Lust for power

      Покои Танатоса находились не в «Инферно Инкрустед» и не в одной из башен Верхнего мира. Они лежали глубоко под землей – в подвале замка Аиды, в той части Подземного царства, которую не показывали ни гостям, ни душам, ни даже большинству богов.       Геката никогда здесь не была. Она знала, где он живет – разумеется, она знала все, – но за три тысячи лет ни разу не спускалась на эту глубину. Возможно, потому что он не звал. Возможно, потому что сама боялась того, что случится, если она переступит порог.       Сегодня страх больше не имел значения.       Она спустилась из главного зала замка по узкой винтовой лестнице, освещенной редкими факелами, которые загорались сами при ее приближении и гасли за спиной, погружая пройденный путь во тьму. Ступени уходили все ниже, в скальную породу, на которой стоял замок Аиды, и воздух становился плотнее, холоднее, пропитанным запахом древнего камня и чего-то еще – чего-то, что пахло как грозовое небо перед бурей. Магия Танатоса. Он, казалось, пропитал ею каждый камень.       Лестница закончилась перед массивной дверью – цельной плитой обсидиана, испещренной символами перехода. Символы слабо светились в темноте серебристым, неживым светом. Геката на мгновение задержала на них взгляд. Это были знаки старше большинства языков, которые она знала, а знала она почти все. Письмена Смерти. Не проклятия – заклинания покоя. Защиты. Уединения.       Она коснулась камня ладонью – и дверь отворилась беззвучно, словно ждала именно ее прикосновения.       — Входи, — раздался изнутри низкий голос. — Ты никогда не стучала. Не начинай сейчас.       Она шагнула внутрь и замерла на пороге.       Это не была комната в привычном понимании. Скорее – пещера, образованная самой скальной породой под фундаментом замка, но преображенная во что-то среднее между храмом, библиотекой и личным убежищем. Свод уходил высоко вверх и терялся в темноте, откуда спускались тонкие серебряные нити с подвешенными на них кристаллами. Кристаллы светились мягким, призрачным светом – не ярче лунного, но достаточно, чтобы видеть все вокруг. Стены были неровными, каменными, но в нишах стояли стеллажи из темного дерева, уставленные книгами, свитками, шкатулками и предметами, происхождение которых Геката не всегда могла определить с первого взгляда. Там были вазы из Микенской эпохи, глиняные таблички с клинописью, римские монеты, средневековые фолианты в кожаных переплетах, старинный астролябий, потускневший от времени, и чей-то маленький бронзовый бюст, который, кажется, изображал ее саму в архаическом варианте – три лика, три факела. Она не знала, что он хранит это.       Пол был покрыт коврами – тяжелыми, темно-красными и иссиня-черными, – а в дальнем конце пещеры, у стены, стояло ложе. Огромное, низкое, застеленное множеством подушек и покрывал, цвет которых она не могла разобрать в полумраке. Рядом с ложем – низкий столик с кувшином вина и одним кубком. Окна здесь не было, но в стене напротив входа зиял широкий арочный проем, выходящий прямо в магическую пустоту, которую Танатос, судя по всему, создал сам, – в бездонную, звездную тьму, подсвеченную далекими всполохами магии. Это было похоже на окно в ничто. И это было красиво.       Танатос стоял у этого проема, опершись плечом о каменный косяк. Он уже успел сменить разорванный плащ на простую черную тунику без рукавов, которая открывала его руки – сильные, бледные, с тонкой сеткой шрамов, которые не афишировались, но и не прятались. На виске все еще темнела запекшаяся кровь, но он, казалось, забыл о ней. Он смотрел на Гекату с выражением, которое она слишком хорошо знала: спокойное ожидание. Он всегда так смотрел. Всегда ждал.       — Так вот где ты живешь, — произнесла она, оглядываясь. — Я думала, у тебя коморка при лазарете.       — В лазарете скучно. И там нет вида на вечность. — Он чуть повернул голову к арке с бездной. — Аид… Аида была так любезна, что позволила мне обустроить подвал по своему вкусу.       — Она знает, что ты превратил ее подвал в музей древностей и окно в космос?       — Она знает, что мне нужно место, куда никто не войдет без приглашения. — Его взгляд наконец встретился с ее. — Кроме тебя, очевидно. Ты всегда входишь без стука.       Геката стянула с плеч дорожный плащ и повесила его на спинку ближайшего кресла – точной копии того, что стояло когда-то во дворце Миноса.       — Ты не пошел в лазарет, — сказала она, возвращаясь к своей прежней линии. — Я же приказала.       — Я дома. Домашние раны заживают быстрее.       — Это какая-то новая магия, о которой мне неизвестно?       — Это старая магия, о которой всем известно. Она называется «покой». — Он слегка склонил голову набок. — Ты проделала долгий путь. Хочешь вина?       — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто ничего не произошло.       Танатос помолчал. Затем отошел от проема, взял с низкого столика кувшин и налил вина в кубок – один. Протянул ей. Она сделала шаг вперед, принимая кубок, но не сделала глотка – просто держала его в пальцах, глядя на Танатоса в упор.       — Ты закрыл меня собой, — произнесла она тихо. — Балка весила тонну, и ты встал между ней и мной.       — Это рефлекс.       — Это не рефлекс. Ты ненавидишь, когда на тебя что-то падает. Ты говорил мне об этом – тогда, в Улье, когда обрушилась первая галерея. Ты сказал: «Я не боюсь смерти, я боюсь, что меня придавит камнем, и я буду лежать там тысячу лет, не в силах пошевелиться». Это твои слова.       — Ты помнишь.       — Я помню все, что ты говорил мне за три тысячи лет. — Ее голос дрогнул. — Я помню каждое слово.       В пещере стало тихо. Кристаллы под потолком мерцали, отбрасывая на стены длинные тени. Танатос стоял неподвижно, глядя на нее, и в этом взгляде больше не было спокойного ожидания. В нем было что-то другое – что-то, что он прятал столетиями и что сейчас, в полумраке собственного дома, позволило себе выйти на поверхность.       — Я тоже помню каждое слово, — сказал он наконец. — Я помню, как ты сказала мне при первой встрече: «Смерть не может идти за мной. Я – Перекрестки. Я веду, а не следую». Я помню, как ты сказала мне через пятьсот лет: «Мы не можем. Это разрушит все». Я помню, как ты сказала мне через тысячу: «Может быть, через год». И я помню, как ты сказала мне вчера – вчера, Геката, – «Ты всего лишь временный любовник». Я помню каждое слово. Я записываю их здесь. — Он коснулся пальцами своего виска, чуть выше раны. — У меня идеальная память, забыла?       Она не ответила. Она стояла с кубком в руках и чувствовала, как внутри что-то рушится – та стена, которую она выстраивала миллиметр за миллиметром в течение трех тысяч лет. И это было больно. И сладко. И страшно.       — Ты не пошел в лазарет, — повторила она тупо, просто чтобы не сказать того, что рвалось наружу.       — Я ждал тебя. — Он шагнул к ней. — Ты кричала на меня в храме. Ты схватила меня за плечи и встряхнула. Твои руки дрожали.       — У меня был трудный день.       — У тебя был день, когда ты наконец испугалась за меня так, как я боюсь за тебя каждую минуту последние три тысячи лет. — Он остановился в шаге от нее, возвышаясь над ней, но не угрожая – скорее, как стена, за которой можно укрыться. — Добро пожаловать в мой мир, Геката. Здесь страшно, правда?       — Заткнись, — прошептала она. Но в этом шепоте не было ни злости, ни приказа. Это была мольба.       — Не заткнусь. Я три тысячи лет затыкался.       Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Кубок выскользнул из ее пальцев и упал на ковер – вино растеклось темной лужей, но ни один из них этого не заметил.       — Ты хоть понимаешь, что теперь все изменится? — спросила она. — Если мы сделаем это – по-настоящему, не временно, не «пока никто не видит», – пути назад не будет. Ты будешь не просто моим любовником. Ты будешь моим.       — Я всегда был твоим, — ответил Танатос. — Ты просто отказывалась это замечать.       Ее ладонь взметнулась к его лицу – не ударить, коснуться. Пальцы легли на скулу, обвели контур челюсти, скользнули к виску, туда, где запеклась кровь. Она прикоснулась к ране кончиками пальцев – нежно, почти благоговейно, как прикасаются к алтарю.       — Я могла потерять тебя сегодня, — прошептала она.       — Нет. Ты не могла. — Его голос стал ниже, глубже, и в нем появилась та вибрация, которая заставляла людей падать на колени. Но Геката никогда не падала. — Я – Смерть. Чтобы уничтожить меня, нужно уничтожить саму концепцию конца. А этого не может даже Хаос.       — Ты не понимаешь. Я не боюсь твоей гибели. Я боюсь того, что останется от меня, если тебя не станет.       Танатос ничего не ответил. Вместо этого он поднял руку и накрыл ее ладонь своей – ту, что все еще лежала на его виске. Его пальцы были прохладными, но не ледяными – ровно такая температура, какой она ожидала от Смерти. А потом он повернул голову и поцеловал ее ладонь. Не запястье – саму середину, туда, где линии жизни, судьбы и сердца сходились в одной точке, которой ни у одного смертного не было, а у нее была. Поцелуй был долгим и почти ритуальным, и Геката почувствовала, как земля уходит из-под ног.       — Тогда перестань бояться и останься, — сказал он прямо в ее ладонь, и его дыхание обожгло кожу. — Останься на всю ночь. Не как временная любовница. Как Геката. Та, что ведет. Веди меня.       Она выдернула руку – но лишь для того, чтобы обеими ладонями обхватить его лицо и притянуть к себе. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось.       — Ты невозможный, — сказала она в его губы.       — Я знаю. Ты говорила это пятьсот сорок три раза. Я считал.       — Заткнись и поцелуй меня.       И он поцеловал.       Это не было похоже на их прежние поцелуи – краденые, быстрые, с оглядкой на дверь. Этот поцелуй был медленным и темным, как сама бездна, открывавшаяся за арочным проемом. Танатос целовал ее так, словно хотел запомнить вкус каждой секунды, которую она наконец согласилась ему подарить. Его руки скользнули по ее спине – не торопясь, изучая изгибы тела через тонкую ткань блузки, – и остановились на талии, сжимая с такой уверенной силой, что у Гекаты перехватило дыхание.       Она ответила ему с той же яростной, накопившейся за столетия страстью. Ее пальцы запутались в его волосах – густых, темных, чуть длиннее, чем требовала корпоративная мода, – и потянули, заставляя его голову запрокинуться. Танатос издал низкий, гортанный звук – что-то среднее между рычанием и стоном, – и Геката вдруг поняла, что никогда раньше не слышала от него этого звука. За три тысячи лет. Он всегда был сдержан. Всегда контролировал себя. Даже в постели – хотя «постель» было громким словом для их редких встреч, – он оставался спокойным, почти отстраненным.       Сейчас не было ни спокойствия, ни отстраненности.       — Ты даже не представляешь, — прошептал он, отрываясь от ее губ и прокладывая дорожку поцелуев по ее шее, — как долго я хотел сделать это по-настоящему.       — Тогда почему не делал? — Ее голос сорвался на вздох, когда его зубы слегка прихватили кожу над ключицей.       — Потому что ты просила меня не делать.       — Я дура.       — Ты богиня. — Поцелуй в ямочку между ключицами. — У богинь есть право быть дурами. — Еще поцелуй, ниже. — Особенно у тех, которые боятся потерять контроль.       — Я не боюсь… — начала она, но он не дал ей закончить. Его руки скользнули под ее блузку, ладони легли на обнаженную талию, и Геката ахнула. Его прикосновения были прохладными, но от них по коже разливался жар. — О, проклятье, Танатос…       — Проклятий сегодня не будет, — проговорил он, выпрямляясь и глядя на нее сверху вниз. В его глазах, обычно таких темных и непроницаемых, сейчас горело что-то почти опасное. — Будет только то, что ты позволишь. И то, что ты попросишь. Проси, любовь моя.       Это был вызов. Она видела это по его лицу. Он ждал три тысячи лет – и теперь хотел услышать, как она признает, что хочет его. Не временно. Не «просто секс». Его.       И Геката, которая никогда ни перед кем не опускала головы, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.       — Я хочу, чтобы ты взял меня, — сказала она ровным, твердым голосом, в котором не осталось и следа дрожи. — Здесь. Сейчас. На этом твоем огромном ложе, которое я рассматриваю последние пять минут, и, клянусь Стиксом, если оно такое удобное, каким выглядит, я, возможно, останусь до утра.       В уголках его губ мелькнула улыбка – одна из тех редких, почти незаметных улыбок, которые Геката коллекционировала веками.       — Оно удобное, — сказал он. — Я проверял.       — С кем? — Она приподняла бровь.       — С самим собой. Три тысячи лет одиночества — достаточно времени, чтобы протестировать матрас.       — Это прозвучало почти пошло.       — Я бог Смерти. У меня было время отточить формулировки.       Она расхохоталась – не сдержалась, – и этот смех разбил последние остатки напряжения между ними. Танатос смотрел на нее, смеющуюся, и в его взгляде было что-то, чему она пока не могла подобрать названия. Что-то очень древнее и очень теплое.       А потом он подхватил ее на руки.       — Эй! Я вообще-то исполнительный директор! — возмутилась она, но руки сами обвились вокруг его шеи.       — А я Смерть. У меня выше ранг. — Он нес ее к ложу, и его шаги были бесшумными на толстых коврах. — К тому же это мои покои. Здесь мои правила.       — И какие же у тебя правила?       Он опустил ее на ложе – бережно, но с какой-то окончательностью, словно ставил точку в споре длиной в три тысячелетия. Подушки приняли ее тело с мягкостью, которую она немедленно оценила, а покрывала оказались из ткани, похожей на шелк, но более плотной – возможно, какой-то магический материал, сотканный из теней. Танатос навис над ней, опираясь на руки, и в полумраке пещеры она видела, как мерцают кристаллы, отражаясь в его глазах.       — Правило первое, — произнес он низким, вибрирующим голосом, от которого у нее все сжалось внутри. — Никаких «временно». Ты здесь. Ты моя. До рассвета, до следующего заката, до конца этой эпохи – ты моя.       — А правило второе?       — Правило второе. — Он наклонился ниже, и его губы коснулись ее уха. — Ты больше никогда не называешь меня «просто любовником». Я согласен на «идиота». Я даже согласен на «безмолвного придурка», как ты назвала меня в десятом веке до новой эры. Но «просто любовник» – никогда. Договорились?       — Договорились, — выдохнула она, чувствуя, как его рука скользит по ее бедру, задирая юбку.       — Правило третье, — продолжал он, и теперь его голос стал ниже еще на полтона, — ты говоришь мне, чего хочешь. Вслух. Конкретно. Ты больше не прячешься за сарказм и намеки. Ты – богиня Перекрестков. Ты выбираешь путь. Выбери этот.       — Я уже выбрала, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я выбрала тебя. Три тысячи лет назад. Я просто боялась признаться.       — Тогда начнем с простого. — Он отстранился ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. — Чего ты хочешь прямо сейчас?       Геката облизала губы. Ее грудь вздымалась часто и неровно, но она не отводила глаз.       — Я хочу, чтобы ты перестал разговаривать и начал действовать.       — Конкретнее, — в его голосе появилась та самая темная, властная нотка, которую она никогда раньше не слышала. Это было… опьяняюще.       — Я хочу, чтобы ты снял с меня одежду. Всю. Медленно. Я хочу видеть, как ты смотришь на меня. По-настоящему. Не украдкой. Не в темноте. Я хочу, чтобы ты увидел меня – так, как я есть.       — Это я могу.       Он выпрямился и сел на край ложа, глядя на нее сверху вниз. Его пальцы – длинные, изящные, с той неестественной пропорциональностью, которая выдавала в нем бога, – легли на верхнюю пуговицу ее блузки. Он расстегнул ее. Потом следующую. И следующую. Каждое движение было намеренно медленным, почти ритуальным, и Геката чувствовала, как с каждой расстегнутой пуговицей воздух вокруг них становится горячее.       Когда блузка распахнулась, он не стал снимать ее сразу. Вместо этого он провел ладонью по ее животу – плоско, почти невесомо, – и Геката выгнулась навстречу прикосновению.       — Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Я говорил тебе это раньше?       — Нет. Ты вообще редко говоришь.       — Я говорил это мысленно. Каждый день. Три тысячи лет.       — Лучше бы говорил вслух.       — Тогда слушай. — Он склонился и поцеловал ложбинку между ее грудей. — Ты прекрасна. — Поцелуй на левом плече. — Ты невыносима. — Поцелуй на правом запястье. — Ты сводишь меня с ума. — Поцелуй в солнечное сплетение. — И теперь, когда ты здесь… — он стянул блузку окончательно, и она соскользнула с ее плеч, как вода, — …я не отпущу тебя до утра.       Она села, притягивая его к себе, и начала расстегивать его тунику. Ее пальцы, обычно такие ловкие, сейчас дрожали – не от страха, от нетерпения. Танатос помог ей, стянув тунику через голову, и наконец остался перед ней обнаженным по пояс. В свете кристаллов его кожа отливала бледным серебром, мышцы проступали четкими линиями, а шрамы – сеть тонких белых линий на предплечьях и боках – рассказывали историю тысячелетних битв, о которых он никогда не говорил.       — О, — выдохнула Геката, проводя пальцами по одному из них – длинному, пересекавшему ребра. — Это откуда?       — Гигантомахия. Камень. Не повезло.       — А это? — Она коснулась трех параллельных линий на его левом бицепсе.       — Эринии. В третьем веке. До того, как мы договорились о нейтралитете.       — Ты никогда не рассказывал.       — Ты никогда не оставалась до утра.       Эта фраза ударила ее сильнее, чем она ожидала. Он был прав. За три тысячи лет она ни разу не осталась до утра. Всегда уходила – то на совещание, то на ритуал, то потому что «так будет лучше». А он оставался. В этом огромном, тихом мире. Один.       — Сегодня я останусь, — сказала она, и ее голос прозвучал как клятва.       — Я знаю.       Он опрокинул ее обратно на подушки, и следующие несколько минут прошли в молчании – если не считать шепота ткани, которую они снимали друг с друга, и прерывистого дыхания. Геката стянула с него пояс. Он освободил ее от юбки. Она потянула вниз его брюки медленно, намеренно медленно, потому что хотела заставить его ждать так же, как он заставил ждать ее. Но Танатос не дал ей такой возможности – одним ловким движением он избавился от остатков одежды, и теперь между ними не было ничего, кроме воздуха и света кристаллов.       Она позволила себе посмотреть. По-настоящему. Он был… великолепен. Не в человеческом смысле – человеческие стандарты красоты были слишком мелки для бога. Он был как древняя статуя, высеченная из обсидиана и оживленная первозданной магией: длинные линии тела, широкие плечи, узкие бедра, и его возбужденная плоть, которая не оставляла сомнений в том, как сильно он ее хочет. Геката облизала губы.       Взгляд Танатоса скользнул по ее лицу, отмечая каждую микроэмоцию, и в его глазах мелькнул тот самый опасный огонек – тот, который говорил: «Я ждал. И теперь ты заплатишь за каждую минуту ожидания». Но голос его звучал ровно, когда он спросил:       — Что ты видишь?       — Я вижу бога, — ответила она, и ее голос был хриплым от желания. — Который слишком долго притворялся тенью.       — А еще?       — Я вижу мужчину. — Она потянулась и коснулась его груди, ведя пальцами вниз, по животу, опасно близко к тому месту, где он хотел ее прикосновения больше всего. — Который сейчас будет моим.       — Не «будет», — поправил он, перехватывая ее запястье и прижимая его к подушке над ее головой. — Уже есть. С первой секунды. Проблема была в том, что ты этого не признавала.       — А теперь?       — А теперь… — Он наклонился, и его губы коснулись ее живота, прокладывая дорожку поцелуев все ниже и ниже. — …ты больше никогда не сможешь это отрицать.       Его рот накрыл ее там, где жар был сильнее всего, и Геката вскрикнула. Ее спина выгнулась дугой, а пальцы вцепились в покрывало. Танатос творил с ней что-то, чему не было названия ни в одном из мертвых языков, которые она знала (а их были сотни). Он знал ее тело так, словно изучал его столетиями – что, строго говоря, было правдой. Каждое движение его языка, каждое прикосновение губ было выверенным до микрона, и Геката потерялась в ощущениях.       — О боги… — простонала она, запрокидывая голову. — Танатос… Танатос, я…       — Да, — выдохнул он, не отрываясь от своего занятия. — Сейчас.       Она разбилась на тысячу осколков под его губами – с криком, который эхом разнесся по пещере и, должно быть, достиг самых дальних уголков Подземного царства. А он оставался с ней до последней секунды, принимая каждую волну, каждый спазм, каждый вздох.       Когда она наконец обмякла на подушках, тяжело дыша и все еще вздрагивая, Танатос поднялся и посмотрел на нее с выражением глубокого, почти собственнического удовлетворения.       — Это было правило номер четыре, — сообщил он.       — Какое? — еле выговорила она.       — Сначала ты. Всегда.       — Я… ценю это. — Она еще не могла дышать ровно. — Но… если ты думаешь, что этого достаточно…       — Я не думаю. — Он навис над ней, и она почувствовала его возбуждение, прижавшееся к ее бедру, — твердое, горячее, требующее. — Я ждал три тысячи лет, Геката. Одного раза недостаточно.       — Тогда… — Она обхватила его бедра ногами и притянула к себе, чувствуя, как он скользнул по ее влажности, дразня, но не входя до конца. — …покажи мне, каков бог Смерти, когда он больше не ждет.       И он показал.       Он вошел в нее одним глубоким, плавным движением – и замер, давая ей привыкнуть. Геката издала звук, средний между стоном и всхлипом, и впилась ногтями в его плечи. Он заполнял ее полностью, до предела, и это было именно то, чего она хотела – так долго, так отчаянно, так безнадежно долго.       — Смотри на меня, — приказал он, и она открыла глаза, которые даже не заметила, что закрыла. — Я хочу видеть тебя. Каждую секунду.       — Ты… — она задохнулась, когда он начал двигаться, — …очень требовательный.       — Ты понятия не имеешь.       Его ритм был медленным, но невероятно глубоким – каждое движение посылало волны удовольствия от самых кончиков пальцев до макушки. С каждым толчком он что-то шептал – слова, которые она не могла разобрать, потому что они были на языке старше санскрита, старше шумерского, старше самой письменности, но их значение она чувствовала кожей, костями, кровью. Это были слова обладания. Слова поклонения. Слова, которые бог Смерти копил три тысячи лет и теперь вдавливал в нее с каждым движением.       — Ты чувствуешь? — Его голос сорвался в рычание. — Это не просто секс. Это не временно. Это – конец отрицания. Ты моя. Скажи это.       — Я… твоя… — простонала она, впиваясь пятками в его поясницу, притягивая его глубже.       — Еще раз.       — Я твоя! Твоя, черт возьми, три тысячи лет твоя, прекрати мучить меня и…       Он не дал ей закончить. Его темп ускорился, и Геката забыла, как дышать, забыла, как говорить, забыла все языки, кроме одного – языка тела, которое отвечало ему движением на движение, сжатием на сжатие. Мир сузился до одной точки – точки их соединения, – и когда она достигла пика во второй раз, это было подобно взрыву сверхновой.       Мгновением позже Танатос последовал за ней с низким, гортанным стоном, который прозвучал почти как ее имя, и рухнул рядом, прижимая ее к себе.       Они долго лежали молча. Кристаллы мерцали. Где-то в глубине Подземного царства текла Лета, и ветер, которого здесь не могло быть, шелестел страницами раскрытой книги на одном из стеллажей. Геката слушала, как дыхание Танатоса постепенно выравнивается, и водила пальцами по его шрамам, запоминая их, как новую карту давно знакомой территории.       — Знаешь, — произнесла она наконец, — за три тысячи лет я ни разу не видела твоих покоев. А они… неожиданные.       — В каком смысле?       — Я ожидала больше черепов. Или кос. Или хотя бы песочных часов.       — Черепа в кладовке. Коса на чистке. Песочные часы я разбил в пятнадцатом веке – они тикали.       Геката фыркнула и повернулась на бок, подпирая голову рукой.       — Ты коллекционируешь вещи. У тебя здесь музей. Мой бюст, Танатос? Ты хранишь мой архаичный бюст?       — Он напоминает мне о том, какой ты была, когда мы впервые встретились. Три лика, три факела. — Он помолчал. — Я влюбился во все три.       Она уставилась на него. Он никогда – никогда – не говорил о любви. Даже сейчас, после всего, он не произнес этого слова в лоб. «Влюбился». Он сказал это так просто. Так обыденно. Словно это было таким же фактом, как то, что он – Смерть, а она — Магия.       — Иди сюда, — сказала она тихо.       Он подвинулся, и она устроилась в изгибе его плеча, положив голову ему на грудь. Его сердце билось медленно, размеренно – она не знала раньше, что у него бьется сердце.       — Что теперь? — спросила она.       — Теперь ты спишь. А утром я сделаю тебе кофе.       — Ты умеешь готовить кофе?       — Я живу один три тысячи лет. Разумеется.       — Тогда это самый счастливый день в моей жизни. — Она закрыла глаза. — И, Танатос…       — Да?       — Если ты еще раз полезешь под падающую балку, я убью тебя сама. Смерть ты или нет.       — Договорились. — Его губы коснулись ее лба. — А теперь спи.       И она уснула – впервые за три тысячи лет, – в его постели, в его покоях, в его Подземном мире; уснула как Геката, богиня Перекрестков, которая наконец выбрала свой путь.