Чёрный орден / The Black Order

Год 1919. Англия. Город Митава. Осень выдалась промозглой, как старая мокрая тряпка. Улицы ещё не просохли после недельных дождей, а новые лужи набирались с каждым утром, стоило только туману чуть расступиться. Туман — вот главное, что запоминалось о Митаве. Не люди, не дома, даже не заводские трубы, которые дымили на окраинах. А туман. Густой, вязкий, серый, он залезал под воротники, оседал на ресницах и пах гарью из трущоб и речной рыбой, которую вялили прямо на чердаках. Лим Минхо не помнил, когда в последний раз видел солнце. Может, неделю назад. Может, месяц. Когда тебе девять лет, время тянется по-другому: длинными, холодными часами от рассвета до рассвета, когда одна минута может стать вечностью, если очень хочешь есть или очень боишься замёрзнуть. Он сидел на ступенях заброшенной церкви Святой Анны. Ступени — гранитные, стёртые до блеска тысячами ног, которых давно уже не было. Церковь закрыли ещё в семнадцатом, когда священник повесился на колокольне. Говорили, что он сошёл с ума. Минхо думал, что, может, это и к лучшему — что закрыли. Потому что если бы церковь работала, его бы оттуда прогнали местные прихожане в чистых пальто. А так — сиди сколько влезет. Никто не гонит, только крысы в алтаре шуршат. На нём была рубаха, которую мать перешила из отцовской. Когда-то белая, теперь серо-коричневая от грязи и времени. Штаны — в заплатках, на левом колене дыра, и оттуда торчит вата. Обуви не было. Босиком сидеть на граните в октябре — это когда пальцы сначала немеют, потом болят, а потом ты просто перестаёшь их чувствовать. Минхо научился не обращать внимания. Он сжимал в кулаке амулет. Амулет матери Небольшой, размером с монету, тёмный камень в оплёте из почерневшего серебра. Камень был гладким и всегда оставался тёплым, даже когда вокруг замерзала вода. Мать говорила, что это «семейное». Не объясняла, откуда. Просто в день, когда умерла от чахотки, сунула амулет в ладонь Минхо и прошептала: «Сила в нём. И в тебе. Твоя сила — не проклятие. Но никто не должен узнать. Никогда, слышишь?» Он слышал. И молчал. Кто должен был узнать, он не знал. Но мать не врала. Обычно не врала. Кроме разве что того раза, когда сказала, что отец «ушёл по делам». Минхо тогда было шесть, и он долго ждал у окна, пока соседка не сказала, что отца нашли в лесу с перерезанным горлом. Долги. Его убили за долги. Мать плакала три дня, а потом перестала. Сказала: «Такие мужчины как он живут недолго. Запомни, сынок. Не будь как он». И вот сейчас Минхо сидел на ступенях, и в животе урчало так громко, что, наверное, слышно было даже крысам. Последний раз он ел два дня назад — половинку чёрствой булки, которую дала продавщица с рынка за то, что он придержал её тележку, когда та чуть не перевернулась. Продавщица тогда сказала: «Эх, малец, вечно вы, беспризорники, под ногами путаетесь». Но булку дала. Сегодня ему никто ничего не даст. Минхо знал это уже по тому, как болело в животе и как кружилась голова, когда вставал слишком резко. «Надо идти, — подумал он. — Надо искать что-то у мясных лавок. Может, выбросят обрезки». Он всегда пытался найти что-то, ведь умереть было ещё слишком рано. Он встал. Босиком на мокрые ступени, и пошёл вниз по улице Миллер-роуд. Туман окутывал фигуры людей, превращая их в размытые тени. Две женщины в длинных юбках прошли мимо, даже не взглянув. Мужчина с кожаным портфелем чуть не наступил ему на ногу, выругался: «Смотри, куда прёшь, отродье!» и потопал дальше. Минхо не обижался. Он давно понял, что люди не видят того, что не хотят видеть. Грязный мальчик на улице — это часть пейзажа, как выбоина на дороге или облезлая вывеска. Никто не наклоняется и не гладит выбоину по голове. Было логично и справедливо. Мясная лавка находилась на углу Бауэри и Кроу-стрит. Её хозяин, мистер Уилкс, был толстым, краснолицым мужчиной с жирными руками и маленькими поросячьими глазками. Минхо уже пробовал клянчить у него кости на бульон — получал пинка, от которого неделю болел копчик. Но сегодня он не собирался клянчить. Сегодня он просто хотел понюхать воздух возле лавки, когда её откроют, и, может, в мусорном баке за углом найдётся что-то не совсем протухшее. Он свернул в переулок. И там, в переулке, его ждали. Трое. Старшие мальчишки, лет по двенадцать-тринадцать. Грязные, как и он, но в ботинках. Минхо узнал их. Джек — без двух зубов, рыжий и веснушчатый. Сэм — низкий, коренастый, с вечно бегающими глазами. И Томми — костлявый, длинный, самый злой из них. — О, смотрите, — протянул Томми. — Китаёзыш объявился. Минхо замер. Он не был китайцем — мать была из Сингапура, отец — наполовину ирландец, наполовину кто-то ещё. Но для этих ему хватило бы и капли чужой крови. В Митаве не любили чужих. Особенно сейчас, после войны, когда «чужих» стало больше, а работы — меньше. — Мелочь есть? — спросил Джек, подходя ближе. — Нет, — ответил Минхо тихо. Он говорил по-английски без акцента — мать научила, сама выучилась, когда приехала. Но голос всё равно дрожал. Не от страха. От голода и холода. — Врёт, — сказал Сэм. — У китаёз всегда есть мелочь. Они жадные. — Покажи карманы, — Томми шагнул вперёд. Минхо попятился. Спиной он упёрся в холодную кирпичную стену. Сердце забилось быстрее, в висках запульсировало. Левая рука всё ещё сжимала амулет в кармане штанов. Правая — висела вдоль тела. — Не трогайте меня, — сказал он. Это прозвучало жалко. Даже для него самого. Джек рассмеялся. И ударил. Кулак пришёлся в плечо — не больно, скорее оскорбительно. Минхо отшатнулся, ударился затылком о кирпич. Перед глазами поплыли звёзды, но он удержался на ногах. Последствия долгого голода. — Отдай амулет, — сказал Томми, и глаза у него стали злые-презлые, как у кота, который загнал мышь в угол. — Я видел, как ты его трогал. На шее носил. Отдай, говорю. Амулет. Конечно. Они видели, как он поправлял шнурок утром. Амулет был не на шее — мать никогда не советовала носить открыто. Но шнурок всё равно вылез из ворота, когда он спал. Кто-то заметил. — Нет, — сказал Минхо. Тогда они налетели все трое. Джек и Сэм схватили за руки, прижали к стене. Томми полез в карманы. Грубые пальцы царапали кожу через дырявую ткань. Минхо дёрнулся, попытался вырваться, но он был худым и слабым, а эти — нет. — Отпустите! Никто не отпускал. Тогда что-то случилось. Минхо не понял, что именно. Он просто очень сильно захотел, чтобы они прекратили. Чтобы убрались. Чтобы перестали его трогать. Это желание ударило из живота, из груди, из самого нутра — тёмное, горячее, как лава. Настолько сильное было это желание, почти отчаянное и молящее. И стена позади него вздрогнула. Буквально. Кирпичная кладка загудела, и из трещин выползла тень. Не обычная тень, которую отбрасывают фонари. А живая — густая, маслянистая, чёрная, как чернила. Она потекла по стене вниз, коснулась ног Джека, и тот ошеломлённо и испуганно прошептал: — Что за… Не успел. Тень скользнула вверх, обвила его запястье и сжала. Не сильно — но достаточно, чтобы пальцы разжались сами собой. Сэм отдёрнул руки, глядя на Минхо округлившимися глазами. Томми попятился и споткнулся о собственные ноги. — Ты… — прошептал Джек. — Что ты такое? Минхо не ответил. Он сам не знал. Тень пульсировала вокруг него, тёплая и родная, словно всегда была частью его тела. Она не душила мальчишек, не ранила. Просто держала — крепко, уверенно, как старший брат, который заступился за младшего. А потом кто-то закричал. Не мальчишки. Они молчали, оцепенев. Кричала женщина, которая вышла из переулка с корзиной белья. Она орала так, будто увидела самого дьявола. — Демон! У него демон! Помогите! Минхо выпустил тень. Она исчезла — мгновенно, как выключили свет. Исчезла, но поздно. Мальчишки сорвались с места и побежали, поджав хвосты. Женщина с корзиной тоже побежала, оставив на мостовой размотанный пододеяльник. А Минхо остался стоять, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как туман оседает на его голых ступнях. — Дурак, — прошептал он себе. — Дурак дурак дурак. Мать говорила: «Никто не должен узнать». Теперь узнали. Женщина расскажет мужу, муж — соседям, и через час в переулке будет толпа с вилами. Или нет вил — двадцатый век на дворе, будут полицейские. Или те люди в чёрных плащах, которые иногда приходят за теми, кто «не как все». Надо бежать. Он сделал шаг, ногу пронзила острая боль — порезался о разбитую бутылку. Рана на подушечке левой ступни, кровь тёплая и липкая. Минхо зашипел и присел, пытаясь оторвать кусок от рубахи, чтобы перевязать. И не успел. Потому что в конце переулка появилась фигура. Сначала он подумал — туман сгустился в силуэт. Но нет, это был человек. Высокий, выше любого, кого встречал Минхо. В длинном тёмном пальто с бархатным воротником, в цилиндре кто вообще носит цилиндры в тысяча девятьсот девятнадцатом? Видимо те самые люди старой закалки или с плохим вкусом. Лицо — худое, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами. Глаза светились. Буквально — слабым сероватым светом, как угли, которые ещё не остыли. Человек подошёл. Спокойно, неторопливо, не обращая внимания на лужи и осколки. Остановился в трёх шагах от Минхо и наклонил голову. — Мальчик, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у тех, кто много курит или много говорит. — Ты ранен. Минхо молчал. — Позволь взглянуть. Человек опустился на корточки. Ближе он выглядел моложе, чем сначала — лет под сорок, может, тридцать пять. От него пахло табаком, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что Минхо никак не мог определить. Как запах после грозы, когда воздух становится чистым и колючим одновременно. — Не надо, — выдавил Минхо. — Я сам. — Сам он, — человек усмехнулся краем губ. — Ты понимаешь, что сейчас произошло? Минхо отвернулся. Он не хотел говорить. Не хотел отвечать. Хотел только, чтобы этот странный дядька ушёл и оставил его в покое. — Я видел тень, — продолжил человек, не дожидаясь ответа. — Ты призвал её. Инстинктивно. Такое бывает у одарённых, когда они напуганы или в ярости. И, должен сказать, для первого раза впечатляюще. — Что вам нужно? — спросил Минхо, вздрогнув от холода. Кровь всё ещё текла из раны, пальцы на ногах посинели. — Мне? — человек пожал плечами. — Пока ничего. Но тебе, я думаю, нужно многое. Например, не замёрзнуть сегодня ночью. И не быть растерзанным толпой, которая уже собирается вон там, за углом. Он махнул в сторону Бауэри-стрит, и Минхо действительно услышал голоса. Много голосов. Сердитых. Ближе. — Кто вы? — прошептал он. Человек медленно выпрямился. Достал из кармана платок — белый, чистый, накрахмаленный — и протянул Минхо. — Меня зовут Малькольм Грейвз. И поверь, мальчик, сейчас у тебя нет другого выбора, кроме как пойти со мной. Минхо посмотрел на платок. Потом на свои грязные, исцарапанные руки. Потом на лицо Грейвза, которое в тусклом свете уличного фонаря казалось вырезанным из слоновой кости. — У меня есть выбор, — сказал он тихо, но твёрдо. — О, — Грейвз улыбнулся. Улыбка была странной — не злой, не доброй, а какой-то… понимающей. — Конечно есть. Ты можешь остаться здесь. И тогда они придут. Не знаю, что они сделают — может, убьют, может, запрут в подвале, а может, отдадут тем, кто похуже. Или ты можешь пойти со мной. Я научу тебя управлять тем, что внутри. Чтобы тень не вырывалась, когда ты не хочешь. Чтобы она слушалась тебя. — Зачем вам это? — Минхо недоверчиво сощурился. Он уже знал, что дарёному коню в зубы смотрят, но коней ему ещё никто не дарил. — Ты талантлив, — сказал Грейвз просто. — А я… давно ищу таких, как ты. Не упущу возможность. Голоса становились громче. Женщина с корзиной уже вернулась с подкреплением — Минхо различал грубые мужские голоса, топот ботинок. — Решай, — бросил Грейвз и протянул руку. Минхо посмотрел на эту руку. Крупную, с длинными пальцами, с идеально чистыми ногтями. Потом — на свои босые ноги, на кровь на камнях, на туман, который клубился всё плотнее. Больше ему некуда было идти. Его поставили перед выбором: любо умереть в ближайший час, либо быть «где-то похуже», как сказал мужчина. Либо же пережить хотя бы этот вечер. Доверять незнакомцу – сомнительная идея. Но чего терять? Уже неважно. Он взял платок, быстро обмотал стопу, даже не поморщившись. Схватил протянутую руку — холодную, сухую, цепкую. — Идёмте, — сказал он. Грейвз кивнул и повёл его в противоположную сторону от голосов — в глубь переулков, где туман был таким густым, что Минхо не видел собственных пальцев. И они исчезли. Через минуту на Бауэри-стрит вывалила толпа с фонарями и палками, но в переулке уже никого не было. Только лужа крови на граните, брошенный пододеяльник и запах табака, который быстро растворился в митавской сырости. Конец пролога 1. (мой тгк: https://t.me/Vanilla_sadist81)