more than... what, exactly?

День будто бы не задаётся с самого утра. Не сработавший вовремя будильник, кипяток, едва не обжёгший руки, завтрак на ходу и пробежка до школы. И вот уж спасибо последнему, что на территорию школы Цукаса заходит одним из последних (член дисциплинарного комитета, да). В ответ на вопрошающий взгляд учителя он лишь низко кланяется и просит прощения, приправив его обещанием никогда так больше не делать. Но ведь это только начало. Уроки пролетают мимо, взгляд бесцельно скользит с доски на ручку, зажатую между пальцев, обратно к доске и к окну. Иногда останавливается на часах, но не требовательно, а больше как-то задумчиво, словно не знает, куда ещё себя деть. Мысли сейчас направлены куда угодно, но не на нужные вещи. Ладно, это тоже откровенная ложь. Направлены они не куда угодно, а на одну конкретную проблему. И человека, который за ней стоит. — Тенма-кун! Оклик настолько громкий и близкий, что Цукаса буквально подскакивает на стуле и переводит взгляд на учителя. Тот и правда стоит рядом, скрестив руки на груди и постукивая пальцем по предплечью. Взгляд, острый и внимательный, почти ястребиный, виляет от ученика к открытой перед ним книге. Что ж, намёк понят. — П-простите, — бурчит он и медленно, нарочито медленно поднимается из-за парты, скрипя ножками по полу. Ни черта он не знает, где они остановились. И всё бы ничего, только выпал на его несчастную долю ещё и урок английского. Что а) и так тяжело без дополнительных факторов, и б) превращает ситуацию в полнейший мрак. Благо помощь всегда приходит, откуда её больше всего ждали. — Вторая снизу, — шёпот из-за спины спасает от безнадёжного гадания строчек. Цукаса коротко кивает и берёт книгу в руки, находя нужный отрывок глазами. И… боже. Нет, ситуация как была безнадёгой, так и осталась. — Tha… that’s эл for to… то… ту… today, — выдавливает он. Привычная улыбка сползает с лица, когда он подходит к следующим двум словам. «Monsieur Antichrist». Что это вообще такое? На лбу проступает испарина, паника начинает копиться внутри. У Цукасы даже догадок нет, что это может значить. Точнее, в голове будто бы и есть понимание, что они это и раньше читали, но на уровне понимания его представление в принципе и заканчивается. Учитель, кажется, догадывается, что из упрямо поджавшего губы ученика всё равно ничего не выжмет и, чуть смягчившись, сажает его обратно. Оценка следует не слишком удовлетворительная, всё-таки чтение было домашним, но Тенма лишь послушно (и даже как-то апатично) принимает свою судьбу и возвращается в своё болото мыслей. Обеденный перерыв становится почти спасительным. «Почти», потому что его почти сразу хватают за рукав пиджака и с привычной лучистой улыбкой зовут на обед. — Пойдём на крышу? — негромко предлагает Руи таким голосом, отказывать которому Цукаса попросту не умеет. Покопавшись в школьной сумке, он достаёт бенто и волочит ноги следом за вполне себе бодрым Руи, пока тот с непринуждённым видом рассказывает про что-то, что, к своему большому стыду, Цукаса пропускает мимо ушей. Сосредоточиться попросту не получается. В голове даже возникает шальная идея: нужно было притвориться больным и остаться дома. Переспать с мыслью, так сказать, а завтра, может, он бы и пришёл к какому-то дельному выводу. Крыша встречает свободной от гула коридоров тишиной и мягким весенним солнцем, заливающим почти каждый уголок. Воздух приятный, полный замысловатых ароматов цветов и стриженной травы, и будь Цукаса в более добром расположении духа, он бы обязательно выдал какую-нибудь хлёсткую и яркую ремарку. А тут язык к нёбу прилип. Вообще намертво. Они доходят до своего излюбленного уголка, скрытого от посторонних глаз, и устраиваются в теньке. Руи тут же достаёт из внутреннего кармана тетрадь и выхватывает карандаш, заложенный за ухом, и принимается что-то остервенело писать. Что-то, что он, видимо, обсуждал по пути сюда. Цукаса опускает взгляд на бенто в руках и, откинув крышку, лениво перегоняет кусок мяса из одного угла в другой. Надо бы как-то подступиться. Поднять тему или просто намекнуть, что ему некомфортно. С другой стороны, разве может ведущий актёр выступать с такими заявлениями? Вот уж нет! Как будто… как будто делать это на сцене — что-то из ряда вон выходящее. Ведь есть вещи и похуже, вот правда. Ему просто нужно собраться с духом. Собраться с духом и сделать это. Такая дурость-то и… — Тенма-сан! — зловеще гремит рядом. И снова так громко, что Цукаса, коротко вскрикнув, едва не роняет бенто из ослабших рук. Жгуче-недовольный взгляд впивается в сидящего рядом Руи, с губ срывается раздражённый вздох. — Незачем так пугать! — возмущается он и откладывает еду в сторону. — «Тенма-сан»? Серьёзно? — А-а, Цукаса-кун меня совсем-совсем не слушает, — деланно всхлипывает Руи и прижимает руку к груди. Правда взгляд, внимательный, анализирующий и, кажется, даже каплю встревоженный, всё равно ни на мгновение на покидает лица Цукасы из-под ресниц. — Что ещё мне оставалось сделать? — Слушаю! — противится он в ответ, чуть сузив глаза. — У меня великолепные зрение, слух и память, спешу напомнить! — Мгм, как и внимательность, полагаю? — Причём тут… — Слова, правда, загасают на языке, едва Цукаса, проследив за взглядом Руи, понимает, что в бенто у него не осталось того многострадального куска мяса, а в руке — палочек. — Когда… Как?! — Ловкость рук, — улыбается друг в ответ и аккуратно кладёт палочки для еды на контейнер. Однако же в следующую секунду на его лице — вящая серьёзность, от которой становится немного не по себе. — Ты весь день сам не свой. — Не выспался, — выпаливает, не успев толком подумать. Чужое внимание прожигает настолько, что внутри зарождается почти неестественное желание оправдаться. — Готовился к… к тесту готовился я. — Мы написали его на прошлой неделе. — Ну, к другому готовился, значит, — бубнит Цукаса, всё больше теряя уверенность в себе. И взгляд бегает, и оправдания заканчиваются. Ему нужен честный разговор с Руи — и словно не нужен совершенно. — Как будто у нас тестов мало. — Цукаса-кун, — немного помолчав, негромко зовёт Руи. В его голосе почти магнетическое влияние: Тенма против собственный воли отрывается от созерцания плитки и обращает взгляд к Руи. — Твоё состояние как-то связано с грядущей постановкой? И-и-и… в яблочко. Дыхание встаёт поперёк глотки, румянец вздымается вверх по шее и разливается по щекам. Умение Руи читать его как открытую книгу — дар и проклятие одновременно. Нравится это Цукасе или нет — он и сам ещё не решил. Но только дрожащие ресницы, чуть приоткрытые в растерянности губы и состояние абсолютного смятения и так говорят больше, чем могло передать любое слово. — Дело в поцелуе? Смотреть на Руи попросту невыносимо. Стыдно так, что начинает пощипывать нос и уголки глаз. И лишь каким-то совершеннейшим чудом у него получается кивнуть, не отвернувшись. В горле встаёт липкий ком осознания: вот и разговор подоспел. Но Руи это, кажется, вообще никак не смущает. Отбарабанив пальцами по коленке, он недолго молчит и всё-таки предлагает: — Мы можем заменить его на объятия, если тебе так будет комфортнее, — аккуратно и бережно. Без надменности, словно и правда стремится помочь. — Но ведь это… отойдёт от твоей изначальной задумки. — Не вижу проблем, — пожимает плечами тот. — Цукаса-кун, это всего лишь маленькая деталь, а не основополагающий пласт сюжета. Тем более до финального выступления ещё несколько недель, мы вполне можем… — Но ты хотел попробовать себя в чём-то новом, — не унимается Цукаса. Перебивает слишком громко, заставив Руи вздрогнуть, и тут же прикрывает рот рукой, вновь понижая голос до укромного шёпота: — Я не буду забирать у тебя эту возможность. Если мне нужно, я отыграю так, как пожелаешь. Тем более он сценический, проблем не возникнет. Руи замолкает, поджав губы. Молчание растягивается нитями — такими длинными, что в один момент Цукасе начинает казаться, словно он сморозил что-то конкретно глупое. — …всё-таки не в поцелуе. А, нет, не кажется, сморозил он несусветную тупость. Лишь после до Тенмы допирает, что своим упорством он попросту выдал себя с потрохами. Причём хорошо так, ему знаком этот взгляд Руи — взгляд человека, который уже стоит на пороге истины. А этого никак нельзя допустить. Ни в коем случае. Ведь он, по существу, прав в одном: дело действительно не в самом поцелуе. Цукаса не раз читал книги по актёрскому мастерству, смотрел видео и перечитывал статьи, прекрасно представляя, как обыграть сценический поцелуй. В этом не было ничего страшного. Весь ужас ситуации заключается в том, что его мозг сыграл злую шутку и вместо Нене в роли принцессы подкинул Руи. Не советника, принца, злодея или кого-то ещё, кем он представал на сцене. Самого обычного Руи с чуть взъерошенными волосами, сбитым на одно плечо кардиганом и влюблённой улыбкой. Ну а что понеслось дальше… Цукаса вспоминает с содроганием. Мозг ему и ещё хорошего пинка под задницу дал, потому что поначалу невинные мысли (если мысли в подобном ключе о вроде как лучшем друге можно назвать таковыми) вдруг перенеслись в сны. И те прикосновения и слова, которые должны были вызывать неприязнь и желание отмыться от них как можно скорее, откликались завистью к параллельному «я». То, в каком направлении сейчас течёт диалог, не нравится Цукасе ни на йоту. Он подбирается к самому сокровенному, к чему он сам не спешит подходить. — Мы зря начали эту тему, — попытка жалкая, но другой идеи у Тенмы попросту нет, — правда. Я справлюсь, так что… Он подрывается встать, сбежать отсюда как можно скорее. Пока собственный язык не стал злейшим врагом, пока Цукаса не ляпнул больше сказанного. Ведь он мог попросту согласиться с Руи, изменить сцену и продолжить вести беспечную жизнь. Но нет же. Надо было ему упрямствовать именно сейчас. Только побег заканчивается быстрее, чем Цукаса мог представить. Чужая рука перехватывает его за запястье и буквально пригвождает к месту. Цукаса явственно ощущает на себе взгляд, но обернуться боится. Боится увидеть, какие эмоции сокрыты в глубине топкого золота. — Тебя… смущает отсутствие подобного опыта на сцене? Ай, к чёрту. Пусть уж лучше Тенма Цукаса будет жить под титулом труса, чем с грузом ответственности. Третьей возможности улизнуть у него может попросту и не быть. — Да… Да, именно так, — выпаливает он. — Тогда… — тихим, сиплым голосом продолжает Руи. Что-то в его нотках кажется абсолютно чужеродным, то, чего Цукаса никогда не слышал. То, что, естественно, порождает в нём любопытство и заставляет обернуться. То, что останется в его сознании до скончания веков, он клянётся себе в этом здесь и сейчас. Пылающие щёки и кончики ушей. Едва приоткрытые губы. Холодная влажная ладонь, всё ещё стискивающая его запястье. Не будь Тенма в состоянии откровенного шока, решил бы, что Руи нервничает ещё больше, чем он. — Предположим, я могу помочь тебе в этом вопросе. — Я не… «Хочу?» Ага, ври больше. Только себя-то зачем обманывать. Хочет — да так, что взгляд сам предательски мечется к чужим губам. «Нуждаюсь в помощи»? А то по его поведению не понятно. Нуждается, и ещё как. И снова молчание затягивается. Густое, липкое и полное того, что вот-вот заискрит. Цукаса понимает, что стоит на пороге чего-то очень важного. После чего и поворота назад может не быть. С другой стороны, нужен ли он ему?.. — Цукаса-кун? Взгляд из-под трепещущих ресниц. Дыхание горячее, сладкое, с нотками газировки, и щекочущее самый кончик носа. Всегда ли Руи был таким красивым? Всегда ли его волосы так аккуратно обрамляли лицо, всегда ли глаза сверкали таким необычным, манящим блеском? …да всегда, не придуривайся. Просто раньше Цукаса имел возможность (и силу воли) находить подходящий предлог. Сейчас же и то, и то испарились в неизвестном направлении. — Полагаюсь на тебя, — он выдаёт самую топорную фразу из возможных. Губы дрожат от напряжения, слова — едва громче шёпота, но для Руи будто хватает и этого. Лёгкая пелена тревоги спадает, сменяясь чем-то другим и жгучим, и он придвигается чуть ближе. Так, что бёдра соприкасаются, жар разливается по телу, а дышать становится тяжело. — Каким бы режиссёром я был, брось я моего любимого актёра на произвол судьбы? Холодные пальцы аккуратно касаются разгорячённой щеки. Медленно. Слишком медленно. Невыносимо. Взгляд стреляет в сторону, прежде чем Цукаса, фыркнув, подаётся вперёд и прижимается к губам. Тело по инерции заносит вперёд, ладонь упирается в чужое бедро и вдавливает его в пол, пока единственное, о чём может думать Тенма, — желанное прикосновение. О чуть заветренных, сладких губах, о растерянном охе и руке, несмело перебирающей светлые прядки. И в одном этом жесте нежности столько, что Цукаса, едва отодвинувшись назад, готов расплакаться здесь и сейчас. От невозможной любви к этому человеку, отрицать которую он уже попросту не в состоянии. Оба смотрят друг на друга: красные, встрепенувшиеся, с тяжело вздымающейся грудью. — Это… — начинает Руи несмело. — Вау, — только и выдыхает Цукаса, прикладывая подушечки пальцев у губам. Хвалёное красноречие тоже подводит в нужный момент, убежав следом за хладнокровием. На губах до сих пор ощущается сладкий привкус. Принадлежащий Руи. Тот негромко смеётся, но невпопад, словно в попытке скрыть смущение. — Надеюсь, этого хватит для понимания сцены. «Нет», — хочет сказать Цукаса. Это правда, грубая, но какая есть. Однако вместе с этим зарождается и другое осознание. Они поцеловались. Поцеловались. Эйфория сменяется странным предвкушением и страхом перед неизвестностью. Облизнув губы, Тенма вновь раскрывает рот и тихо бросает: — Нам… наверное, нам не стоило… Звук собственного голоса кажется чужим. — Э? Краски мигом отхлынули от лица Камиширо. Нежность сменяется испугом на грани с ужасом, тело невольно отпрянуло назад. Как будто он допустил ошибку. — Нет! Н-нет, я не говорю, что мне не понравилось. М-мне очень понравилось! Очень-очень! — строчит Цукаса, пытаясь исправить положение. Но, видимо, делает только хуже. — Если бы я мог, я бы поцеловал тебя ещё раз! — Цукаса-кун, прошу тебя, — Руи вскидывает руку в воздух, прикрыв свободной лицо. Румянец на лице и шее возвращается гуще прежнего, — прекрати, пока я не умер. — Но это правда! Я всего лишь… — замолкает. Думает. С губ срывается судорожный вздох. Он всё равно закопал себя глубже некуда, что ему ещё парочка слов? — Я хотел узнать… Ты поцеловал меня только из-за режиссерского долга? В голове это звучало глупо. Вслух — ещё глупее. Но вопрос «Кто мы друг другу после этого?» висит над ними и угрожающе сверкает. Кричит, что замолчать ситуацию не получится. — А ты согласился только из-за опыта? Цукаса возмущённо фыркает. — Невежливо отвечать вопросом на вопрос! — Прости, я не… — Руи наконец отнимает руку от лица и слабо улыбается. Кардиган окончательно соскальзывает с плеча, придавая ему именно тот внеземной вид, пришедший Цукасе в голову на одной из репетиций. — Нет, я сделал это не из долга. — А почему? — Потому что… — Камиширо тихо выдыхает и заглядывает в глаза. Серьёзно и твёрдо, будто как убегать дальше не собирается. — Потому что я этого хотел. Очень, очень долго. Сердце ёкает в груди. Цукаса сглатывает, с трудом пробиваясь к мою мыслей сквозь гул в голове, и, разлепив губы, робко спрашивает: — А если я попрошу тебя продолжить? — У меня не будет причин тебе отказать. Переплетение пальцев, робкое, влюблённое. Дозволенное какой-то несусветной шуткой со стороны судьбы. Но внутри расцветает что-то тёплое и принадлежащее им двоим. В тот день под весенним солнцем дуэт чудаков номер один и два приобретает совершенно иной смысл. По крайней мере для них двоих.