【1263】Ti amo

Джордж Расселл потратил почти целый сезон, пытаясь понять одну вещь: Кими Антонелли был совсем не тем мальчишкой, каким он показался ему сначала. Точнее — всё началось после той ночи в Абу-Даби. До этого впечатление Джорджа о Кими можно было описать тремя словами: быстрый, тихий и временами сверкающий той обезоруживающе чистой улыбкой перед камерами. Самая драгоценная жемчужина молодёжной программы Mercedes, вундеркинд, которого Тото Вольфф расхваливал каждому, кто готов был слушать, будущая итальянская легенда, о которой говорил весь паддок. Девятнадцать лет. Разумеется, Джордж знал, что Кими девятнадцать. Он знал дату рождения Кими, его рост, все его достижения в картинге и то, что в ресторанчике команды Кими всегда заказывал одну и ту же пасту. Эта информация проникла в его сознание так же естественно, как воздух — без всяких намеренных попыток что-либо собирать. Все знали такие вещи. Но Джордж заметил кое-что, чего не замечали другие. Например, то, как Кими смотрел на него. Это не было восхищением. Джордж видел множество восхищённых взглядов — обычно они были напряжёнными, мимолётными и несли в себе тревожное желание что-то доказать. Взгляд Кими был другим. Тихим, как глубокая вода, идущим откуда-то из места, которое Джордж не мог определить, ложащимся на него спокойно, терпеливо, без спешки. Впервые Джордж заметил этот взгляд во время предсезонных тестов в Бахрейне. Он только выбрался из машины, снял шлем, и мокрые от пота волосы прилипли ко лбу тёмными дугами. Наклонившись, чтобы вытащить питьевую трубку из кокпита, он небрежно что-то сказал инженеру, и в этот момент боковым зрением уловил конец коридора... там стоял Кими. В тёмном поло команды, с руками в карманах, он смотрел на него. Не на машину, не на данные по кругам — на него. В тот миг Джордж почувствовал вдоль позвоночника лёгкое, почти незаметное покалывание. Он списал это на обезвоживание и нарушение электролитного баланса. Объяснение было вполне разумным; он даже мысленно пробежался по клиническому списку симптомов обезвоживания, чтобы убедить себя. Позже такие моменты стали повторяться всё чаще. Сильверстоун, Зандворт, Монца. Кими появлялся за его спиной, рядом, по диагонали, на разном расстоянии, но эти глаза оставались неизменными — спокойными, сосредоточенными, с какой-то температурой, которую Джордж не мог точно описать словами. Как кот, наблюдающий за приоткрытой дверью. Джорджу было двадцать восемь. Он видел в паддоке Формулы-1 самых разных людей и считал, что отлично научился различать хорошие и плохие намерения. Он понимал, когда кто-то пытался сблизиться, когда — использовать его, а когда — заменить. Но Кими Антонелли не подходил ни под одну из этих категорий. Этот итальянский мальчишка — нет, молодой мужчина — относился к нему с какой-то сбивающей с толку уверенностью. Будто Джордж был не человеком, которого нужно завоевать, впечатлить или превзойти, а чем-то, что уже принадлежало Кими, просто ещё не распакованным. Это ощущение заставляло Джорджа нервничать. А Джордж терпеть не мог вещи, которые заставляли его нервничать. Всю свою карьеру он строил идеальный самоконтроль: времена кругов, выверенные до тысячных секунды на трассе, безупречные ответы для прессы вне трассы и неизменно аккуратный, достойный, комфортный публичный образ. Он был из тех людей, кто убирает гостиничный номер перед выездом, кто делает двухсекундную паузу перед ответом на любое сообщение, кого все считают человеком, который «никогда не теряет самообладания». И всё же взгляд Кими Антонелли заставлял его чувствовать, будто что-то мягко и осторожно касается границ порядка, который он так тщательно выстраивал. Нет, не касается. Ласкает. Джордж решил это игнорировать. Игнорировать вещи он умел прекрасно. Это был тот же навык, что и поддержание идеального порядка в комнате: всё, что не вписывалось в систему, нужно просто убрать с глаз долой. Абу-Даби. Командный ужин после финала сезона. Закрытый клуб неподалёку от Yas Marina, приглушённый свет неопределённого янтарного оттенка, бесконечно пузырящееся шампанское, которое тут же подливали снова. Здесь собралась элита паддока — элегантная, оживлённая, празднующая каждый свою победу: будь то выигранная гонка, новый контракт или просто очередной пережитый сезон. На Джордже была идеально сидящая чёрная рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, ровно настолько, чтобы сказать: «я расслаблен, но всё ещё респектабелен». В руке он держал почти нетронутый бокал шампанского, переходил от одной компании к другой, говорил правильные вещи, улыбался в нужные моменты и с идеально дозированной самоиронией уходил от любых вопросов о «напарнике следующего сезона». У него это получалось хорошо. Всегда получалось. Но в какой-то момент — уже после полуночи — Джордж обнаружил себя облокотившимся на каменные перила террасы. Ночной ветер прижимал ткань рубашки к телу. Шампанское в его руке каким-то образом превратилось в третий стакан виски. Ворот рубашки был расстёгнут сильнее, несколько прядей волос растрепал ветер, а тщательно контролируемая улыбка исчезла, обнажив скрытое под ней лицо — расслабленное, чуть разморённое алкоголем, ленивое. Он бездумно смотрел на далёкое море и даже не заметил, что кто-то подошёл. Пока на его плечи не легла куртка. Джордж повернул голову. Рядом стоял Кими, достаточно близко, чтобы нарушать все нормы личного пространства, и при этом достаточно близко, чтобы отступить уже было невозможно: позади были перила. На Кими была белая рубашка с закатанными до середины предплечий рукавами, открывавшими очерченные руки. Кудрявые волосы слегка колыхались на ветру, а глаза в ночном свете казались особенно тёмными. — На улице холодно, — сказал Кими. Его английский звучал с итальянским акцентом: каждый согласный звук смягчён и округлён, будто во рту таял кусочек сахара. Джордж моргнул. Виски замедлил скорость его реакции примерно на 0,3 секунды. За эти 0,3 секунды он успел отметить две вещи: во-первых, куртка Кими пахла теплом — кедром и чем-то цитрусовым; во-вторых, Кими смотрел на него именно тем взглядом, который Джордж так старательно пытался игнорировать. — Мне не холодно, — ответил Джордж. Но голос прозвучал ниже обычного, хрипловатый от алкоголя, и гораздо менее убедительно, чем ему хотелось бы. Кими ничего не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, и его взгляд медленно скользнул от глаз Джорджа к его губам, затем — к полоске кожи в распахнутом вороте, освещённой лунным светом, и только потом вернулся обратно. Всё это заняло не больше трёх секунд. Но для Джорджа эти три секунды растянулись на три столетия. Он должен был развернуться и уйти. Должен был улыбнуться, похлопать Кими по плечу и сказать: «Ложись пораньше, завтра у нас рейс». Должен был закончить этот слишком интимный момент элегантным, правильным британским прощанием. Но он этого не сделал. Он сделал то, в чём никогда бы не признался, — плотнее запахнул куртку Кими на своих плечах. Уголок губ Кими едва заметно дёрнулся, будто давно ожидаемая гипотеза наконец подтвердилась. — Джордж, — его имя в устах Кими звучало иначе: ударение падало не на тот слог, превращая его почти в «Giorgio» — итальянскую версию, более мягкую, более интимную, словно так его могли называть только избранные люди. Сердце Джорджа пропустило удар. Он сказал себе, что виноват алкоголь. — Ты много выпил, — снова произнёс Кими. Его взгляд скользнул к стакану виски в руке Джорджа, а затем вернулся к его лицу. — Не так уж много. Это была ложь. Он выпил достаточно — настолько, что равновесие уже начинало слегка подводить его, настолько, что ему приходилось опираться на перила, чтобы сохранять хотя бы видимость уверенной стойки. Кими сделал ещё полшага вперёд. Теперь между ними оставалось расстояние не больше кулака. Джордж чувствовал чистый запах Кими — что-то похожее на естественное тепло молодого тела: тёплое, чуть агрессивное. — Я отвезу тебя обратно в отель, — сказал Кими. Это не было вопросом. Джордж должен был отказаться. Он уже открыл рот, готовясь произнести вежливое и твёрдое «Нет, спасибо», но ладонь Кими уже легла ему на талию — совершенно естественно, будто это место всегда принадлежало именно этой руке. Джордж закрыл рот. Позже, вспоминая этот момент, он определит его как «начало полного краха». Но тогда он не думал так далеко. Он лишь чувствовал, что эта рука очень тёплая, что он слишком много выпил и что ночной ветер Абу-Даби оказался холоднее, чем он ожидал. Они прошли через двери террасы, мимо инженеров команды, куривших в углу, мимо бывших пилотов, уже добивавших третью бутылку красного вина, мимо людей, всё ещё танцующих в зале. Джордж чувствовал на себе взгляды — любопытные, понимающие или просто затуманенные алкоголем, — но с удивлением обнаружил, что его это волнует гораздо меньше, чем должно было бы. Возможно, потому что рука Кими всё ещё лежала у него на талии. Тепло этой ладони проходило сквозь охлаждённую ночным воздухом ткань рубашки, как тихая, уверенная печать. Водитель отвёз их обратно в отель. Джордж остановился в старом респектабельном отеле неподалёку от порта Заид, на седьмом этаже, с балконом, выходящим на гавань. Кими вошёл вслед за ним. Джордж стоял посреди комнаты спиной к нему, ведя последний внутренний спор с остатками собственного разума. Голос в голове говорил: «Развернись сейчас, скажи: “Спасибо, что проводил, спокойной ночи”, — и закрой дверь». Этот голос звучал точно так же, как его послегоночные радиосводки — спокойно, профессионально, безапелляционно. — Ты можешь идти обратно, — сказал он. Его голос оказался спокойнее, чем он ожидал. Позади не последовало ответа. Джордж обернулся. Кими стоял у двери, прислонившись к ней спиной, руки в карманах, и смотрел на него. Тёплый жёлтый свет номера мягко подсвечивал его кудри. Лицо оставалось спокойным, но в глазах было нечто такое, чего Джордж никогда не видел ни в предгоночных данных, ни в медиа-интервью, ни в официальных промо-роликах. Терпеливое, уверенное, почти благоговейное желание. Поясница Джорджа упёрлась в край кровати. Он вдруг отчётливо осознал, как сейчас выглядит: край рубашки наполовину выбился из брюк, ворот распахнут, волосы растрёпаны, лицо разгорячено алкоголем, а в глазах, вероятно, тот самый незащищённый свет, который обычно прятался за идеальным самоконтролем. Если бы это была гоночная радиосессия, инженер сказал бы ему: «Шины почти закончились, бокс». Но никто не дал этой команды. Кими направился к нему. Его шаги были ни быстрыми, ни медленными — как прохождение первого поворота: точно понимая, когда нажать на газ, а когда подождать. Ритм был настолько выверенным, что это тревожило. Джордж не отступил. Его ноги упёрлись в пол и остались на месте. Кими остановился прямо перед ним; расстояния между ними почти не осталось. Кими был на пять сантиметров ниже — Джордж помнил официальную статистику даже сквозь алкогольный туман, — но сейчас эта разница в росте не давала ему никакого ощущения преимущества. Потому что Кими поднял руку. Ладонь легла на ключицу Джорджа. Кончики пальцев были тёплыми, с тонким, почти незаметным слоем мозолей — следами руля. Рука медленно скользнула вдоль линии ключицы, словно читая прикосновением строку текста. Под этим касанием дыхание Джорджа стало сбиваться. — Ты смотрел на меня именно так, — сказал Кими. Его голос был низким, настолько низким, что казался вибрацией, напрямую отзывающейся в груди Джорджа. — В гараже, в паддоке, после каждой встречи. Ты думал, я не замечал. Горло Джорджа дрогнуло. — Я не понимаю, о чём ты. — Понимаешь. — Пальцы Кими замерли у конца ключицы, ближе к плечу, и слегка надавили. — Ты всегда смотришь на меня. Потом отворачиваешься. А потом снова смотришь спустя какое-то время. Джордж открыл рот. Он хотел сказать: «Это обычное наблюдение за коллегами» или «Я просто анализировал твой стиль пилотирования». Последнее даже имело под собой определённую фактическую основу — он действительно наблюдал за тем, как ездит Кими, вот только со временем эти наблюдения превратились в нечто, в чём он не хотел себе признаваться. Но слова покружили на языке и растворились в жалком молчании. Он смотрел на Кими с самого первого дня. С того самого первого зрительного контакта на тестах в Бахрейне. Он смотрел, наблюдал, упаковывал этот сырой, инстинктивный взгляд в самые разные благопристойные оправдания. Это было как пилот, говорящий, что «просто зашёл в P room за кофе» — все прекрасно знают, что в P room не ходят за кофе, но никто не станет указывать на это вслух, потому что неловко будет всем. Вторая рука Кими тоже поднялась. Теперь обе его ладони лежали на плечах Джорджа, а большие пальцы медленно скользили вверх по бокам шеи, проходя по пульсирующей вене, по напряжённым мышцам и наконец останавливаясь у тонкой чувствительной кожи за ухом. Джордж закрыл глаза. — Посмотри на меня, Джордж. Джордж открыл глаза. Они стояли так близко, что он видел собственное отражение в зрачках Кими — чужую, уязвимую, совершенно беззащитную версию самого себя. Кими поцеловал его. Поцелуй был наполненным жаром долго сдерживаемого желания. Губы Кими оказались мягче, чем Джордж представлял, но сам поцелуй был исполнен непреклонной уверенности — одна рука держала затылок Джорджа, пальцы путались в его волосах, меняя угол, чтобы углубить поцелуй. В этом поцелуе Джордж чувствовал молодость, страсть, ещё не истёртую слишком большим количеством разочарований, всё ещё цельную и полную. В какой-то момент его собственная рука поднялась и сжала ткань рубашки Кими. Белая материя смялась в его пальцах, и под ней он ощущал сердцебиение — быстрое и сильное, как двигатель, только что завершивший out-lap. Джорджа уложили на кровать. Это произошло настолько естественно, что к тому моменту, когда он осознал происходящее, он уже лежал на спине на мягком одеяле, а Кими нависал над ним, и кудри падали вниз, задевая его лоб и скулы. Свет бил из-за спины Кими, очерчивая его силуэт золотистым контуром. Джордж смотрел на это молодое лицо и вдруг понял одну вещь — у него была возможность отказаться на каждом этапе. На террасе, в холле, в гостиничном номере, на каждом узле, который можно было назвать «границей». Но он этого не сделал. Мало того, что не сделал... Кими наклонился ниже, и его губы коснулись шеи Джорджа. Тот выдохнул едва слышный, почти неуловимый вздох. Этот вздох означал: ладно. Рука Кими скользнула под край его рубашки, и тонкие мозоли от руля медленно прошлись вдоль его бока, задевая каждое ребро, словно считывая какой-то личный код. — Кими, — голос Джорджа был хриплым, смешанным из алкоголя и желания. Кими поднял взгляд. В его глазах был вопрос, но не было ни капли сомнения. Джордж поднял руку, закрывая глаза, не желая, чтобы Кими видел его потерю контроля. Кими мягко отвёл его руку, переплетая их пальцы ладонь к ладони, и твёрдо, но ласково произнёс: — Посмотри на меня, Джордж. У Джорджа не осталось выбора. Кими начал расстёгивать его рубашку, пуговицу за пуговицей. Каждое касание пальцев оставляло лёгкий, но обжигающий след. Рубашка распахнулась, и тёплый жёлтый свет лёг на грудь Джорджа, блестящую от пота; дыхание уже окончательно сбилось. Кими наклонился, целуя его ключицы, грудь, живот с благоговейной, затяжной нежностью, словно касался давно потерянного сокровища. — Как кто-то может быть настолько прекрасным, — пробормотал он. Его голос был мягким, как сон, а вибрация слов проходила через кожу и заставляла Джорджа сжимать простыни. Если бы кто-то когда-нибудь сказал ему, что «Джорджа Расселла однажды будет восхвалять девятнадцатилетний итальянец», он бы предложил этому человеку пройти тест на наркотики. Кими продолжал спускаться ниже. Его губы двигались по груди Джорджа, по изгибу рёбер, по вертикальной линии пресса, слегка влажной от пота. На каждом участке он задерживался слишком долго, слишком внимательно, слишком страстно, будто следил за тем, чтобы каждый дюйм кожи получил свою долю внимания. — Джордж, — снова произнёс Кими. Всё то же итальянское произношение. Мягкое, интимное, как ключ, входящий в замок. Джордж хотел что-то сказать. Хотел сказать «Хватит» или «Остановись» — хоть какое-нибудь слово, которое помогло бы вернуть контроль. Но когда он открыл рот, из горла вырвался только прерывистый бессвязный звук. Кими посмотрел на него, и на уголке его губ снова появилась эта едва заметная улыбка. А затем Кими заговорил по-итальянски. Тихо. Интимно. С теплом средиземноморских ночей в голосе. Но потом... Кими замолчал. Его губы всё ещё касались живота Джорджа, но плавная итальянская речь внезапно оборвалась. Джордж почувствовал, как дыхание Кими стало неровным. Кими уткнулся лицом ему в живот, кудри щекотали кожу, а сам он издал приглушённое бормотание, смазанное тканью и теплом тела. Сквозь затуманенное желанием сознание Джордж едва уловил одну простую мысль: Кими Антонелли, который с самого начала был таким уверенным и собранным, пытался сказать что-то более откровенное — и внезапно подвёл собственный родной язык. Не потому, что он не мог это произнести. А потому, что нервничал. Это осознание ударило по Джорджу одновременно как ведро ледяной воды и как грелка. Ледяная вода — потому что вырвало его из того ритма удовольствия, в который он уже погружался. Грелка — потому что, господи, этот мальчишка нервничает, пытаясь грязно говорить на родном языке. Кими снова что-то пробормотал. На этот раз Джордж уловил одно слово — “bello”. Он знал, что это значит «красивый» или «прекрасный». Но в устах Кими слово прозвучало так тихо, будто признание в грехе на исповеди. Джордж не смог сдержать тихий смешок. От этого Кими поднял голову. На его лице смешались смущение и упрямство. Кончики ушей покраснели — ярко-красные, словно обожжённые солнцем Абу-Даби. — Ты смеёшься, — сказал Кими. В его голосе звучало обвинение, но губы всё ещё касались кожи Джорджа, и поэтому обвинение совершенно не воспринималось всерьёз. — Нет, — ответил Джордж. Он врал. Он смеялся. Алкоголь, желание и абсурдность всей ситуации полностью растворили ту защиту, которую он так долго и тщательно выстраивал. Джордж Расселл, двадцать восемь лет, пилот Mercedes, полуголый лежит на гостиничной кровати, пока мальчишка на девять лет младше восхваляет его по-итальянски — и он смеётся. Будь это сценарием фильма, он бы сказал сценаристу переписать всё заново. Кими прищурился. А затем сделал нечто, мгновенно оборвавшее смех Джорджа... Он наклонился и прижался губами к его уху. Очень близко. Настолько близко, что Джордж почувствовал, как ресницы Кими задевают мочку уха. А потом самым тихим и интимным голосом Кими произнёс одну фразу: — Il mio gattino. Джордж не знал итальянского. И ему это было не нужно. Потому что то, как Кими это произнёс — низким, дрожащим голосом, словно произносил священный обет в соборе, — миновало разум и ударило прямо в примитивную, инстинктивную точку у основания позвоночника. Эти слоги растеклись по нервным окончаниям электричеством, поднимая мурашки по каждому дюйму кожи и вырывая из глубины его горла звук, которого Джордж никогда раньше от себя не слышал — нечто между вздохом и всхлипом, хрупкое и унизительно беззащитное. В тот миг тело Джорджа полностью потеряло контроль. Спина выгнулась дугой, пальцы впились в плечи Кими, оставляя полумесяцы следов от ногтей. Пот стекал с висков вниз по шее, собираясь в ямке ключицы одной дрожащей каплей. Кими снова поцеловал его. Сначала за ухом, затем вдоль линии челюсти, к уголку губ и наконец прямо в рот. Этот поцелуй отличался от первого — медленный, глубокий, наполненный почти бережной нежностью, словно Кими держал в руках нечто, чего слишком долго ждал. В промежутках между поцелуями Джордж едва сумел собрать остатки сознания. Он вспомнил ту фразу, которую Кими сказал раньше — те четыре слога, то странное мягкое произношение. — Что ты сказал? — голос Джорджа был хриплым и чужим. Кими не ответил сразу. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, и кудри защекотали подбородок и мочку уха. Это ощущение напомнило Джорджу какого-то маленького тёплого зверька. — Я сказал, — приглушённо донеслось ему в шею, — “Il mio amato.” Бровь Джорджа дёрнулась. Он не понимал итальянского. Но разницу в звучании он уловил. “Gattino” и “amato” звучали совершенно по-разному. То, что Кими сказал в первый раз, и то, что сказал сейчас, точно не было одним и тем же. Но сил разбираться у Джорджа уже не осталось. Его тело ощущалось как слишком туго натянутая струна, которую наконец отпустили; всё напряжение медленно, волна за волной, расплеталось под губами и пальцами Кими. Пот делал кожу скользкой и болезненно чувствительной; любое прикосновение усиливалось до почти невыносимого. Сознание рассыпалось на фрагменты, оставались только ощущения: температура губ Кими, давление пальцев, ритм дыхания, щекочущий след от кудрей на коже. Сквозь туман он подумал: что такого ужасного вообще может сказать мальчишка? Пусть говорит. Джордж закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом разобранном, невесомом ощущении. Кими Антонелли был жадным человеком. Это не было секретом. Любой, кто видел его данные по картингу, мог сказать: количество его обгонов было вдвое выше среднего по категории, а одержимость каждой позицией граничила с патологией. Тото Вольфф однажды полушутя сказал в интервью: «Проблема Кими не в том, что он хочет побеждать. А в том, что он хочет всё.» Джордж должен был понимать, что жадность Кими распространяется далеко за пределы трассы. Этот мальчик, желающий всё, попробовав один раз, всегда захочет большего. Его пальцы осторожно пересекали границы, а взгляд был мягким, как у кота, который точно знает, что ему не откажут. Чёрт, мысленно выругался Джордж. Он действительно не мог заставить себя остановить его. — Джордж, — снова и снова произносил Кими, и в его голосе слышалось довольное веселье. Джордж потянул его за кудри. — Тебе хватит. — Не хватит, — совершенно справедливо ответил Кими. Он наклонился ниже, прижимаясь к чувствительной косточке бедра Джорджа, и умоляющим тоном прошептал что-то по-итальянски. Защита Джорджа окончательно рухнула. Хрипло он произнёс: — Скажи это. Кими приподнялся рядом с ним, и тёплый свет очертил профиль молодого лица. Он наклонился к самому уху Джорджа и медленно, отчётливо произнёс голосом, пропитанным желанием: — Dimmi che mi ami. Слово “ami” Джордж понял. Его просили сказать: «Я люблю тебя.» Осознание заставило его тело на миг застыть. Не потому, что он не хотел этого говорить. А потому что — он никогда никому этого не говорил. Не то чтобы он никогда не любил, но ещё никогда в такой момент на него не смотрели такими глазами и не просили произнести эти три слова. Джордж был человеком, который яростно охранял всё своё. Карьеру, публичный образ, эмоции, сердце. Он раскладывал по полочкам абсолютно всё — включая любовь. Особенно любовь. Потому что любовь была единственной вещью, которую нельзя отдавать небрежно: однажды произнесённая, она уже не может быть возвращена обратно. Кими смотрел на него. В этих глазах не было ни давления, ни принуждения — только тихое, терпеливое ожидание. Как ожидание нужного момента для выхода из поворота: он знал, что этот момент наступит, поэтому просто ждал. Кими наклонился и поцеловал уголок губ Джорджа. Легко, как перо. Ещё один поцелуй — в уголок глаза. Ещё один — в лоб. Каждый поцелуй сопровождался итальянским слогом, и эти слоги складывались в фразу, которую Джордж не понимал. Но понимать было и не нужно, достаточно было самих прикосновений: мягких, тёплых, наполненных почти болезненной искренностью. Кими использовал нежные губы, чтобы выманить это “ti amo” из своего до невозможности закрытого любовника. Кими Антонелли с самого начала прекрасно понимал, что делает. Он знал, что Джордж смотрит на него. Знал, что Джордж ему не откажет. Знал, что тот будет уступать шаг за шагом, пока отступать станет уже некуда. Он знал, что Джордж любит его. Ему просто нужно было дождаться, когда Джордж скажет это вслух. — Ti amo. Произношение было идеальным — плавное, округлое “ti amo”, где каждая гласная и согласная стояла на своём месте. Он бесчисленное количество раз проговаривал эту фразу у себя в голове — когда смотрел, как Кими совершает невозможный обгон на трассе, когда видел его улыбку на пресс-конференциях, когда наблюдал, как Кими идёт к нему сквозь ночной Абу-Даби. Он давно знал значение этих слов; просто никогда не произносил их вслух. Кими замер на мгновение. А потом улыбнулся. Это была улыбка девятнадцатилетнего мальчишки, услышавшего от человека, которого он любит больше всего на свете, «я люблю тебя» — чистая, ничем не сдерживаемая, наполненная почти болезненным счастьем. — Джордж, — произнёс он, целуя уголок губ Джорджа; голос был липким и сладким, как мёд, — скажи ещё раз. Одурманенный поцелуями, Джордж спросил: — Что сказать? — Что ты сказал. Джордж сделал вид, что не понимает. — Я ничего не говорил. Кими ничего не ответил. Он просто прижался губами к уголку рта Джорджа, не целуя, а лишь оставаясь рядом; с каждым выдохом его дыхание касалось кожи Джорджа — как собака, сидящая у стола и выпрашивающая взглядом. Она не лает и не суетится, но именно эта тишина становится самой невыносимой просьбой. Джордж прикусил нижнюю губу. — Ti amo, — произнёс он так тихо, словно боялся, что слова могут украсть, — Андреа. Сердце Кими ударилось о рёбра. Андреа. Его настоящее имя, не Кими, не Антонелли, не «мальчишка» и не «новичок». Андреа— имя, которым его называла только мать. И Джордж назвал его именно так. В три часа ночи Джордж лежал на влажных от пота простынях, дрейфуя где-то между сном и бодрствованием. Кими лежал рядом, одна рука покоилась у него на талии, а пальцы бессознательно выводили там круги. Шторы были закрыты не до конца, и полоска лунного света проникала в комнату, рисуя серебристо-белую линию на полу. Кими думал, что Джордж уже спит. Очень тихим голосом, почти бормоча себе под нос, он что-то произнёс по-итальянски. Длинную фразу — длиннее всех предыдущих. Джордж не понял почти ничего, но уловил несколько слов... “ogni notte” — каждую ночь. “sognare” — мечтать. “grazie” — спасибо. А последнее было — “Dio” — Бог. Кими молился Богу. Джордж не открывал глаз, продолжая ровно дышать, изображая сон. И в этот момент его сердце переполнило чувство, слишком огромное, чтобы его можно было выдержать. Кими просил Бога только об одном: быть тем мальчишкой, который сможет слышать эти слова каждую ночь. Джордж подумал, что в конце концов Кими всегда получает всё, чего хочет. Это вызывало зависть — и по совершенно очевидным, абсолютно естественным причинам. Но Кими было всё равно. Ему было всё равно, завидно это или нет, естественно это или нет, что скажет паддок и во что превратятся их отношения, когда они проснутся завтра. Он просто тихо дышал рядом с Джорджем, положив руку ему на талию, как ребёнок, который наконец получил желанный рождественский подарок — довольный, не нуждающийся больше ни в чём. И в этот момент, в три часа ночи, рядом с этим мальчишкой, Джордж почувствовал то, что не ощущал уже Бог знает сколько времени — покой. Словно вернулся в место, в котором никогда не был, но которому всегда принадлежал. Джордж перевернулся к Кими лицом. Лунный свет падал на его лицо, освещая спокойные черты во сне — чуть нахмуренные брови, слегка приоткрытые губы, кудри, рассыпавшиеся по подушке. Джордж протянул руку и кончиком пальца осторожно разгладил маленькую складку между его бровей. — Ti amo, — сказал он. Голос был настолько тихим, что почти растворился в воздухе. А потом он закрыл глаза. В последних обрывках сознания той ночи он услышал, как Кими во сне издал приглушённый довольный звук — словно маленький зверёк, убедившийся, что рядом есть тёплое тело. В этот момент уголки губ Джорджа дрогнули в улыбке. Он тоже загадал желание Богу, хотя и не был уверен, что вообще верит в его существование. Он надеялся, что каждая следующая ночь станет продолжением этой истории.