Вавилон: стать человеком

Мир постепенно катился прямо к чертям под зад. Поначалу было страшно. Война — в целом страшная штука. Вот так сидишь себе дома, думаешь, что твой отец, муж или просто близкий человек просто уехал на учения, а потом связь с ним резко обрывается, а по телевизору милая телеведущая спокойным, глубоким голосом объявляет о начале Конца. Вернее, поначалу никто не знал, что это Конец. Концом люди начали называть эту кровавую бойню позже. Намного позже, когда страх пропал и пришло понимание неизбежного, а вслед за ним и какое-то странное смирение. А поначалу СМИ использовали более нейтральные, более спокойные слова, ибо так требовали сверху. Не к чему народ попусту пугать. Годы шли, надежды на прекращение Конца таяли, прямо как и ресурсы на этой поганой планете, жить становилось невыносимо. В итоге рыба в реках рождалась сразу дохлой, женщины боялись смотреть на новорожденных, если вообще решались на такой, как бы раньше сказали, ответственный шаг, а новости с фронта люди читали как сводку о погоде, не обращая никакого внимания на количество убитых. Род людской стремительно стремился к своему концу. Да что там люди, сама планета считала свои последние дни. Вот только человек — тварь упрямая. Даже находясь на пороге у старухи с косой он будет упрямо продолжать верить, что всё обойдется. Так вера людей перетекла в молитвы, а на мольбы о спасении явился и Он. Голубоглазый, с чудесными золотыми волосами Он спустился с небес на землю. Он называл себя ангелом, просил звать его Уриилом, относил себя к христианству(но к какой из ветвей не уточнял, улыбаясь, когда ему задавали такие вопросы), а так же — что самое главное — желал помочь. По началу люди считали, что это всё обман — заговор правительства, желание какой-то свиньи заработать ещё больше денег, в конце концов массовая галлюцинация. Но нет, Чудеса Уриила оказались вполне реальными, даже пугающе реальными. А потому не давали покоя как обычным людям, так и умам пытливых учёных. Должен же быть в чём-то подвох. *** Виктор Эддерли родился во времена, когда Конец уже называли войной не только на кухнях, но и по федеральным каналам. Это было время, когда экология ещё не была убита, люди ещё плодились — без особой охоты, но плодились, но ставки по ипотеке уже пробивали потолки. Если ты не учёный или не вдова какого-то бедолаги с фронта, квартиру ты себе позволить не мог. У семьи Виктора квартира была своя. *** Устроиться в Вавилонскую башню, не имея заслуг за спиной невозможно. Нет, конечно, можно стать подопытным, заполнив заявление на сайте, ссылку к которому знал каждый школьник, но нужно ли это кому-нибудь? Оказывается, нужно. Молодые идиоты подписывали смертный приговор, ведясь на обещания попасть в хороший вуз без усилий, идиоты постарше велись на деньги, идиоты ещё постарше — на обещания вечной жизни. Виктор идиотом не был и отдавать своё тело на "благо науки" не спешил. Но Вавилонской башни и не нужно было его тело — ей нужен был его мозг. И Виктор с радостью обменял свою мнимую свободу на условия получше — с единственной оговоркой с его стороны: он никогда не ночует в Башне. И вот, спустя всего одну неделю, Виктор впервые прибыл в Вавилонскую башню в роли работника. И сразу же его окунули с головой в работу: прямо на входе всучили какие-то отчёты, в двух словах объяснили ситуацию с двигателем и заставили проходящего мимо младшего научного сотрудника провести его в кабинет Доктора. Ну и работёнка. Отчёты содержали в себе данные последних испытаний, их обработанные значения, пометки о том, какими в теории они должны быть и соответствующие расчёты, предполагаемые нововведения в функционал двигателя, расписание следующих экспериментов, включающее в себя и время на подготовку к ним, а также несколько договоров, которые Виктору ещё предстояло подписать: неразглашение, трудоустройство, медицинское вмешательство и прочая бюрократия. — Вавилонская башня очень рада, что вы присоединились к нам, Виктор, — заговорил паренёк, ведя Виктора по витиеватым коридорам Башни. — Доктор Эддерли, — быстро поправил брюнет, не отрывая взгляд от бумаг. — Я слышал, ваш отец в мозгах не уступал даже доктору Эрнстману. Ну, не уступал бы. Жаль, что они так разминулись в годах, — с легким смешком протараторил парниша. — А ведь говорят, ваш папаша бы этот двигатель куда быстрее бы собрал. — Этого уже не узнать, — кажется, шатен вновь его не услышал. — Я, кстати, давненько ничего не слышал о старике. Как он там на своей долгожданной пенсии поживает? Да и матушка ваша как живёт? — Отец пустил пулю в лоб матери и себе ещё три года назад, — буднично ответил Виктор, наконец оторвав нос от отчётов. — Об этом писали в "Резеньюре". — Оу... Простите, я не хотел... — Не могли бы вы помолчать, — оборвал его брюнет, вновь устремляя взгляд на бумаги. Больше назойливый шатен не стремился заговорить. Казалось, он даже дышать стал реже и тише. Но так даже лучше. В образовавшейся тишине, прерываемой лишь тихим писком приборов, вентиляцией и звуков двух пар ног, шагающих по бетонному полу, они вскоре дошли до кабинета "главного гения их века и спасителя рода человеческого" — по крайней мере так газетчики любили называть Джеффа Эрнстманна. Три коротких стука, не менее короткое "войдите" и вот Виктор Эддерли стоял в кабинете создателя ангельского двигателя. Джефф Эрнстманн поднялся из-за стола с широкой, открытой улыбкой — той самой, что украшала обложки журналов и успокаивала зрителей федеральных каналов. — А вот и доктор Эддерли! — он шагнул навстречу, протягивая руку с энтузиазмом человека, которому искренне приятно видеть гостя. — Я ждал Вас. Честно говоря, ждал с нетерпением. Чай? Кофе? У нас здесь неплохая машина в коридоре. Виктор пожал протянутую руку, отметив про себя, что рукопожатие у спасителя человечества выверенно-правильное: не слабое, не сильное — прям как у человека, которому по долгу службы и популярности приходится часто пожимать чужие руки. — Откажусь. — Понимаю. С дороги всегда хочется сначала разобраться с бумагами, — Эрнстманн кивнул, ничуть не смутившись отказом. Он указал на кресло перед столом, дождался, пока Виктор сядет, и только потом опустился в своё — кожаное, дорогое, с высокой спинкой, невероятно удобное. Жест, призванный показать уважение к собеседнику. Или видимость этого уважения. — Я изучал Ваши работы по физике, — продолжил он, и его голос звучал тепло, даже слишком. — Признаться, когда мне сказали, что сын Артура Эддерли подал заявку, я распорядился немедленно её одобрить. Ваш отец был... удивительным учёным. Я на его трудах, можно сказать, вырос, — Он помолчал, позволив себе тень грусти во взгляде, — Слышал, что случилось с ним и Вашей матерью. Примите мои соболезнования. С опозданием, конечно, но от души. Тяжело, наверное, потерять обоих родителей в двадцать четыре. Виктор встретил его взгляд, пытаясь уловить в глубине этих светлых, таких располагающих глаз что-то помимо фальши. Но у него не вышло. Эрнстманн был либо искренен в своих чувствах, либо виртуозен в своей игре. — В двадцать три, — заметив легкое недоумение во взгляде собеседника, Виктор пояснил. — Оставался месяц до моего дня рождения. —Как жестоко. Казалось, разговор зашёл в тупик, однако уже вскоре Джефф взял со стола папку — Виктор быстро глянул на неё и оказалось, что это было его личное дело, — но открывать не стал. Просто положил перед собой и накрыл ладонью. — Знаете, у Вас очень достойный индекс цитирования, — сменил тему учёный. — Я посмотрел и, честно скажу, позавидовал. Даже мне не всегда удаётся держать планку так высоко. Последняя фраза прозвучала с лёгким смешком, мол, я шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля правды. Эрнстманн чуть склонил голову набок, и на мгновение что-то острое мелькнуло в его взгляде. Не угроза, а, скорее, холодная, оценивающая искра, тут же погасшая. — В любом случае, я рад, что Вы с нами. Нам нужны светлые головы, — доктор перевёл взгляд на бумаги в руках Виктора. — Вы уже ознакомились с договорами? Подпишите их позже, а после занесёте ко мне, хорошо? И... — Эрнстманн на секунду замялся, будто вспомнил что-то важное, — ...добро пожаловать в Башню, доктор Эддерли. Искренне. "Искренне" прозвучало почти идеально. Почти. Виктор кивнул и поднялся. Уже у двери он бросил короткий взгляд через плечо. Эрнстманн смотрел ему вслед всё с той же тёплой улыбкой, но в глазах застыло что-то совсем иное. Не злое и не доброе, а, скорее, голодное. Взгляд человека, который увидел нечто полезное и уже прикидывает, как это применить. Или что-то опасные, что нужно устранить. Дверь закрылась. *** Стоя напротив ангела, Виктор невольно нахмурился. В чём же загадка такой батарейки? Откуда в ангеле столько энергии на чудеса? Как вообще он способен управлять скрытой в себе силой? Вопросы бесили, но никто не знал, как подступиться к их ответам. Виктор тоже упирался в эту стену. Ему вдруг отчего-то захотелось посмотреть на лицо бывшего Спасителя. Он не стал прикасаться к Ангелу руками: не из брезгливости — просто не хотел. вместо этого он подцепил подбородок Спасителя ручкой и приподнял. Соломенные волосы скатились с лица и взору Виктора открылось искажённое, измученное лицо. "Оно бы напугало Сашу" — первое, что пришло в голову брюнету. Сам он таких зрелищ не боялся. — Помоги... мне... — Это не в моих силах, — сухо ответил брюнет, записывая слова ангела. К его удивлению, голова батарейки не упала, а продолжила смотреть на него. — Он... Уже... Грядёт... — Не мог бы ты помолчать. И ангел взаправду умолк. Вот только ненадолго. — Я вижу... Боль... В... Твоём... Сердце... — Я же сказал тебе замолчать.