Губернский гуманитарный университет имени Н.А. Добролюбова
Сентябрь 2003 года, учительская комната
Сентябрьское утро встретило университет привычной суетой. В коридорах пахло мелом, свежевымытыми полами и тревогой первокурсников. Учительская на третьем этаже гудела тихими голосами — здесь заваривали крепкий чай, проверяли журналы и делали вид, что до звонка ещё целая вечность.
Максим Николаевич вошёл с таким видом, будто только что открыл новый элемент в таблице Менделеева. Поправил галстук
(повязал специально сегодня, хотя терпеть не мог эту удавку), одёрнул пиджак и с максимально непринуждённым видом направился к своему стулу.
Точнее, не совсем к своему.
— Ангелина Юрьевна, доброе утро! — голос его прозвучал на октаву выше обычного, — Вы сегодня великолепно выглядите. Прямо как… ну, как… — он замялся, покраснел и закончил: — Как хороший раствор перманганата калия. Насыщенный такой. Фиолетовый.
Ангелина Юрьевна, которая как раз раскладывала на столе репродукции Ван Гога, медленно подняла на него свои болотно-зелёные глаза. Чёрные волосы, собранные в небрежный пучок, блестели при утреннем свете.
— Максим Николаевич, — произнесла она ровно, — вы только что сравнили меня с марганцовкой.
— Ну-у, — он потупился и начал крутить в пальцах ручку, — если подумать, марганцовка — очень полезная штука. Дезинфицирует. И красиво растворяется.
— Понятно, — Ангелина вздохнула тем особенным вздохом, который обычно приберегают для особо одарённых учеников, — Идите уже на место, скоро звонок.
Максим Николаевич послушно поковылял к своему столу. Но сел он не лицом к доске, как положено взрослому тридцати трёх летнему мужчине, а развернулся так, чтобы видеть её профиль. И начал гипнотизировать её своими карими глазами. Сердце колотилось. Ему снова было семнадцать. Снова за партой. Снова без шансов.
— Максим Николаевич, — донёсся ледяной голос от окна, туда как раз вошла Виктория Райдос, учитель английского. Карие глаза её лукаво блестели, тёмные волосы были аккуратно уложены, — Вы бы хоть скрепки не рассыпали. А то лежат теперь у вас под ногами. Красиво идёте по жизни — через собственный же беспорядок.
Максим глянул вниз. Действительно, коробка со скрепками лежала на боку, а он и не заметил. Попытался поднять — стукнулся головой о край стола. Звон разнёсся по учительской.
Ангелина Юрьевна прикрыла лицо ладонью. Пальцы, испачканные в масляной пастели, легли на лоб.
— Господи, — прошептала она в ладони, — За что.
— У вас пастель на лбу! — радостно сообщил Максим, потирая ушибленную макушку, — Сейчас, у меня есть влажные салфетки! Я специально ношу, потому что реактивы всякие…
Он подскочил, судорожно начал шарить по карманам и вытащил-таки упаковку. Но, подходя к Ангелине, зацепился ногой за ножку стула Виктории, эпично взмахнул руками и… приземлился прямо перед столом Ангелины Юрьевны, буквально у её ног, рассыпав салфетки веером.
Тишина в учительской стала абсолютной.
Из-за шкафа с учебниками медленно вышел Александр Шепс. Голубые глаза его смотрели с высоты 186 сантиметров с философским спокойствием историка, который уже видел, как рушатся империи — и это зрелище было менее жалким.
— Максим Николаевич, — тихо сказал Шепс, — вы что, решили устроить реконструкцию падения Римской империи прямо здесь?
— А я, знаете, — подала голос Виктория, не скрывая улыбки, — начинаю понимать, почему на химии в этом году такие большие отчисления.
Максим поднялся, отряхивая колени. Лицо пылало. Карие глаза его смотрели с надеждой утопающего на Ангелину.
Та сидела с прямой спиной, опустив руки на стол. Болотные глаза её были устремлены в потолок, словно она молила высшие силы о терпении.
— Вы… — начала она, и голос её дрожал от сдерживаемого раздражения, — вы сейчас устроили цирк. Перед всеми. Ради чего, позвольте спросить?
Максим открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Выдал:
— Ради химии. То есть… ради искусства. То есть… ради вас!
— О боже, — Ангелина окончательно закрыла лицо руками.
В учительскую, громко стуча туфлями, вошёл Марат Алимжанович Башаров. Директор. Тёмные волосы с лёгкой проседью, карие глаза под усталыми веками. Он обвёл взглядом картину: Максим стоит в позе нашкодившего щенка, Ангелина прячет лицо, Шепс опирается на шкаф с лицом сфинкса, а Виктория откровенно забавляется, подперев щёку рукой.
— Николаев, — голос Марата Алимжановича был тяжёлым, как свинцовая пластина для защиты от радиации, — Сколько раз говорить? Не травите коллег. Буквально и фигурально.
— Я не травил! — возмутился Максим, — Я просто хотел показать Ангелине Юрьевне красивые химические опыты на перемене. Я подготовил специальную программу. Там перекись водорода и йодид калия — знаете, такая фантастическая вулканообразная пена…
— Нет, — сказала Ангелина, убрав наконец руки от лица. Глаза её горели недобрым зелёным огнём, — Нет, Максим Николаевич. Вы учитель. Взрослый человек. Перестаньте вести себя как мальчишка, который дёргает девочку за косичку. Мне тридцать лет. Мне не нужны ваши влажные салфетки и пена из перекиси.
Она встала, подхватила папку с репродукциями, задела рукавом недопитую чашку чая, та опрокинулась на стол — и залила единственный экземпляр журнала посещаемости.
— Вот! — Ангелина беспомощно указала на лужу, — Вот что происходит, когда вы рядом! Хаос!
Максим бросился вытирать лужу салфетками — теми самыми, что рассыпал. Впитал, промокнул, журнал оказался спасён.
— Ну вот, — он поднял на неё сияющий взгляд, — я всё-таки пригодился.
Ангелина выдохнула. Так выдыхают перед тем, как уйти в монастырь или написать завещание.
— Марат Алимжанович, — она повернулась к директору, — переведите меня в другое крыло. Или в другой университет. Или на Луну. Я не привередлива.
Марат Башаров поправил очки и посмотрел на Максима долгим усталым взглядом.
— Николаев, зайдите ко мне после пар. Разговор есть.
— Но я не виноват, Марат Алимжанович, я просто…
— После пар, — повторил директор и вышел, оставив за собой запах табака и безнадёги.
Виктория собрала свои тетради, хмыкнула и, проходя мимо всё ещё стоящего навытяжку Максима, шепнула:
— Вы, конечно, молодец, Максим Николаевич. Я такого самопожертвования даже у Оскара Уайльда не видала. И то у него хотя бы остроумно выходило.
Шепс молча похлопал коллегу по плечу и произнёс:
— Помните, как Перикл говорил? «Мужество начинается с умения молчать, когда это необходимо». Запомните эту цитату. Пока не поздно.
Они ушли. В учительской остались только Максим и Ангелина.
Она стояла у окна, заложив руки за спину. Чёрные волосы выбивались из пучка. Осенний свет делал её зелёные глаза почти золотыми.
— Ангелина Юрьевна, — тихо сказал Максим, — я правда хотел как лучше. Просто… — он замолчал и провёл рукой по своим тёмным волосам
(плеши пока не было, но от переживаний могла появиться в любую минуту), — Просто вы очень красивая. Когда вы рисуете, когда просто сидите. Я…
— Максим Николаевич, — она развернулась и посмотрела ему прямо в глаза, — мне не нужны ухаживания, которые устраивают в пятом классе. Если вы хотите привлечь моё внимание — купите цветы. Или пригласите на кофе. Спокойно. Без акробатических этюдов и сравнений с марганцовкой. Поняли?
Максим кивнул. Рот его открывался и закрывался, как у карпа.
— Цветы. Кофе. Без падений, — повторил он, словно химическую формулу заучивал, — Я понял.
Ангелина вздохнула в третий раз за полчаса, подхватила папку и направилась к двери.
— Я отменила занятие по рисунку, — бросила на ходу, — Головная боль.
И ушла, оставив Максима одного среди мокрых салфеток, опрокинутой чашки и чувства, что он только что провалил самый важный эксперимент в своей жизни.
— Цветы, — сказал он пустоте, — Где же взять цветы в сентябре…
За дверью послышался приглушённый смех Виктории и голос Шепса:
— Я вам говорил, Райдос, это будет интереснее любого исторического сериала.
Максим опустился на стул и уткнулся лбом в стол. Что же он наделал!
