Временная сладость

      Приближались весенние каникулы, принося с собой предчувствие перемен. Роуз и Скорпиус, заваленные проектами и подготовкой к экзаменам, приняли решение остаться в Хогвартсе — объем заданий был таков, что даже в уютном Грейстоуне они не покидали бы своих комнат. Хьюго же, напротив, считал дни до возвращения: он твердо вознамерился на все каникулы поселиться в оранжерее. Гермиона ждала сына с особым нетерпением. Кроме простой материнской тоски, её грызло научное любопытство. Информация, которую Скорпиус по крупицам выудил из архивов, лишь множила вопросы. Хьюго видел магию, но почему она распадалась для него на спектр цветов? Что означал каждый оттенок и способна ли магическая энергия менять свой «окрас» в зависимости от намерений?       Вторым поводом для тревоги стал Звездный терн. За последние дни растение вело себя необъяснимо: оно меняло яркость свечения, глубину цвета и даже, как казалось Гермионе, очертания листьев. Раз в неделю она заходила в оранжерею проверить контуры чар, но старалась не вмешиваться в экосистему, выстроенную сыном. Эти мысли роились в её голове, пока она стояла перед зеркалом в ванной, всматриваясь в собственное отражение.       Она так глубоко ушла в себя, что вздрогнула, когда на её талии сомкнулись крепкие, теплые руки. — Я не такой страшный зверь, чтобы меня бояться, — раздался у самого уха вкрадчивый голос Драко. — Я просто не ожидала... — выдохнула она, расслабляясь в его объятиях. — Опять мыслями в зале заседаний? — он развернул её к себе, не разрывая контакта. — Нет. Оранжерея. Хьюго. Терн. — Тогда вернись ко мне, — прошептал он, обжигая дыханием кожу. — Посмотри, какая у меня прекрасная жена.       Его губы коснулись её шеи, а пальцы медленно стянули тонкие бретельки шелковой ночнушки. Ткань предательски соскользнула вниз, на мгновение задержавшись на бедрах, прежде чем спасть к её ногам. Драко замер, его взгляд потемнел, сканируя её отражение в зеркале с жадностью коллекционера, нашедшего бесценный артефакт. — Посмотри... там идеальная, великолепнейшая драгоценность этого мира. И теперь она моя. — Драко... — её голос сорвался на шепот. — Что, Гермиона? — он продолжал прокладывать дорожку из жгучих поцелуев вдоль её плеча. — Каждый день, каждый час, когда ты уходишь, становится для меня пыткой. Я хочу забрать себе каждую твою боль, каждую крупицу твоей грусти. Каждый день я хочу просто взять тебя... — он рывком подхватил её на руки, — и не выпускать из этого дома. Никогда.       Он медленно опустил её на кровать, и в его глазах, отражавших свет магических ламп, сияло опасное триумфальное восхищение. Поцелуи становились всё более требовательными и страстными. Гермиона запустила пальцы в его светлые волосы, бесстыдно исследуя контуры его тела, теряя связь с реальностью. «Мост» между ними искрился и нагревался, транслируя неистовый резонанс, а в воздухе парила сладкая, густая магия их общего желания. Драко навис над ней, опираясь на локти, и его взгляд скользил по ее телу с таким благоговением, будто он читал самую сокровенную рукопись в своей жизни.       Он не спешил. След от поцелуев спускался от подбородка к ложбинке между грудей, оставляя за собой шлейф томительного жара. Его пальцы, длинные и чуткие, медленно очерчивали контуры ее тела, спускаясь все ниже. Каждое прикосновение было выверенным и нежным, лишенным той резкости, с которой он обычно штурмовал мир. Сегодня он не завоевывал — он поклонялся.       Гермиона выгнулась навстречу его ладоням, чувствуя, как внутри бьется желание. По «мосту» хлынула волна его восхищения — чистого, без примеси власти, только признание ее совершенства. Она потянула его за шею, заставляя склониться, и их губы встретились в поцелуе, который на вкус был как горький шоколад, ночной дождь, ваниль, табак, как свет и тьма.       Его рука скользнула к ее бедру, притягивая ближе, так что между ними не осталось даже атома воздуха. Гермиона чувствовала каждое движение его мышц, жар его кожи, который казался единственным источником тепла во всей вселенной. — Ты — моя слабость, Грейнджер… — прошептал он, и этот хриплый голос отозвался дрожью в самом ее естестве.       Он вошел в нее медленно, с почти пугающей осознанностью, давая им обоим прочувствовать каждую секунду этого слияния. «Мост» между ними в этот миг раскалился добела, превратившись в живой проводник, по которому транслировалось не только физическое наслаждение, но и та запредельная близость, когда души соприкасаются обнаженными нервами. Комната наполнилась густой, томительной сладостью, и время, казалось, окончательно замерло, отказываясь отсчитывать мгновения их общего падения в бездну.       Он пил ее медленно и страстно. Он наслаждался каждым ее вздохом словно растягивая этот момент в бесконечность. В голове вспыхивали и гасли золотые искры. Она чувствовала его не просто кожей, а каждой клеткой, каждым ментальным барьером, который рухнул под его напором. Их близость была похожа на дуэль, в которой не было проигравших. Каждое его движение было вопросом, на который она отвечала тихим, гортанным стоном, подтверждая их негласный уговор. Это не было актом нежности — это было слияние. В какой-то момент грань между ними окончательно стерлась. Осталось только ощущение раскаленного металла и шелка, только бесконечное падение в темноту, где изумрудный свет её нового кольца мерцал на стене, как единственный маяк.       Гермиона вцепилась в его плечи, запрокидывая голову, когда волна удовольствия начала накрывать ее с головой. Драко замер на секунду, вглядываясь в ее лицо, ловя каждую тень ее экстаза, а затем сорвался вслед за ней, заполняя ее пространство своим присутствием, своей силой и своей невысказанной любовью.       Они долго лежали в тишине, чувствуя, как магия в воздухе медленно оседает золотистой пылью на простыни. Тишина Грейстоуна была живой и дышащей. — Драко… — Гермиона приподнялась на локте, глядя на него сквозь пелену растрепанных волос. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Драко прикрыл глаза, на его губах заиграла слабая, умиротворенная усмешка. Он притянул её руку к своим губам, запечатлев свой поцелуй. — Я очень надеюсь, что ты сейчас не скажешь, будто я всё еще в коме, а моё воображение просто играет со мной в очень жестокую игру, — негромко прохрипел он. — Нет, — Гермиона покачала головой, и её взгляд стал серьезным. — Если это сон, я бы хотела остаться в нем навсегда. Речь о Хьюго. О его даре. Драко мгновенно подобрался, и «мост» между ними отозвался волной настороженности. — Он… он видит магию… Роуз и Скорпиус знают об этом. Она сделала паузу, подбирая слова, чтобы он осознал масштаб произошедшего. — Именно благодаря этому сад в Гринграсс-холле теперь чист. Хьюго убрал все камни-киновари, каждый крошечный осколок, просто потому, что видел их темное свечение. Он не просто садовод, Драко. Он видит сами нити, из которых сплетен наш мир. Драко молчал, и в его серых глазах отразилось глубокое, почти осязаемое потрясение. «Мост» между ними на мгновение замер, пропуская через себя холодную волну осознания. — Значит, он обладает Эфирным Оком... — прошептал он, и в его голосе смешались благоговейная гордость и первобытный страх. — Ты знаешь про него? — Гермиона приподнялась, всматриваясь в его лицо. — В Мэноре была книга, в которой упоминался этот дар. Я читал её очень давно, — Драко смотрел в пустоту перед собой, восстанавливая детали. — Там говорилось о мужчине, который обрел Око после трагической гибели всей его семьи. К сожалению, он не смог принести миру много пользы — его сожрала собственная жадность. Он торговал тайнами магии, которые видел. — У семьи Слоун в роду тоже был такой предок, — быстро добавила Гермиона. — Скорпиус нашел упоминание об этом в библиотеке Хогвартса. Его звали Питер-Артур Слоун. Драко закрыл глаза и тяжело выдохнул, прижимая ладонь ко лбу. — Дай мне секунду, чтобы переварить это... Хьюго видит изнанку мироздания. Это… слишком мощное оружие для ребенка. — Это началось после взрыва, — Гермиона коснулась его плеча, пытаясь передать свою поддержку. — Он не сразу мне признался. Он боится, Драко. Боится, что станет «особенным» слизеринцем. Таким, как... — Волан-де-Морт, — закончил за неё Драко, и это имя повисло в тишине спальни Грейстоуна, как ледяной осколок. — Он боится, что сила превратит его в монстра. Но он забывает, что у Реддла не было того, что есть у него - семья.       Позже Гермиона с Хьюго вместе зашли в дом, обсуждая дорогу, и Хьюго, казалось, был искренне рад наконец оказаться в своей тихой крепости. Когда к ним в холл вышел Драко, всё ещё хранящий на себе следы тепла и непривычной расслабленности, мальчик внезапно замер. Хьюго внимательно прищурился, глядя на него, словно сканируя своим особенным зрением саму атмосферу, изменившуюся в доме за время его отсутствия — Нет... даже сейчас я не стану называть тебя папой, — ровным, почти будничным тоном произнес Хьюго, переводя взгляд с Драко на мать.       Гермиона тотчас же залилась краской, лихорадочно поправляя прядь волос. Прямолинейность сына ударила наотмашь, а Драко лишь медленно приподнял бровь, сохраняя маску аристократического спокойствия, хотя по «мосту» пробежала искра острого, почти забавного изумления. — Я буду в оранжерее, — добавил мальчик, не дожидаясь ответа и уже разворачиваясь к коридору. — И если вы поставите заклятие тишины на свою комнату, я буду вам очень благодарен. Он скрылся за дверью, оставив взрослых в звенящей тишине холла — И что это было? — спросил Драко, провожая взглядом закрывшуюся дверь. Он все еще стоял неподвижно, и на его лице отражалась сложная гамма чувств: от недоумения до странного, болезненного уважения. — Слизеринская прямолинейность, кажется, — пробормотала Гермиона, наконец решившись поднять на него глаза. Краска все еще не сошла с ее щек, но в голосе проскользнула слабая улыбка. — Ты ведь сам хотел, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. Поздравляю, теперь он устанавливает границы.       Драко медленно перевел взгляд на нее, и «мост» между ними выдал короткий, ироничный импульс. — Он не просто установил границы, Гермиона. Он выдал нам лицензию на личную жизнь при условии соблюдения тишины, — он хмыкнул, качая головой. — У этого мальчика хватка посильнее, чем у половины моего совета директоров. И самое страшное — он видит нас насквозь. Буквально.       Он подошел к Гермионе и мягко коснулся ее плеча, возвращая их в реальность, где за стеной оранжереи Хьюго сейчас, вероятно, обсуждал с терном «несносных взрослых». — Иди к нему, — негромко добавил Драко. — Расспроси про око. А я пойду проверю, насколько хорошо работают наши заглушающие чары... или, может, стоит их усилить, раз у нас в доме живет живой детектор лжи. — Мам, Драко! — голос Хьюго, доносившийся из самой глубины оранжереи, звучал непривычно звонко и взволнованно. — Идите сюда! Быстрее! Они буквально влетели в оранжерею. Воздух внутри был плотным, пропитанным ароматом влажной земли и каким-то новым, электрическим запахом. Хьюго стоял на коленях перед кадкой со Звездным терном.       Он обернулся к ним, и на его лице промелькнуло то самое выражение — смесь детского восторга и взрослой проницательности. — Не знаю, влияет ли на него... «новая атмосфера» в этом доме, — он сделал многозначительную паузу, бросив на Драко и раскрасневшуюся Гермиону саркастичный взгляд, — но, кажется, терн завтра впервые распустится.       Драко подошел ближе и замер. Растение, которое еще вчера выглядело как застывшая серая скульптура, преобразилось. По стеблю бежали серебристые искры, а на кончиках ветвей набухли тяжелые, почти светящиеся почки. Листья вибрировали, издавая тонкий, едва слышный гул. — Он чувствует резонанс, — прошептал Хьюго, протягивая руку к почкам, но не касаясь их. — Магия в доме стала... другой. Цельной. Терн больше не голодает, он пьет родную землю и магию в воздухе. — Если он распустится, — голос Драко стал предельно серьезным, а взгляд — острым, как сталь, — нам нужно быть готовыми. Пыльца этого цветка — единственный шанс вывести Рона Уизли из комы. Это имя, произнесенное вслух в тишине оранжереи, прозвенело и повисло в воздухе, словно натянутая струна. Хьюго замер — Мой цветок… он спасет папу? — прошептал мальчик, и в его голосе детская надежда столкнулась с осознанием непомерной тяжести этого открытия. Гермиона подошла к сыну и мягко положила руку на его плечо. Она чувствовала, как под ее ладонью дрожит его маленькое тело, перегруженное ответственностью. — Да, Хьюго. Он даст ему один год. Пыльца всего одного цветка подарит ему этот шанс на возвращение, — тихо подтвердила она. — Я не говорила тебе раньше только потому, что не хотела, чтобы это легло на тебя непосильным грузом. Я хотела, чтобы ты растил Терн из любви к жизни, а не из страха перед неудачей.       Драко стоял поодаль, непривычно молчаливый. Он понимал, что в этой оранжерее сейчас решается судьба не только его былого врага, но и всё их хрупкое будущее. Магия Терна перестала быть просто ботаническим чудом — она стала ценой жизни.       Хьюго не отрывал внимательного, пронизывающего взгляда от матери. — Я хочу знать больше! Всё, без тайн. Гермиона вздохнула. — Хорошо. Но ты и так уже почти всё знаешь. Когда случился взрыв, твой папа и одна женщина — пострадали от осколков с ядом из разрушенной лаборатории. Бабушка Молли в отчаянии хотела спасти его и связала их жизни магическим мостом, таким же, как сейчас у нас с Драко. Она сделала паузу, подбирая слова. — Этот мост помог запустить время, но вместе со временем яд тоже пришел в движение. Ему нужно лекарство каждый день, до конца жизни. И пыльца одного цветка Звездного терна — это то, что дает ему ровно год полноценной жизни. Хьюго перевел взгляд на Драко, словно ища подтверждения, а затем снова посмотрел на пульсирующие бутоны. В оранжерее повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом растения, которое теперь принадлежало не только ботанике, но и истории одной большой семьи. - Мне надо побыть одному...       Хьюго произнес это тихо, почти бесцветно, и отвернулся к растению, которое теперь казалось ему не просто редким экземпляром, а огромным, тикающим механизмом судьбы.       Драко первым нарушил оцепенение. Он коротко кивнул, положил руку на предплечье Гермионы и мягко, но настойчиво потянул её к выходу. Он знал этот взгляд — взгляд человека, на которого только что рухнуло небо. — Он справится, — добавил Драко, и в его голосе проскользнула тень гордости. — Он Малфой по духу, даже если носит другую фамилию. Он примет этот вызов.       Вечером Драко бесшумно вошел в оранжерею. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом влажного мха и едва уловимым электрическим треском, исходящим от Звездного терна. Хьюго сидел на низком табурете, его силуэт казался совсем маленьким в тени гигантских папоротников. — Можно? — негромко спросил Драко, остановившись у границы света, который испускали бутоны. Хьюго не ответил. Он лишь едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от пульсирующего серебром растения. Драко подошел ближе и прислонился к стеклянной стене, глядя на профиль мальчика. — Ты сейчас прошел путь от чистой радости до состояния загнанного в угол зверя, — произнес Драко, и его голос звучал пугающе понимающе. — Того самого зверя, который внезапно осознал: его жизнь больше никогда не будет прежней. Что бы ты ни сделал, какой бы исход ни выбрал этот цветок — ты уже другой. Хьюго медленно повернул голову. Он смотрел на Драко не мигая, и в его глазах, обычно таких живых, сейчас застыла холодная, взрослая мудрость. — Мне знакомо это чувство, — Драко помедлил, подбирая слова, которые десятилетиями прятал в самых темных углах своего сознания. — Во время войны... Слова не хотели выходить. Они царапали горло, как острые осколки льда. Драко глубоко вздохнул, заставляя себя продолжать. — Мне было шестнадцать. Всего на пару лет больше, чем тебе. И я должен был сделать то, что не смогли сделать опытные Пожиратели смерти — убить Альбуса Дамблдора. Ценой этой «чести» была моя жизнь и жизнь моих родителей. Сначала меня ослепила гордость — я думал, что я избранный, что я особенный. А потом... потом меня сковал такой страх, что я перестал чувствовать вкус еды. Я не мог ни с кем поделиться своей ношей, потому что это была прямая дорога в могилу. Он сделал шаг к Хьюго, и перешел на шепот — Но хуже всего было не это. Хуже всего было осознавать, что всё, во что я верил, всё, чему меня учили в Мэноре, рушится прямо на глазах. Мир перестал быть черно-белым, и мне казалось, что я падаю в бесконечную темноту, из которой нет и не может быть выхода. Я знаю, что такое чувствовать на своих плечах груз, который должен нести атлант, а не ребенок.       В оранжерее воцарилась тишина. Звездный терн в этот миг вспыхнул чуть ярче, словно реагируя на честность в голосе Малфоя. Драко стоял перед мальчиком — не как наставник или муж матери, а как человек, который однажды уже проиграл эту битву с судьбой и выжил лишь чудом. — Ты ненавидишь своего отца? — вопрос прозвучал резко, без тени детской робости. Драко вздрогнул, словно от физического удара. Он был готов к обвинениям, к ярости или горьким слезам, но этот тихий, хирургически точный вопрос Хьюго выбил почву у него из-под ног. — Ненависть — слишком простое и плоское слово для того, что я чувствую, Хьюго, — ответил он, и в его глазах отразилась вековая усталость рода. — Он не перестал быть моим отцом, и я не виноват в своей крови, но вина живет со мной в одной комнате каждую ночь. Она шепчет мне о каждом его шаге, о каждой разрушенной жизни. Я знаю, как это — смотреть в бездну и понимать, что ты можешь остаться в ней один, неся тяжесть, которая не по силам ни одному человеку.       Драко подошел ближе, и в тусклом свете оранжереи его фигура казалась защитным барьером между мальчиком и всем остальным миром. — А ты… ты удивительный ребенок, Хьюго. Не просто наследник или обладатель дара. Ты — тот, кто завтра подарит отцу жизнь. И я ни на секунду не сомневаюсь, что через время в саду зацветут сотни тернов Гринграсса, потому что ты — это ты. Твой дар не станет твоим проклятием.       Он положил руку на плечи Хьюго, словно передавая непоколебимую, спокойную уверенность, без тени сомнения. — За твоими плечами всегда будем стоять мы с мамой. Мы станем твоей опорой, твоим щитом и твоим светом. Мы никогда не дадим тебе провалиться в ту темноту, через которую пришлось пройти мне. Хьюго шмыгнул носом, и напряжение в его плечах наконец начало таять. В оранжерее стало тише, а бутоны Терна запульсировали ровным, глубоким серебром, готовясь к самому важному рассвету в истории Грейстоуна.       С первыми лучами солнца Звездный терн раскрылся, наполнив оранжерею сиянием, похожим на свет далеких галактик. Пыльца, собранная Хьюго, мерцала в маленьком флаконе, словно живые звезды.       Сидя за завтраком, Драко, чей взгляд стал непривычно мягким, предложил: — Мы поедем вместе. Весь путь. Никто не прикоснется к этому флакону, кроме нас. Гермиона незамедлительно отправила сообщение Сметвику. Ответ пришел мгновенно: целитель ждал их в закрытом блоке Мунго, подготовив всё необходимое для начала процедуры.       Всю дорогу до больницы Хьюго сидел неподвижно. Казалось, баночка в его руках — это самое драгоценное сокровище в мире, хрупкое сердце, возле которого он боялся даже дышать. Он смотрел на пыльцу, и Гермиона видела, как свет флакона отражается в его глазах чистым, исцеляющим серебром.       Запаса старого зелья в Мунго хватало еще на два месяца. Сметвик не медлил. Пыльцу немедленно передали в лабораторию для изготовления годовой партии лекарства, а Рону в тот же час ввели первую дозу.       Драко стоял в тени дверного проема палаты, наблюдая, как Гермиона и Хьюго замерли у кровати Рона. По «мосту» к нему доносилось их общее, зашкаливающее ожидание. — Теперь это вопрос времени, — негромко произнес Сметвик, выходя к Драко. — Магия Терна вступила в реакцию с ядом, — голос Сметвика звучал профессионально-сухо, но в нем слышалось облегчение. — Мост Молли Уизли теперь лишь убирает временные последствия и поддерживает ритм. Думаю до пробуждения сознания осталось не много.       Драко, чувствуя, что его присутствие в палате сейчас может стать лишним триггером, коротко кивнул Гермионе и удалился в дальнее крыло к целителям-диагностам. Ему нужно было решить некоторые вопросы и заодно проверить собственные показатели. Но даже сквозь несколько этажей и тяжелые каменные своды он почувствовал это через «мост». Резкий, колючий импульс — момент, когда Рон Уизли впервые за долгое время открыл глаза.       Гермиона мгновенно выставила блоки, пытаясь оградить Драко от того, что происходило в палате, но его собственная тревога, волнение и накатывающая паника пробивались сквозь любую защиту, накрывая его с головой.       Спустя два мучительных часа Драко почувствовал, как Гермиона через магическую связь буквально тянет его к себе, моля о поддержке. Он нашел их в пустом коридоре возле окна. Гермиона была заплаканной, испуганной, а рядом стоял Хьюго — поникший, потерянный, с потухшим взглядом.       Драко не произнес ни слова. Он просто шагнул к ним и сгреб обоих в охапку, прижимая к себе так крепко, словно пытался закрыть их от всего мира своим телом. — Я рядом, — шептал он, чувствуя, как дрожит Гермиона. — Я с вами. Всё хорошо. Она подняла на него глаза, сглатывая горький комок в горле. Слёзы, которые она запрещала себе проливать в палате, теперь жгли глаза. — Рон устроил ужасную сцену, — её голос дрожал от обиды и разочарования. — Кричал на всё крыло… Сказал, что Слизеринцы всегда ищут выгоду, даже в героизме. Когда я попыталась объяснить, что ты спас Лондон от повторного взрыва и закрыл собой Хьюго, он просто не захотел слушать. Он злился из-за Джорджа, из-за потерянного времени… Молли и Артур рассказали ему всё. Про нас с тобой тоже. Целители пытались его успокоить, но это только подливало масла в огонь. Она судорожно выдохнула, прижимаясь лбом к его плечу. — Я смотрела на него и не узнавала человека, за которого когда-то вышла замуж. В его словах было столько желчи, Драко. Ни капли благодарности за то, что наш сын дышит. За то, что он сам теперь будет жить. Ты бы слышал что он говорил Хьюго.       Гермиона чуть сильнее сжала его холодные пальцы, наклонившись к самому лицу Драко, и в её взгляде была такая глубина признательности, что у него перехватило дыхание. — Спасибо, что не раздумывал в тот день. Я так и не сказала этого вслух… спасибо, что закрыл Хьюго собой, даже ценой собственной жизни.       Рядом стоял Хьюго, потрясенный до глубины души. Мальчик, только что видел родного отца, который отвернулся от него и того, кто обещал спрятать его и мать от всего мира, готового отдать жизнь за их спокойствие. Он медленно протянул руку и вцепился в рукав пиджака Драко.       Дорога домой прошла в звенящем молчании. Грейстоун встретил их как безмолвный титан, готовый укрыть своих обитателей от любой бури. Драко всю дорогу не выпускал руки Гермионы, лишь периодически сжимая её пальцы — это было единственное, что удерживало её в реальности. Она же, в свою очередь, другой рукой крепко прижимала к себе Хьюго. Гермиона буквально цеплялась за сына, чувствуя как он сереет под тяжестью услышанного в Мунго. Она не позволила ему уйти в оранжерею; они поднялись в его комнату и всю ночь провели вместе, запутавшись в одеялах и тихих, едва слышных словах утешения.       Утром, когда Гермиона и Хьюго спустились к завтраку, Драко уже ждал их. Его лицо было непроницаемым, а на краю стола, поверх свежего «Пророка», лежали три билета. Он не спрашивал их мнения — он ставил их перед фактом. Это была его забота и решительность вместо сочувствия. — Мы временно капитулируем отсюда, — отчеканил он, отодвигая чашку с кофе. — Гермиона, мы не можем провести друг без друга и часа, а якоря больше не удерживают меня привязанным к одному месту. А Хьюго... — он посмотрел на мальчика, — ты должен наконец вздохнуть спокойно и понять, что твое «око» — это дар, а не проклятье, которое нужно прятать. Драко выпрямился, и в его глазах блеснул азарт исследователя. — Мы полетим в Штаты и попробуем попасть в гости к Слоунам. Моих людей они даже на порог не подпустили, но, возможно, тебе и Хьюго удастся их переубедить. И даже если мы ничего не узнаем о роли Мартины во взрыве, то хотя бы про «эфирное око» у них наверняка есть больше информации, чем во всех доступных нам библиотеках.       Он посмотрел на часы и поднялся, застегивая пуговицу пиджака. — Магические перемещение мне запретили, поэтому вылет в десять вечера. Жду вас с чемоданами внизу. И я буду крайне благодарен, если вы не положите в них свои страхи и сомнения. Учтите: платить за перевес багажа будете из своих личных сбережений.       В этом его ворчании про «перевес» было столько жизни и привычного Малфоевского высокомерия, что Гермиона впервые за сутки невольно улыбнулась. Воздух в Грейстоуне перестал казаться свинцовым.