жизнь без липкого ужаса, который каждый вечер обматывает лодыжки, дышит в затылок и шепчет: «Ложись. Закрой глаза. Я обещаю, в этот раз я не приду». Но он всегда приходит.       Фейд садится за стол, включает лампу (самую слабую, чтобы не звать лишних теней) и раскрывает блокнот. Страницы исписаны не её почерком — в том смысле, что она не помнит, как писала половину этих слов. Слова проскальзывают из неё, когда она спит. А она часто спит. Просто не той стороной сознания.       Она пишет: «Третий день без сна. Зрачки расширены. Руки дрожат. Ночью опять тянуло за нити — не знала, куда они ведут, но пошла. Очнулась в коридоре у лифта. Босиком. В лифте было темно, и кто-то внутри был. Я не вошла. В этот раз — не вошла».       Она подчёркивает последнюю фразу три раза.       «В этот раз я не вошла» — как будто это достижение. Как будто просто остаться в своей комнате, не пойти к призракам, не открыть дверь тому, что зовёт её в полусне — это уже победа.       В 5 утра она наливает обжигающий кофе. Вкуса нет — только горечь. Хазал давно потеряла вкус еды. Она пьёт, смотрит в окно, где потихоньку сереет небо, и думает.       «Они называют меня охотницей. Но если ты охотишься на кошмары, а кошмары — единственные, кто тебя никогда не покидает — кто тогда на чьей стороне?»       За окном просыпаются птицы. Их щебет похож на детский смех. Фейд не помнит, смеялась ли она когда-нибудь по-настоящему. В детстве, наверное. Но её детство давно стало одной из тех историй, которых она боится коснуться — потому что, если коснёшься, оно может оказаться плодом её собственной больной фантазии. Или — хуже — правдой, от которой она сбежала в кошмары других людей, потому что свои нести слишком тяжело. Она отставляет кружку и шепчет в пустоту:       — Ещё один день. Ещё одна ночь. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.       Но в тишине комнаты это звучит не как уверенность. Это звучит как вопрос. И она сама не знает, на какой ответ надеется.