blue hydrangea, white peony

Бэмби жила в акварельном мире размытых красок и приглушенных звуков. Мир за окном её квартиры-студии всегда казался выцветшим, а собственное отражение — чужим и далеким. Она была соткана из меланхолии, из осенней мороси и недосказанных фраз. Её имя, лёгкое и диснеевское, никак не вязалось с той тяжелой, вязкой тишиной, что она носила в себе. В тот день её единственная подруга праздновала день рождения, и Бэмби, пересилив желание остаться в коконе одеяла, вышла за подарком. Нужен был букет. Что-то, что скажет о ней самой больше, чем просто слова. В цветочном пахло влажной землей и сладкой гнильцой увядающих лепестков. За прилавком, заставленным вёдрами с цветами, стоял он. Парень, словно подсвеченный изнутри мягким, золотистым сиянием, не вязался с этим царством срезанных стеблей. У него были волосы цвета спелой пшеницы, широкие плечи под простой белой футболкой и руки, которые с удивительной нежностью перебирали стебли. — Добрый день! Мне нужен букет из синих гортензий и белых… – взгляд Бэмби упал на руки флориста, – пионов. Она перевела взгляд с рук на его лицо, обнаружив, что тот заулыбался, а её дыхание задержалось от восхищения само собой. У него была улыбка золотистого ретривера — открытая, радостная, готовая осчастливить весь мир. — Интересный выбор, — его голос был под стать улыбке, теплый и обволакивающий. — Обычно пионы и гортензии не миксую, слишком они разные по характеру. Пионы — они как светские дамы, пышные, понятные, всем приятные. А гортензия… Он замялся, подбирая слово. — А гортензия — blue, — тихо закончила за него Бэмби, глядя на соцветия цвета грозового неба. — Грустная и сложная. Люк внимательно на неё посмотрел. В его глазах не было снисходительной жалости, а было удивленное узнавание, словно он расшифровал сложный ребус. — Тогда этот букет — идеальный автопортрет, — мягко сказал он, и это не прозвучало как упрек или насмешка. — Берете для себя? — У меня даже кактусы долго не живут, цветы не для меня. Этот я беру исключительно на подарок. — Тогда может хлопок и лаванду, такие композиции вечные и не требуют ухода, — с улыбкой ответил ей флорист, но в его голосе проскользнула тень сожаления, что этот чудной, меланхоличный букет она дарит не себе. Он не отдал ей букет, а попросил подождать, заворачивая пионы и гортензии в шуршащий крафт так бережно, будто это были не цветы, а её собственное, обнаженное сердце. Бэмби ушла, но запах мокрых стеблей и ощущение этого золотистого света застряло в ней. На следующий день она пришла снова. Просто за кофе, сказала она. На третий — спросила, как ухаживать за монстерой, которой у неё не было. Люк был терпелив и бесконечно солнечен. Он вытягивал её из скорлупы шутками, рассказами о символике цветов и теплом своего присутствия. Он был как хлопок и лаванда — вечный, успокаивающий, не требующий ничего взамен. И Бэмби, сама того не замечая, начала требовать. Она пила его свет, как иссохшая земля пьет воду. Она делилась с ним своей тьмой, своими закатами, своими стихами о смерти и печали, и ей становилось легче. Люк слушал, впитывал и любил. Он любил её сложность, её «блю», считал, что пионы — это скучный поп-букет, а гортензия — глубокая, истинная драгоценность. Бэмби расцвела в этих отношениях, став чуть менее прозрачной и потерянной. А Люк начал увядать. Сначала это был просто кашель. Сухой, раздражающий, он списывал его на пыльцу, на сквозняки в мастерской. Первый лепесток он выкашлял в раковину, когда мыл ведра после закрытия. Синий лепесток гортензии. Он смотрел, как вода уносит его в слив, и внутри что-то оборвалось. Ханахаки. Болезнь из дешевых романов, ставшая его реальностью. Безответная любовь, прорастающая в легких. С каждым днем его свет тускнел. Теперь это была не радость, а лихорадочное, отчаянное веселье. Он смотрел на Бэмби, такую оживленную после его признаний, и чувствовал, как корни цветка сжимают его бронхи. Она была с ним, но все её чувства, как вода для срезанных стеблей, были лишь средством к её собственному выживанию. Она не любила его в ответ, она любила его свет, не давая ничего взамен, опустошая. Их квартира наполнилась мраком. Бэмби списывала это на осень, на его усталость. Но мрак был в нем самом. От прежнего золотистого ретривера осталась только тень. Его улыбка стала оскалом, его глаза — глубокими, темными колодцами. Он перестал создавать букеты. В его мастерской теперь в ведрах стояла только гортензия. Синяя, удушливая, заполонившая всё пространство. Бэмби находила лепестки повсюду: в его карманах, на полу в ванной, на подушке. Но боялась спросить, боялась прикоснуться к этой тайне, боялась, что ответственность за это удушье ляжет на неё. А Люк уже задыхался по-настоящему. Его спортивное тело иссохло, мышцы сдулись, ключицы выпирали, а кожа стала серой. Цветок гнил у него внутри, и гниль эта поднималась к голове. Он больше не мог спать. Лежа в темноте, он слушал её ровное дыхание и чувствовал, как в его груди распускается новый, огромный, отвратительно прекрасный цветок. Его мысли стали черными, как корневища. Это она. Это она его убивает. Её меланхолия была не тихой грустью, а паразитом. Она выпила его свет, перелила в него свою тьму и теперь, сама того не ведая, душила его изнутри. Он помнил её слова: «Говорят, рыба гниёт с головы…». Да, его любовь, его голова, его сердце сгнили. Он любил её невыносимо, до смерти. И единственный способ выжить — удалить болезнь. Он долго разглядывал её как незнакомый цветок. Красивая, отстраненная. Из двух зол он выбирал меньшее. Убить причину своего заболевания. Он не мог вырезать любовь из сердца, не убив себя. Значит, нужно вырезать её из своей жизни. В тот вечер атмосфера в комнате была липкой, как предгрозовой воздух. Люк стоял у рабочего стола, перебирая свои инструменты. Секатор, флористическая проволока, острый нож для подрезки стеблей. Его лезвие блеснуло в тусклом свете. — Нам нужно поговорить, Бэмби, — его голос был ровным, но в нем больше не было ни капли тепла, только усталая, мрачная драма. Он держал нож за спиной, чувствуя его холод. — О гортензиях. И о том, что цветы, не получая любви, начинают гнить не только в вазе. Гниют с корня. С головы. Бэмби обернулась. Она увидела его лицо — маску, которую никогда не видела прежде. И вдруг поняла всё: лепестки, кашель, мрак, который сгущался не вокруг неё, а внутри него. Её собственная синяя гортензия, что она поселила в его легких, теперь смотрела на неё его глазами. И в этих глазах не было просьбы о воде. Там было решение. Из двух зол он, кажется, выбрал меньшее. И этим меньшим злом была не она.