Éclaircie.

Вот дерьмо. Кислова стояла перед заляпанным зеркалом в туалете кофейни и смотрела на своё отражение с такой ненавистью, что, будь у взгляда физическая сила, стекло бы треснуло. Дело было не в синяке под глазом — синяк как раз был ожидаем, она сама полезла разнимать драку за столиком, хотя администратор просил её не делать этого. Дело было даже не в дурацкой футболке блевотного зелёного цвета с логотипом кофейни, в которой она работала не по своей воле. Дело было в том, что пятнадцать минут назад в эту кофейню зашла Борислава. Блядь. Нет, не так. БЛЯДЬ. Киса уперлась ладонями в край раковины, опустила голову и глубоко задышала, как учил школьный психолог, к которому её водили после того раза с дракой в восьмом классе. Не помогло. Психолог не говорил, что делать, если ты влюбилась в девушку, которая учится на юрфаке, носит дурацкое имя Борислава и смотрит на тебя так, будто ты не кусок дерьма, а… что-то хорошее. Сука. Она рывком выпрямилась, сорвала с головы бандану, которую носила по требованиям санитарных норм, и швырнула её в угол. Иванна. Так написано в паспорте, в медицинской карте, в зачётке колледжа, которую она не открывала года три (зачем, если оценки всегда одинаковые?). Иванна — это мамина доченька, мамина радость. Девочка с косичками и пятёрками в дневнике, которая играет на скрипочке и выходит замуж за серьёзного мальчика из хорошей семьи. Иванна — это «Божий дар», мама вычитала в какой-то книжке. Божественная. Ангел во плоти. Ангел во плоти в четырнадцать лет проколол язык, в пятнадцать выбрил левый висок, а в шестнадцать набил на шее паука. У Ангела руки забиты до локтей, в левом ухе три дырки, в правом одна, и та кривая (сама прокалывала на спор). Ангел учится на тройки, спит когда придётся и ест что попало. Это не Иванна, это мамино разочарование и провал всех надежд, которые когда-то в неё вкладывали при крещении. Иванна. Смешно. Она вспомнила, как в детстве спрашивала у мамы, почему её так назвали. Та ответила что-то про бабушкино имя, про красоту и редкость. «Ты у меня особенная, Ванечка». Ванечка, боже упаси. Уже тогда она ненавидела это сюсюканье, но терпела, потому что была ребёнком и не знала, что можно не терпеть. Теперь она просто Киса. И это её устраивает. А то, что это звучит как кошачья кличка, — ну, значит, мяу, бля. Она глянула в зеркало ещё раз — как будто бы что-то могло измениться. Татуировки, короткие волосы (криво подстриженная карешка), пирсинг в брови, вечно недовольное выражение лица. Никакая это не Иванна. Иванна умерла где-то по дороге из школы в колледж. Или, может, ещё раньше — когда она впервые разбила кулак о чужую челюсть и поняла, что так ей нравится больше, чем быть хорошей девочкой. Только вот проблема была не в имени (вернее, не только в нём). Проблема была в Бориславе. Потому что Киса никогда не хотела серьёзных отношений — вот этих вот, с обязательствами, с цветочками, с «давай встретим Новый год вместе». Она пробовала, конечно, в школе, но закончилось всё скукой и взаимным разочарованием. Потом были другие, уже в колледже — парни, девушки, какая разница, если цель одна: провести ночь не одной, заполнить чем-то пустоту в груди и сбежать до того, как станет слишком поздно. Парни были проще, с ними не надо было напрягаться, они не ждали ничего, кроме секса. Девушки понимали лучше, но с ними было опаснее — они иногда хотели «поговорить» или, хуже того, «давай определимся сами, что между нами?». Поэтому Киса предпочитала не задерживаться — ушла утром и забыла. Пока не появилась Борислава Хенкина, мать её, студентка юридического факультета, будущий адвокат или прокурор или хрен знает кто там ещё выходит с юрфака, и по совместительству — главный пиздец в жизни Кисы. Они познакомились здесь, в кофейне. Киса стояла за стойкой, злая после бессонной ночи и тупой ссоры с администратором, и когда очередная посетительница уткнулась в телефон и не могла выбрать заказ целую минуту, она рявкнула: — Тебе чего? Она ждала, что та вздрогнет, извинится, может даже нахамит в ответ, попросит позвать администратора (Киса зовёт его по пятьдесят раз на дню и удивляется, как её до сих пор не вышвырнули). Но Борислава подняла глаза от телефона, посмотрела прямо на неё и спокойно сказала: — Большой американо без сахара. И всё. Просто прямой ответ и взгляд, от которого у Кисы что-то ёкнуло в районе солнечного сплетения. Взгляд был внимательный, серьёзный, с едва заметной искоркой интереса. Как будто Борислава увидела перед собой не хамоватую бариста в дурацкой футболке, а что-то… любопытное. Киса тогда нагрубила ещё раз — просто из вредности. Поставила чашку на стойку слишком резко, расплескала. Развернулась и ушла к кофемашине делать вид, что занята. Борислава ничего не сказала. Спокойно взяла кофе, села за столик у окна и открыла учебник. И потом пришла на следующий день. И через день. И через неделю. Киса заметила. Как не заметить, когда одна и та же девушка с учебником по какому-то там праву сидит у окна каждый чёртов вторник и смотрит — нет, не пялится, не сверлит взглядом, а именно смотрит — с каким-то непонятным интересом. Как на картину в музее. Кису это взбесило. Потому что она ловила себя на том, что сама смотрит на неё чаще, чем нужно. — Чё ты на неё вылупилась? — спросил Лёха, сменщик. Он как раз выкладывал круассаны на витрину и проследил за взглядом Кисы. — Ничё я не вылупилась. — Ага. Эт Боря, если чё. Борислава Хенкина. Мы в одной группе. Круглая отличница, кстати. — Борислава? — переспросила Киса и чуть не уронила стакан. — Пиздишь. Это чё за имя такое? — Старославянское, наверное. А чё? — Кис, на своё имечко глянь… — не успел договорить Лёха, поймав злобный взгляд Кисловой. — Слышь, — сказала Киса в один из вечеров, затормозив у столика. Голос звучал нарочито небрежно. — Это правда, что тебя Бориславой зовут? — Правда. — И ты не бесишься? Типа… ну, имя такое. Не как у всех. Боря чуть заметно улыбнулась. Вопрос её позабавил, кажется. — А чего беситься? Имя как имя. Зато не Маша. Маш миллион, а Борислава – одна. Киса хмыкнула и ничего не ответила. Но вечером, лёжа в кровати и тупо глядя в телефон, она вдруг поняла: «не Маша». Да, не Маша. И Киса тоже не Маша. Они обе — не Маши. И от этой мысли ей стало странно тепло. Тепло и чуточку тревожно. Потом всё покатилось под откос. То есть, под откос покатилась Киса. Она не собиралась влюбляться. В её планы это не входило вообще, даже пунктиром. Отношения — это геморрой, ответственность и обязательства. Это когда кто-то ждёт от тебя звонка, а ты не хочешь звонить. Это когда ты кому-то должна объяснять, где была и с кем. Ну уж нет, нахуй надо. Она спала с людьми, когда было скучно или тоскливо, но никогда не оставалась до утра. Никогда не оставляла номер. Никаких имён и никаких последствий. И внезапно Киса поняла, что ей мало ночи. Ей мало перепихнуться и забыть. Ей хочется больше: хочется сидеть рядом, пока Боря читает свой дурацкий учебник. Хочется варить ей кофе утром. Хочется идиотских сообщений с сердечками. Хочется, чтобы Боря была её. Чтобы можно было сказать кому-нибудь: «это моя девушка» и чтобы это было правдой. — Бля, — сказала Киса вслух, лёжа в кровати в три часа ночи. — Бля-я-я-я-я. Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и заорала. Глухо, сдавленно. Подушка пахла стиральным порошком, а не Борей — и это её бесило. Почему подушка не пахнет Борей? Почему она вообще думает о том, как пахнет Боря? О том, как Боря убирает волосы за ухо, когда читает? О том, как Боря смеётся так, что у Кисы внутри всё переворачивается? — Ты влюбилась в девочку, — сказала Киса в подушку. Вслух. Будто так было легче осознать. — Нет, ты, блядь, влюбилась в девочку по имени Борислава. Это было смешно и страшно одновременно. Смешно — потому что Киса всегда думала, что любовь это какая-то сопливая хрень из фильмов. Страшно — потому что это оказалась не хрень. Она застонала и снова рухнула на подушку. Дело было не в том, что Боря — девушка. Ну, то есть и в этом тоже. Но не так, как обычно. Киса не считала, что любить женщину — это неправильно или стыдно. Ей было плевать, что там считает общество, она и так никогда в него не вписывалась. Проблема была в том, что серьёзные отношения с женщиной — это не «потусовались и разбежались». Это окончательный, бесповоротный пиздец маминым ожиданиям. Это когда ты уже не «ищешь себя», не «экспериментируешь», не «просто сложный период». Это когда ты приводишь женщину домой и говоришь: «Ма, это моя любовь». И мама смотрит на тебя — и впервые за много лет в её глазах не разочарование, а пустота. Как будто ты умерла, а вместо тебя стоит чужой человек с пауком на шее и девушкой под руку. И ещё была другая мысль, которую Киса гоняла по кругу уже вторую неделю. Мысль о том, что Боря — не просто девушка, а именно Боря. Серьёзная, правильная, красивая Боря, у которой впереди карьера, суды, клиенты, большие деньги. У которой пальто стоит больше, чем Киса получает за месяц в кофейне. Которая говорит на трёх языках (Киса проверила — Лёха сказал, что Боря знает английский, немецкий и немного французский, сука), а Киса знает только матерный. Которая привыкла всё делать на отлично, а Киса привыкла всё ебать в хвост и в гриву. Как они вообще могут быть вместе? О чём они будут говорить через месяц? Через год? Что Боря в ней нашла? — А если я ей не нравлюсь? — спросила Киса у потолка. Потолок молчал. А вот Боря бы так не поступила. — Может, ей просто нравится ебучая стена сзади меня, вот и пялится, а я себе напридумывала? Может, у неё вообще парень есть? — Киса поморщилась (променять её на какого-то парня? Ну и мерзость), — Вот было бы смешно, если бы я влюбилась в натуралку. Лёха бы уссался. Она представила эту сцену в подробностях и даже тихо рассмеялась, но смех вышел нервным, потому что на самом деле ей было не смешно. Ей было ахуеть как страшно и хотелось послать всех нахуй. Но и без Бориславы идти нахуй было невыносимо. Потому что Борислава была единственным человеком, рядом с которым Киса не чувствовала себя куском дерьма. Боря смотрела на неё и видела не татуировки, не тройки, не злое выражение лица. Она видела Иванну — да, ту самую, похороненную где-то глубоко под слоями напускного похуизма. И от этого взгляда Киса — или Иванна, хуй её знает — расцветала, как сраный кактус, который вдруг решил зацвести посреди пустыни. Да, Киса точно знала, что Борислава тоже её хочет. Это было очевидно в том, как Боря задерживала взгляд на её руках, как замолкала на полуслове, когда Киса случайно к ней прикасалась, как краснела кончиками ушей, когда Киса по привычке отпускала шуточку с подтекстом. Но Боря не давила. Ждала. И это бесило Кису ещё больше, потому что ей некуда было девать свою агрессию. Прошёл целый месяц с того дня, как Борислава впервые переступила порог кофейни. Тридцать дней, за которые Киса успела привыкнуть к тому, что вторники пахнут не только кофейной гущей, но и Бориными духами. Что телефон пиликает по вечерам, и это не спам и не оповещение из банка, а сообщение от Бори: «как смена?», «что делаешь?», «я тут в суде практику прохожу…». Их переписка была странной. Боря могла прислать длинное сообщение про какой-нибудь судебный прецедент (Киса не понимала ни слова, но читала всё равно, потому что это писала Боря), а Киса в ответ скидывала дурацкий стикер. Боря спрашивала: «как дела в колледже?» — Киса отвечала: «дерьмово, как всегда». Боря писала: «ты сегодня красивая была». Киса не знала, что на это отвечать, и просто ставила смайлик. Или писала: «завали». А потом перечитывала сообщение раз двадцать, пока не начинало тошнить от самой себя. Киса ловит себя на том, что улыбается, как идиотка, и тут же стирает улыбку с лица, пока никто не заметил. В этот вторник она ждала Борю с самого утра. Нет, неправда. Она ждала Борю с самого грёбаного понедельника. Смотрела на часы, психовала, пересчитывала круассаны на витрин, снова психовала. Когда в шесть вечера дверь наконец открылась и вошла Боря — раскрасневшаяся с мороза, в своём дурацком пальто, которое стоило как ползарплаты Кисы, — у Кисы внутри что-то оборвалось и одновременно встало на место. — Привет, — сказала Боря, подходя к стойке. — Привет, — ответила Киса и поняла, что голос прозвучал слишком мягко. Тут же нахмурилась и добавила: — Американо, большой, без сахара. Я помню. — У тебя фингал, — заметила Боря, вглядываясь в её лицо. — Без тебя знаю. Дядька один буянил, я его скрутила. — Киса. — Чего? Он сам начал, между прочим. Я вообще помогала. — Киса, — повторила Боря, и в её голосе было что-то такое, от чего Киса заткнулась на полуслове. Не осуждение, не злость… Забота? — Нормально всё, — буркнула она, отворачиваясь к кофемашине. — До свадьбы заживёт. Не в первый раз. Кофе-то будешь? — Нет.

***

До закрытия оставалось полчаса. Лёха уже свалил, сославшись на «срочные дела» (какие могут быть дела в десять вечера, Киса не знала, но была благодарна, что он не путается под ногами). Боря сидела за своим обычным столиком у окна — без телефона, без учебника, просто смотрела на дождь за стеклом. Киса вытерла руки о джинсы и подошла. Уселась напротив без приглашения — теперь, спустя месяц, это было в порядке вещей. — Чё без книжки сегодня? Экзамены кончились? — Кончились, — кивнула Боря. — Теперь практика. Скучно. — А чё от кофе отказалась? На меня пришла посмотреть? — Киса откинулась на спинку стула и лениво улыбнулась, вернувшись в привычный режим «флирт на автомате». — Так бы и сказала, что соскучилась. — Соскучилась. И тут Киса сбилась. Потому что это было сказано не в ответ на флирт, а просто так, прямым текстом. И улыбка у Бори была не вежливая и не игривая — настоящая. И глаза смотрели прямо, без шуток. Киса замерла. — Чего? — переспросила она, и собственный голос показался ей тупым. — Я говорю, соскучилась. Я же тебя четыре дня не видела, у тебя смены поменяли. — А, ну… да. Поменяли… — Киса. — Чё? — Ты сейчас покраснела. Вот тут Киса и поплыла. Щёки загорелись, в горле пересохло, и все заготовленные фразы разом вылетели из головы. Она ненавидела это чувство. Но вместо того чтобы разозлиться, она вдруг подалась вперёд, упёрлась локтями в столик и прищурилась. Если уж тонуть, то хотя бы красиво. — Слушай, Хенкалина, — протянула она, и голос прозвучал ниже обычного, с той самой интонацией, которая всегда срабатывала на других. — Ты когда-нибудь заткнёшься самостоятельно или мне придётся тебя поцеловать? Она ждала, что Боря отшутится. Отведёт глаза, скажет что-нибудь вроде «Киса, прекрати», потому что так было всегда. Потому что люди либо смущались, либо подыгрывали, и в обоих случаях это оставалось игрой. Но Боря не отвела глаза. — Ну давай, — сказала она спокойно. — Чего давай? — Киса сделала вид, что не поняла, хотя поняла прекрасно. — Поцелуй меня. Киса моргнула. Открыла рот… закрыла… и почувствовала, как внутри всё горит нахуй. Потому что она не была готова. Она думала, Боря отшутится в ответ, и они опять отделаются флиртом на грани, и всё останется на безопасной дистанции. Но Боря сказала «давай», и теперь отступать было некуда. — Слушай, Хенкалина… — начала она, и голос дрогнул. — Я это… в смысле… ну, типа… Боже, какой позор. Кислова — мастерица флирта, мастерица подкатов, человек, который может смутить любого одной фразой, — сейчас сидела перед Борей, как школьница, и несла какую-то несусветную хуйню, путаясь в словах. Она чувствовала, как горят уши. Как колотится сердце где-то в горле. Как ладони вспотели за секунду. — Не умеешь целоваться, что ли? — тихо спросила Боря, и в голосе её не было подкола, скорее — любопытство. Киса выдохнула. Закатила глаза. И сломалась. Она подалась вперёд через столик, упёрлась одной ладонью в столешницу, а другой — неловко, почти грубо — взяла Борю за подбородок. Боря вздрогнула, но не отстранилась, и Киса поцеловала её. Первый поцелуй вышел смазанным, потому что Киса не рассчитала расстояние и они чуть не стукнулись лбами. Она буркнула «блядь» прямо Боре в губы и уже хотела отстраниться, но Боря не дала — положила ладонь ей на затылок, легко, почти невесомо, и притянула обратно. Она целовала Борю и чувствовала, как та улыбается под её губами. Чувствовала, как Борины пальцы гладят короткие волосы на её затылке — осторожно, будто спрашивая разрешения. Чувствовала, как пахнет Боря: кофе, дождь и ещё что-то сладкое, наверное, та самая дурацкая помада, на которую Киса пялилась уже месяц. И думала о том, что никогда, никогда в жизни она не целовалась вот так. — Только попробуй что-то сказать, — выдохнула она, оторвавшись на секунду. Голос был сиплый, почти чужой. — Я ещё ничего не говорила, — прошептала Боря. Глаза у неё были совершенно ошалевшие, губы припухли, чёлка растрепалась. — Ну и молодец. Помолчи. И поцеловала снова. Теперь уже медленнее, увереннее — потому что первый страх прошёл, и осталось только это: Борины губы, Борины пальцы в её волосах, Борино дыхание, сбитое и тёплое, и тихий стук дождя за окном, и ощущение, что всё наконец встало на свои места.