Lust for power

      Кофе был отвратительным. Персефона сделала глоток, поморщилась и отставила чашку. Кофемашина на тридцатом этаже, судя по всему, была не в духе с того самого дня, как Геката в последний раз ее ремонтировала – то ли магией, то ли угрозами, то ли и тем, и другим. Сейчас она выдавала бурду, отдаленно напоминавшую по вкусу жженый ячмень, но Персефона все равно сделала еще один глоток. Привычка. В Подземном мире кофе тоже был, и Алетейя подавала его каждое утро, но там его варили на какой-то особенной, слишком мягкой воде, и вкус получался совсем другим – нежным, травянистым, лишенным той горьковатой крепости, которую Персефона так ценила. Она успела соскучиться по нормальному, земному кофе – а тут еще и машина сломалась. День начинался не идеально.       За спиной скрипнула дверь, и мелодичный голос произнес:       — Ты пьешь это добровольно?       Персефона обернулась. В дверях ее кабинета стояла Левкотея, глава отдела стратегического планирования и, по совместительству, главная сплетница «Инферно Инкрустед». Ее костюм цвета морской волны переливался в свете мониторов, а на губах играла та самая улыбка, которая никогда не означала ничего хорошего.       — Привычка, — ответила Персефона. — Дома мне варят по-другому, но здесь, — она кивнула на кофемашину, — это единственное, что есть. Приходится пить.       — Дома – это в Подземном царстве? — уточнила Левкотея, опускаясь в кресло для посетителей.       — Да. Там вода другая. И вообще все другое.       — Представляю. — Левкотея закинула ногу на ногу и окинула Персефону долгим оценивающим взглядом. — Кстати, о Подземном царстве: слышала, у Акаста новый любимый проект — твой бюджет. Говорят, он уже подал запрос в совет директоров, и кое-кто из младших аналитиков его поддерживает. А твой запрос на дополнительного сотрудника, насколько мне известно, застрял в отделе кадров.       Новости в «Инферно Инкрустед» распространялись быстрее, чем свет, — Персефона поняла это еще в первые дни работы и с тех пор перестала удивляться. Она не знала, кто именно запускает эти сплетни. Может быть, Акаст. Может быть, Каллия – хотя доказательств этому пока не было. А может, и сама Левкотея, которая, при всей своей светской любезности, явно наслаждалась происходящим.       — Знаю, — ответила она. — Геката уже ввела меня в курс дела. Ты поэтому зашла? Предупредить?       — Я зашла, потому что восхищаюсь твоим упрямством. Ты новенькая. У тебя нет союзников, кроме Гекаты и Аиды, но Аида не может защищать тебя открыто, а Геката не всесильна. У тебя влиятельный враг в совете директоров и, если слухи не врут, кто-то методично подделывает твои отчеты. И ты все еще здесь. Пьешь этот ужасный кофе и улыбаешься.       — Я не улыбаюсь.       — Внутри. — Левкотея поднялась, одернула юбку. — В общем, я зашла просто сказать: Акаст – это только верхушка. Под ним – целая сеть тех, кто хочет, чтобы ты провалилась. Будь осторожна. И да, — она остановилась у двери, обернулась, — поговори с Гекатой насчет кофемашины. Может, она починит ее. Или заменит. Или заменит тебя. — Улыбка стала шире, и Левкотея исчезла за дверью, оставив после себя шлейф дорогих духов и легкое раздражение.       Персефона еще несколько минут сидела неподвижно, глядя на дверь. «Или заменит тебя». Конечно. Потому что все здесь считали ее временной фигурой. Очередной женщиной, которая прошла через постель Верховной и скоро будет забыта. Как Минфа. Как другие до нее. Только она не была Минфой. И не собиралась становиться. Она встала, одернула пиджак и направилась к двери. Пора было навестить Гекату. Хватит гадать – нужно знать точно, что происходит.       Геката была в своем репертуаре. Когда Персефона вошла, она стояла у стола, уперев руки в бока, и разговаривала по громкой связи с невидимым собеседником. Сегодня она выглядела чуть моложе обычного – ее средний лик немного сдвинулся в сторону моложавого, что обычно означало либо хорошее настроение, либо желание «размяться». Судя по тону, хорошим настроением тут и не пахло.       — Нет, я сказала «пересмотреть», а не «отменить». Вы вообще слушаете или просто киваете и надеетесь, что я растворюсь в воздухе? — Пауза. — Вот именно. К вечеру. И, Акаст? — ее голос стал сладким, как патока. — В следующий раз, когда вам понадобится помощь с юридическими формулировками, обращайтесь ко мне. У меня отличный штат. И они не работают на сторону.       Щелчок. Тишина. Геката повернулась к Персефоне.       — Слышала?       — Краем уха. Ты ему прямо сказала про Каллию?       — Я ему намекнула. Прямо скажу, когда у нас будут доказательства. А пока – садись. — Геката кивнула на кресло, а сама опустилась в свое. Взяла со стола папку и подвинула к ней. — Вот. Читай. Это официальный запрос Акаста в совет директоров. Он предлагает заморозить бюджет твоего департамента до тех пор, пока ты не продемонстрируешь «конкретные, измеримые результаты». Список требований прилагается: три межбожественных контракта, публичное признание от Олимпа, интеграция с другими отделами. Все за первый квартал. Это технически невозможно, и он это знает. Когда ты не выполнишь требования, он скажет совету: «Ну я же предупреждал». И твой департамент либо сократят, либо закроют, либо отдадут кому-нибудь более «опытному». Например, Левкотее.       Персефона открыла папку и пробежала глазами по строчкам. Сухой юридический язык, перекрестные ссылки, сноски – все безупречно.       — Кто-то помогал ему с формулировками, — сказала она. — Это не его стиль. Акаст – аудитор, он оперирует цифрами, а не юридическими ссылками.       — Именно, — Геката взяла вторую папку и бросила на стол. — Я перехватила переписку. Ничего прямого – все очень вежливо. «Уважаемый господин Акаст, в ответ на ваш запрос…», «С радостью предоставляю вам выдержки из корпоративного устава…», «Возможно, вам будет полезно ознакомиться с предыдущими прецедентами…» Ни одного слова, за которое можно зацепиться. Но угадай, чей почерк?       — Каллия, — сказала Персефона без колебаний.       — Она.       — Это не доказательство, — Персефона отложила папку. — Она просто консультирует коллегу. Формально – ничего противозаконного.       — Согласна. Но в сочетании с остальным… — Геката помедлила, — выглядит паршиво.       Персефона задумалась. Сама по себе помощь Акасту с юридическими формулировками ничего не доказывала. Но теперь, когда у нее на руках были расхождения в отчетах, эта переписка приобретала совсем другой оттенок. Кто-то методично рыл под ней яму – и Каллия была единственным человеком, у которого имелись и доступ к документам, и мотив, и возможность.       Доступ к документам у нее появился благодаря кадровому голоду в новом департаменте. Поскольку запрос Персефоны на дополнительного сотрудника завис в отделе кадров, совет директоров временно возложил на Каллию, как на ассистента Верховной, функцию координатора документооборота между секретариатом Аиды и департаментом Персефоны. Так у нее оказались на руках и финансовые сводки, и прогнозы доходов, и административные сметы – все, что требовалось для подлога.       А мотив… Персефона помнила, что Каллия работала в «Плодородии Земли». Аида сказала ей об этом в первый же день, при знакомстве. Тогда Персефона не придала этому значения – мало ли куда переходят сотрудники. Но теперь, после всего, что случилось, она смотрела на этот факт иначе.       — Ты знаешь, когда она ушла из «Плодородия Земли»? — спросила она Гекату.       — За месяц до того, как появилась здесь. Я проверила. И да – ее резюме пришло с пометкой от Гермес. А Гермес ничего не делает просто так.       Персефона откинулась на спинку кресла. Ее мать. Каллия работала у ее матери семь лет. Ушла за месяц до того, как появилась в «Инферно Инкрустед». Это не обязательно означало сговор. Но и совпадением это уже не выглядело.       — Мне нужно больше информации, — сказала она, поднимаясь. — Я проверю архивы. Сравню оригиналы отчетов с тем, что Каллия подсовывала мне под видом координации документов. Если есть расхождения – я их найду.       — Хорошо. И, Персефона… будь осторожнее с ней. Я чувствую в ней что-то еще. Что-то темное.       — Думаешь, она опасна?       — Думаю, она умна, амбициозна и работает на кого-то, кто очень хочет, чтобы ты исчезла. Этого достаточно.       Персефона кивнула и вышла. Коридор был пуст – духи-клерки разошлись по рабочим местам, и на тридцатом этаже воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в административных центрах больших корпораций. Тишина, полная скрытого напряжения. Она прошла к лифту, спустилась на цокольный этаж и толкнула тяжелую дверь архива.       Эпименид, казалось, вообще не покидал своего рабочего места. Он сидел за столом, сгорбившись над очередным свитком, и даже не поднял головы, когда она вошла. За последние недели она приходила сюда уже много раз, и старый дух-ученый привык к ее присутствию. Он просто махнул рукой в сторону стеллажей, не отрываясь от чтения. Персефона прошла к секции «Д» – той самой, где хранились отчеты за последний квартал, – нашла нужную папку, села за стол и включила лампу.       Через полчаса картина стала ясной. Цифры не совпадали. В документах, которые Каллия передала ей «для ознакомления» под видом координации документооборота, административные расходы были завышены примерно на двенадцать процентов. Прогнозируемые доходы от межбожественных проектов – занижены на семнадцать. Если бы Персефона использовала эти цифры в своем отчете перед советом, она выглядела бы руководителем, который не умеет планировать бюджет. Акаст получил бы именно то оружие, которое ему нужно. Но оригиналы – вот они, в этой папке, подписанные лично Мнемозиной, – говорили о другом. О том, что бюджет был сбалансирован. Что доходы прогнозировались выше. Что ее департамент работал эффективно – настолько эффективно, насколько вообще может работать новый отдел за такой короткий срок.       — Попалась, — прошептала Персефона.       Она достала телефон и сфотографировала обе версии отчетов. Затем бережно сложила оригиналы обратно в папку, вернула ее на стеллаж и вышла из архива, стараясь не шуметь. Эпименид, кажется, даже не заметил ее ухода. Может, он вообще не замечал ничего, кроме своих свитков.       К тому времени, как она вернулась в свой кабинет, рабочий день уже клонился к вечеру. За окном над Афинами сгущались сумерки, и город зажигал первые огни. Персефона сидела за столом, разбирая бумаги, и на несколько минут позволила себе просто остановиться. Откинуться на спинку кресла. Закрыть глаза.       Тишина в кабинете была почти осязаемой – такой, какая бывает только в офисах после шести, когда сотрудники уже разошлись, а настольные лампы еще горят. И в этой тишине, как всегда некстати, пришли мысли.       Она вспомнила, с чего все начиналось. Не со свадьбы, не с иллюзии, не с Аиды – а с того самого дня, когда она, сжимая в руках диплом университета Гестии, впервые переступила порог «Инферно Инкрустед». Тогда она хотела только одного: работать с камнями. Держать их в ладонях, чувствовать их вес, их холод, их скрытый огонь. Понимать, какой сапфир подойдет для кольца, а какой – для кулона. Она мечтала о тихой мастерской, о запахе полировочной пасты, о том, как грубый минерал превращается в произведение искусства. Она хотела быть ювелиром. Всего лишь ювелиром.       А вместо этого стала главой департамента. Ведет бюджетные войны с Акастом. Охотится на шпионов, подосланных собственной матерью. Разбирает поддельные отчеты и готовится к совету директоров. И примеряет строгие костюмы, которые выбрала для нее Геката, а не она сама.       «Твоей ли мечтой ты живешь, Персефона?» — спросила она себя и не сразу нашла ответ.       С одной стороны – нет. Та женщина, которая любила камни, ни за что не выбрала бы этот путь. Она не хотела власти. Не хотела интриг. Не хотела каждый день доказывать, что достойна места, которое ей дали. С другой стороны – та женщина уже не существовала. Она исчезла в тот самый день, когда надела свадебное платье и увидела в зеркале не просто дочь Деметры, а будущую королеву Подземного мира. А может быть, еще раньше – когда впервые коснулась Хаоса и поняла, что способна разрушать миры. После такого сложно вернуться к огранке сапфиров.       «Я изменилась, — подумала она. — И мои мечты изменились вместе со мной. Может быть, это нормально. Может быть, взрослеть – это и значит отпускать старые мечты и принимать новые».       Ей все еще нравились камни. Она по-прежнему задерживалась у витрин «Инферно Инкрустед», разглядывая новые коллекции. Но теперь она смотрела на них иначе – не как ювелир, а как управленец. Как женщина, которая понимает: за каждым украшением стоит бюджет, маркетинг, логистика, переговоры. И если она хочет, чтобы эти камни продолжали появляться на свет, кто-то должен делать всю остальную работу. Кто-то вроде нее.       Она открыла глаза и посмотрела на свое отражение в темном экране монитора. Оттуда на нее смотрела женщина в строгом костюме, с усталыми глазами и твердо сжатыми губами. Не та девочка, что когда-то мечтала о мастерской. Другая. Сильнее. Опаснее. И, возможно, счастливее.       — Ладно, — сказала она своему отражению. — Значит, будем играть по-крупному.       И в этот момент в дверь постучали.       Даже по стуку она поняла, кто это. Алетейя стучала тихо, мелодично. Геката – громко, требовательно. А этот стук был вежливым, профессиональным и совершенно бездушным.       — Войдите, — сказала она.       Каллия вошла с папкой в руках. Сегодня она была в костюме цвета морской пены – идеальный покрой, идеальная ткань, ни единой складки. Пепельные волосы убраны в низкий пучок, из которого не выбивалось ни единой прядки. На губах – вежливая улыбка. Персефона подумала, что если бы существовала премия «Лучшая ассистентка года», Каллия получила бы ее, даже не являясь на церемонию.       — Госпожа Персефона, — произнесла она своим мелодичным голосом. — Я принесла исправленную версию отчета для совета директоров. Учла ваши замечания по предыдущей версии.       — Мои замечания? — Персефона приподняла бровь. — Я не давала замечаний.       — Значит, предвосхитила. — Каллия положила папку на стол. — Если у вас будут пожелания, я готова внести правки в любое время. Даже поздно вечером.       В воздухе повисло напряжение – легкое, почти неощутимое, как статическое электричество перед грозой. Персефона смотрела на Каллию не моргая, и та отвечала ей тем же. Наконец Персефона заговорила, и ее голос прозвучал ровно, без угрозы, но в нем было что-то, заставившее Каллию замереть.       — Каллия, давайте без игр. Я знаю про расхождения в отчетах. Вы знаете, что я знаю. Я не буду спрашивать, зачем вы это делаете или кто за вами стоит. Я просто скажу вам одну вещь.       Она медленно поднялась из-за стола, чтобы встретиться с Каллией взглядом на одном уровне.       — Если вы думаете, что сможете выжить меня из этой корпорации – вы ошибаетесь. Если вы думаете, что я сломаюсь и побегу жаловаться Аиде – вы ошибаетесь. Я богиня весны. Я замужем за Владыкой Подземного Царства. Я пережила то, что вас бы убило. Не играйте со мной.       Каллия побледнела. Это было почти незаметно, но Персефона заметила.       — Я ценю вашу прямоту, — ответила Каллия после короткой паузы, и ее голос звучал так же мелодично, как всегда. — Но боюсь, вы заблуждаетесь на мой счет. Я всего лишь выполняю свою работу.       — Выполняйте. Можете идти.       Каллия вышла, закрыв за собой дверь. Персефона осталась сидеть, глядя на папку, которую та оставила. «Исправленная версия отчета». Она открыла ее и начала читать – методично, строчка за строчкой, сверяя цифры. Новые расхождения, новые нестыковки. Каллия продолжала свою игру даже теперь, зная, что раскрыта.       Она убрала папку в стол, выключила компьютер и потянулась за сумкой. У нее были доказательства. У нее был план. И у нее была холодная, спокойная решимость довести дело до конца.       В коридоре, по пути к лифту, она снова столкнулась с Каллией. Та стояла у окна, разговаривая по телефону, и при появлении Персефоны оборвала разговор на полуслове. Их взгляды встретились. Каллия не улыбнулась. Персефона тоже. Они вошли в лифт вместе – две женщины, которым нечего было сказать друг другу вслух, но которые говорили о многом одним лишь молчанием. Когда двери открылись на первом этаже, Каллия вышла первой, не оборачиваясь. Но Персефона заметила, как дрогнули ее плечи – едва заметно, почти неуловимо.       Вечерний воздух Афин был влажным и прохладным. Персефона на мгновение задержалась у выхода из здания, глядя на город. Огни Акрополя мерцали вдалеке. Она подумала о том, как странно устроен этот мир: там, наверху, боги, которым она должна была доказать свою ценность; здесь, внутри, – корпоративные войны; а глубоко внизу – тихий дворец, где ждала Аида. Ее дом.       Путь через лифт в Подземный мир был уже привычным. Когда двери открылись в мраморном холле, Алетейя ждала ее.       — Госпожа Аида вернулась час назад, — сообщила она. — Она в купальне. Просила передать, чтобы вы присоединились, если захотите.       — Спасибо, — ответила Персефона, уже предвкушая.       Купальня располагалась в восточном крыле дворца, вдали от парадных залов и рабочих кабинетов. Это было одно из немногих мест в Подземном царстве, которое Аида обустроила исключительно для себя – ни советов, ни аудиенций, ни отчетов. Огромный бассейн, выложенный черным мрамором с серебряными прожилками, питали горячие минеральные источники, бьющие из глубин Тартара. Вода в нем была густой, темной, с легким серным запахом, и пар поднимался над поверхностью, клубясь в свете редких канделябров, расставленных по углам. От этого помещение всегда казалось окутанным дымкой – интимной, почти таинственной.       Персефона бесшумно ступила на мраморный пол. Ее туфли она сбросила еще в коридоре, оставшись босиком, и теперь прохладный камень приятно холодил ступни. Пиджак она небрежно повесила на спинку ближайшего кресла, оставшись в тонкой блузе, которая уже успела пропитаться влажным воздухом купальни и прилипла к коже.       Аида была в воде. Она полулежала, откинувшись головой на мраморный бортик, и глаза ее были закрыты. Длинные темные волосы, обычно собранные в строгий узел, свободно плавали по поверхности, колыхаясь в такт легкой ряби. Пар оседал капельками на ее лице, на шее, на плечах, которые поднимались над водой бледными, совершенными линиями. Кожа Аиды в этом свете казалась почти прозрачной – тонкий мрамор, подсвеченный изнутри.       Персефона замерла в дверях, не в силах отвести взгляд.       Вода доходила Аиде до груди, и легкие волны, поднятые подземным ключом, то накатывали, то отступали, обнажая на мгновение ее соски – лиловые, напряженные от контраста горячей воды и прохладного воздуха. Они твердели каждый раз, когда вода отступала, и Персефона видела, как Аида едва заметно вздрагивает, не открывая глаз. Капли стекали по ее ключицам, по изгибу шеи, исчезали в ложбинке между грудей, и Персефона почувствовала, как у нее самой перехватывает дыхание. Она стояла неподвижно, боясь спугнуть это зрелище, боясь разрушить хрупкую красоту момента – и одновременно чувствуя, как внутри разгорается хорошо знакомый, жадный огонь. Тот самый, который всегда вспыхивал, когда она видела Аиду такой: расслабленной, уязвимой, принадлежащей только себе – и, в конечном счете, только ей.       Она не знала, сколько простояла так – минуту, две, пять. Время в купальне текло иначе. Но в какой-то момент Аида, не открывая глаз, чуть улыбнулась – той самой, едва заметной улыбкой, которую Персефона знала лучше всех остальных ее улыбок.       — Я знаю, что ты там, — произнесла она низким, бархатным голосом, который разнесся под сводами купальни мягким эхом. — Ты можешь стоять и смотреть, но я предпочитаю, чтобы ты присоединилась.       Персефона улыбнулась в ответ – хищно, собственнически. Медленно, не сводя глаз с Аиды, она расстегнула блузу и позволила ей соскользнуть на пол. Затем брюки, тонкое кружево белья. Она не торопилась. Она знала, что Аида чувствует каждое ее движение даже с закрытыми глазами. Знала, как учащается ее дыхание, как розовеют скулы, как пальцы, лежащие на мраморном бортике, чуть сжимаются в предвкушении. Эта власть опьяняла сильнее любого вина.       — Я не хотела тебя отвлекать, — сказала она, ступая в воду. Горячие минеральные струи обожгли кожу, заставив ее выдохнуть. — Ты выглядела такой… умиротворенной.       Аида наконец открыла глаза. Ее взгляд – темный, глубокий, цвета расплавленного обсидиана – медленно прошелся по обнаженному телу Персефоны: по плечам, по груди, по животу, по бедрам, которые уже скрыла темная вода. В этом взгляде было все: желание, нежность, предвкушение – и еще что-то, голодное, почти хищное, заставившее Персефону почувствовать, как внутри все сжимается в сладкой судороге.       — Я была умиротворенной, — ответила Аида низким, грудным голосом. — Пока не почувствовала, как ты на меня смотришь. Иди сюда.       Персефона не заставила просить дважды. Она оказалась в объятиях Аиды быстрее, чем успела сделать вдох – и их губы встретились. Поцелуй начался жадно, сразу, без предварительных нежностей: языки сплелись, и Персефона застонала в рот Аиды, чувствуя, как та прижимает ее к мраморному бортику всем телом. Горячая вода плеснула через край. Ладони Аиды скользнули по ее влажной коже – вверх, к плечам, потом вниз, по спине, по изгибу талии, и наконец сжали ягодицы с той собственнической уверенностью, которая всегда сводила Персефону с ума. Она ахнула в поцелуй, подаваясь бедрами вперед, и почувствовала, как живот Аиды прижимается к ее лобку. Обе были уже мокрыми – и не только от воды.       Аида оторвалась от ее губ и провела языком по шее, по ключице, спускаясь ниже. Ее губы сомкнулись вокруг соска, и Персефона выгнулась назад, хватаясь пальцами за мраморный край бассейна. Горячий язык Аиды описывал медленные круги, а ее рука тем временем скользнула под воду, между бедер Персефоны, и та почувствовала, как пальцы раздвигают влажные складки – медленно, дразняще, почти мучительно.       — Ты даже не представляешь, — прошептала Аида, на мгновение оторвавшись от ее груди и глядя снизу вверх темными, расширенными от желания глазами, — что ты со мной делаешь. Каждый раз. Просто стоя там и глядя на меня.       — Покажи мне, — выдохнула Персефона.       И Аида показала.       Ее пальцы вошли глубоко, заполняя ее до предела, и Персефона вскрикнула – громко, не сдерживаясь. Эхо разнеслось под каменными сводами. Она обхватила Аиду ногами под водой, позволяя ей войти еще глубже, и двигалась навстречу каждому толчку, чувствуя, как наслаждение нарастает – тяжело, неотвратимо, как подземный прилив. Вода бурлила вокруг них, пар клубился, оседая каплями на разгоряченной коже, и воздух был полон звуков: влажных, откровенных, перемежаемых сбивчивым дыханием и тихими, почти жалобными стонами.       — Еще, — прошептала Персефона. — Пожалуйста, еще.       Аида подчинилась. Она ускорила ритм, и ее большой палец надавил на клитор – сначала мягко, потом сильнее, – и Персефона запрокинула голову, чувствуя, как все тело сжимается в одной ослепительной точке. Оргазм накрыл ее волной – горячей, безжалостной, вырывающей из груди крик, который она не пыталась заглушить. Она дрожала в руках Аиды, пока последние спазмы не отпустили ее, оставив обессиленной, распластанной на мраморном краю бассейна, хватающей ртом влажный воздух.       Аида не дала ей опомниться. Она притянула ее к себе и поцеловала – теперь нежно, успокаивающе, давая прийти в себя. А потом, не разрывая поцелуя, взяла ее руку и опустила под воду, прижимая к своему животу.       — Твоя очередь, — прошептала она в губы Персефоны. — Я желала твоих ласк весь день.       И Персефона улыбнулась – все еще тяжело дыша, все еще чувствуя дрожь в бедрах, – и развернула Аиду спиной к бортику. Теперь она была ведущей. Ее пальцы скользнули по влажным складкам, чувствуя, как Аида вздрагивает и закусывает губу. Персефона знала это тело лучше своего собственного. Она знала, где нужно надавить сильнее, где – почти невесомо, где – описать круг кончиком пальца, а где – войти глубоко, заставляя Аиду издать тот самый сдавленный стон, который она издавала только в минуты полной потери контроля.       — Я люблю тебя, — прошептала Персефона, входя в нее снова и снова, чувствуя, как внутренние мышцы Аиды сжимаются вокруг ее пальцев. — Я люблю тебя так, что это пугает меня саму.       Аида не ответила словами. Она просто выгнулась назад, закрыв глаза, и последний толчок отправил ее за грань. Ее тело содрогнулось в беззвучном крике, а потом она обмякла в объятиях Персефоны, тяжело дыша.       Долгое время они просто лежали, обнявшись, в остывающей воде. Пар медленно рассеивался. Свет канделябров дрожал на поверхности. Персефона уткнулась носом в плечо Аиды и пробормотала:       — Я нашла доказательства. У меня есть все, чтобы раздавить Каллию на совете.       Аида повернула голову и поцеловала ее в висок.       — Я знала, что ты справишься. — Она помолчала. — Но давай поговорим об этом завтра. Сейчас… — ее рука снова скользнула под воду, и Персефона тихо рассмеялась, чувствуя, как пальцы Аиды уже прокладывают знакомый путь между ее бедер.       — Опять? — выдохнула она, хотя вовсе не возражала.       — Опять, — подтвердила Аида, и в ее голосе прозвучала улыбка. — Завтра у тебя война. А сегодня ты моя.       Через три дня – совет директоров. Через три дня – битва с Акастом, разоблачение Каллии, продолжение корпоративной войны. Но это будет потом. А сегодня – купальня, и пар, и две женщины, которые нашли друг друга несмотря ни на что. И с этим не могло сравниться ни одно, даже самое блестящее, корпоративное достижение.