На краю заката

      — Ла-а-адно… Ты точно уверены, что нам сюда можно? — Джулс невольно переходит на шёпот, поочерёдно всматриваясь пристально то в ступеньки под ногами, то в спину Флинт, пробирающихся впереди.       Флинт оглядывается через плечо, легко перескакивая через одну, а то и две ступени, и так хитро улыбается, что ответ уже не требуется. Девушка вздыхает, перепрыгивая дыру в лестнице, и старается не отставать. Честно признаться, состояние этого дома, в который они зачем-то пробрались на закате, оставляло желать лучшего: покинутый жильцами и готовый к скорому сносу, он будто поник, загрустил, сбрасывая со стен краску, оставляя тут и там облупившиеся застывшие лохмотья, обрушиваясь местами, не дожидаясь начала демонтажных работ. Печальное зрелище. Но у Флинт так и сверкали глаза, когда они заговорщицким тоном попросили её прийти сюда сегодня, хотя от дальнейших расспросов мастерски уклонились. «Хочу показать тебе кое-что особенное», — сказали они, застенчивым жестом убирая за ухо волосы и бросая из-под длинных изогнутых ресниц умоляющий взгляд, точно зная, что этому наглому приёму Джулс не сможет противостоять; впрочем, было в нём что-то ещё, кроме мольбы, что-то, что она не могла разгадать, а может, просто боялась лишний раз обнадёжить себя.       — Осторожнее, — предупреждает Флинт, поворачиваясь к ней, и протягивает руку: — Здесь провал. Давай, я помогу.       Джулс понимает, что задумалась, и едва не угодила ногой в очередную дыру на лестнице. Она хмурится, раздражаясь на собственную рассеянность, но потом переключает внимание на узкую изящную ладонь перед собой, и улыбка сама собой трогает уголки губ: стоило лишь узнать их получше, как выяснилось, что Мирабель была права — они просто солнышко. Внимательные, заботливые и чуткие. Будто те Флинт из прошлого — лишь какая-то иная версия, не имеющая ни малейшего отношения к настоящей.       Она подаёт им руку, и тёплые пальцы тут же оборачиваются вокруг неё, заставляя коротко вздрогнуть: прикасаться к Флинт до сих пор было так волнительно, учитывая, как яростно они оберегали личные границы и держали дистанцию прежде. Когда-нибудь Джулс обязательно наберётся смелости и спросит, почему именно от её прикосновений они так активно уворачивались, и почему вдруг в одночасье перестали.       Дружить поначалу было немного странно. Джулс так привыкла, что с момента знакомства при каждой встрече они наперебой старались уколоть друг друга посильнее, что по-настоящему растерялась, когда однажды Флинт, старательно отводя в сторону глаза, пригласили её выпить кофе вместо утреннего обмена «любезностями». Она вспоминает ту встречу с глупой, ничем не объяснимой нежностью, до сих пор храня в самом дальнем уголке сердца те ощущения. Помнит, что тогда пришла на семь минут позже оговоренного времени, просто потому что не хотела показаться слишком нетерпеливой, хотя внутри всё дрожало от странного предчувствия. А Флинт уже были там. Сидели за столиком, нервными движениями отрывая от бумажной салфетки крохотные клочки. Джулс потратила ещё три минуты, просто зачем-то рассматривая их сведённые на переносице брови, прикушенную губу и отстранённый взгляд, блуждающий вокруг, но ни за что не цепляющийся. «О чём они так задумались, интересно?» — мелькнула короткая своевольная мысль, и Джулс перехватила возможный ответ быстрее, чем успела осознать. Размышления о Флинт были под строжайшим запретом, иначе можно было окончательно потерять сон и аппетит, а это не то, что нужно было Джулс, полностью погрузившейся в работу.       Первые минуты вместе были убийственно неловкими. Они сбивчиво поприветствовали друг друга, пока Джулс усаживалась на стул напротив, замолчали одновременно, потом попытались заговорить снова и снова столкнулись паузами. Джулс вдруг осознала, что не знает, о чём спрашивают людей, с которыми раньше только спорили. Флинт теребили край рукава рубашки, и на щеках у них горел неуверенный румянец.       — Боже, — наконец выдохнули они ворчливо, собирая обрывки салфетки в одну кучку. — Надо было хоть сценарий какой-то написать. Не погоду же обсуждать в конце концов…       И Джулс рассмеялась — легко, беззащитно, совсем не так, как они смеялись раньше, когда подкалывали друг друга. Глядя на неё, Флинт тоже расслабились, улыбаясь уже вполне искренне, и неловкость, которая висела между ними в воздухе таким плотным маревом, вдруг стала тоньше, прозрачнее, а потом и вовсе исчезла, потому что оказалось, что говорить с Флинт без войны — так же естественно, как дышать.       Миг, в котором Флинт держит её руку, растягивается в вечность, но в то же время он преступно короток. Джулс застывает на месте, ощущая тепло чужой ладони, мягкость кожи, аккуратную, но крепкую хватку, и хочет постоять вот так лишь ещё немножко, но Флинт тянет её на себя, и она перепрыгивает разверзнувшуюся под ногами пропасть почти грациозно, только чуть потеряв равновесие при приземлении, но её ловко перехватывают за вторую руку и удерживают на месте. И теперь замирают они оба, не в силах отвести друг от друга взгляд. В полумраке глаза Флинт кажутся ещё более глубокими, не иначе прячущими какую-то тайну, которую очень хочется разгадать, и улыбка кажется такой нежной-нежной… Джулс уже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь наверняка глупое и очень слащавое, но не успевает, поскольку Флинт резко приходит в себя, распахивая глаза шире, и выпускает из рук её ладони, словно обжёгшись, а потом и вовсе разворачивается спиной, одёргивая полы своей кожаной куртки, и продолжает быстро подниматься по лестнице, как ни в чём не бывало. Сбитой с толку и немножко обиженной Джулс ничего не остаётся, кроме как пойти следом.       Ещё два пролёта они поднимаются в тишине, нарушаемой только их приглушёнными шагами, пока Флинт не останавливается перед узким прямоугольным проёмом в потолке, не до конца прикрытым люком, откуда тянет сквозняком с запахом сухой листвы и вечерней прохлады.       — Здесь, — тихо говорит Флинт, всматриваясь во мрак, и Джулс следует их примеру, запрокидывая голову. Приставная лестница, ржавая, но на вид ещё крепкая, уходит вверх, к темнеющему небу. Последние лучи заката подсвечивают края люка, и там, наверху, уже загорается первая далёкая звезда.       — На крышу? — переспрашивает Джулс, хотя ответ очевиден.       Флинт кивает, кладёт ладонь между её лопаток, моментально обжигая кожу даже через тонкий свитер, и легонько подталкивает вперёд, заставляя сделать маленький шаг:       — Давай, ты первая. Я снизу подстрахую, если что.       Джулс хочет пошутить как-нибудь привычно, с оттенком иронии, но почему-то не выходит… Слова путаются, отказываясь складываться в предложения, мечутся в сознании, точно испуганные мотыльки у фонаря. Причина одна: рука Флинт всё ещё на её спине, и не просто касается — чуть поглаживает, неторопливо скользя вверх‑вниз. Томпсон косится на них, не меняя положения, и взгляд тёмных глаз кажется ей рассеянным, будто мыслями Флинт сейчас очень далеко, будто эти прикосновения — не осознанный жест, а что‑то инстинктивное, как если бы они гладили кошку и сами не замечали этого. Обе замирают так на несколько долгих секунд. Джулс всем телом впитывает эту нежность, торопливо, с чувством, словно она крадёт что-то, что в действительности ей не принадлежит, но остановиться не может, заставляет себя дышать ровно, чтобы не выдать своё волнение и не спугнуть момент. И всё же не в силах удержаться, она медленно поворачивает голову, совсем немножко, только чтобы чуть поближе взглянуть. Флинт смотрит куда-то перед собой — в темноту, или сквозь неё, или внутрь себя; ресницы чуть опущены, губы приоткрыты, на лбу — едва заметная вертикальная складочка, которая появляется, когда они о чём-то напряжённо думает. Джулс позволяет себе смотреть. По-настоящему, без привычной опаски, без вечного «мне нельзя об этом думать». Смотрит на чёрные прядки, короткие у висков и потому выбившиеся из нарочито небрежного пучка на затылке, на высокие острые скулы, на то, как мягко подсвечивает закат край подбородка. Флинт так красивы. Не той кричащей, броской привлекательностью, от которой захватывает дух сразу, а той, которую замечаешь, когда присматриваешься, — спокойной, тёплой, чуть печальной, ощущающейся как старая мелодия, которую забыл, а потом услышал и понял, что скучал всё это время.       «Ты даже не представляешь, — говорит им Джулс мысленно, — как я хочу спросить тебя, о чём ты сейчас думаешь».       Рука Флинт вдруг замирает, но хоть не отдёргивается снова, а просто ещё раз подталкивает, вынуждая Джулс с сожалением отстраниться самой. Вздохнув, девушка хватается за холодную гладкую перекладину, отвлекаясь от навязчивых мыслей. Лестница жалобно скрипит, но, похоже, держит надёжно. Шаг, подъём, шаг, подъём. Один пролёт, второй, третий. Тело движется на автомате, а голова всё ещё там, на площадке, в ощущении чужой ладони, которая перестала гладить слишком рано. Джулс не смотрит вниз, но слышит, что Флинт поднимается следом, почти бесшумно.       Люк сдвигается без усилий, как будто им пользовались регулярно, только жалобно взвизгивает: Джулс толкает слишком нетерпеливо, слишком сильно. Подтянувшись ещё раз, она перелезает через край, Флинт — за ней. Крыша оказывается плоской, залитой битумом, кое-где поросшей мхом и чахлой травой. Она простирается перед ними серым полотном, местами вздувшимся, но в целом ещё крепким. По периметру — парапет, выщербленный, с торчащей кое-где арматурой, похожий на остов древнего корабля.       И над всем этим — трепетно-розовое, сладкого персикового оттенка закатное небо, уже темнеющее на востоке.       Джулс восхищённо замирает на несколько мгновений, с искренним, почти детским любопытством раскрыв глаза, потом медленно кружится на месте, запрокинув голову, и воздух, тёплый и чуть солоноватый, с привкусом морского бриза, обнимает её за плечи. Здесь, наверху, ветер совсем не такой, как внизу — мягче, доверительнее, нежнее, словно крыша хранит его в своих уголках и выпускает только для избранных.       — С ума сойти! — смеётся Джулс, кружась быстрее, раскинув в стороны руки, не замечая, с какой болезненной нежностью смотрит на неё Флинт. На её чудесные развевающиеся волосы, на улыбку, но не ту, выверенную, вежливую улыбку доктора Томпсон, которой она пользовалась на работе, а настоящую — широкую до такой степени, что на щеках появились ямочки, на её чистую, неподдельную радость.       Флинт пытается, но всё равно не может отвести взгляд.       Закатное солнце обливает Джулс всю — плечи, руки, лицо, — розово-золотым, делает её почти нереальной, сотканной из воздуха и света, призрачной… Волосы разлетаются, падают на глаза, и она хохочет звонко, запрокинув голову, ничуть не заботясь о том, что сейчас на неё смотрят — что на неё смотрит Флинт.       И в этот самый момент, когда её смех разбивается о тишину вечера и рассыпается сотней цветных осколков, Флинт думает: «Всё не зря».       Всё, что было до. Все неловкие встречи, все колкие слова, брошенные друг в друга в первые месяцы знакомства, все эти защиты, за которыми они прятались, как за стенами. Все бессонные ночи, когда Флинт ворочались с боку на бок, прокручивая в голове случайно обронённую Джулс фразу, и убеждали себя, что им совершенно всё равно, что это просто любопытство, просто привычка, просто… ничего. Все попытки держать дистанцию, все отведённые в сторону взгляды, все прикосновения, которых Флинт так старательно избегали — не потому, что не хотели, а наоборот, потому что хотели слишком сильно и боялись не справиться с этим.       Всё это было не зря. Хотя бы потому, что они увидели Джулс вот такой.       Такой смешной, настоящей, живой, и такой красивой, невероятно красивой… Флинт не замечает, как их собственные губы растягиваются в улыбке. «Какое счастье, что ты здесь, — думает совершенно искренне, лишь толика сожаления отзывается в груди, потому что они не смеет сказать это вслух, но зато в мыслях честны с собой. — Какое счастье, что ты есть. Что мы поднялись на эту крышу, и закат именно такой, и что ты смеёшься, и что никто из нас не знает, что будет завтра, но сейчас… сейчас у меня есть это».       Джулс наконец останавливается, и, чуть пошатнувшись от головокружения, прижимает ладони к вискам, делает два неровных шага и всё же теряет равновесие, спотыкаясь на ровном месте, мир на секунду кренится, наклоняется, теряет горизонт. Но она не успевает даже испугаться: Флинт приближается инстинктивно, подхватывает её под локти, смыкает ладони на талии, удерживает, не давая упасть.       — Ой, — Джулс утыкается лбом в плечо Флинт, с удовольствием прижимаясь к нагретой солнцем кожаной куртке, и хихикает: — Меня укачало.       — Кто же так кружится, — укоризненно отвечает, и голос звучит хрипловато, непривычно. И тут же пользуется возможностью провести носом по светлой макушке, вдыхая тонкий лавандовый шлейф, пока никто не замечает. Держать её в руках так хорошо, так правильно, что Флинт даже позволяет себе расслабиться ненадолго, и просто постоять вот так.       — Зато весело, — парирует Джулс. Её ладони скользят выше, к плечам Флинт, и если она сделает ещё один шаг вперёд, то между ними совсем не останется свободного пространства. И это будет уже настоящее, подлинное объятие… Мысль будоражит и пугает одновременно.       Они молчат ещё несколько мгновений, пока Флинт не спрашивает:       — Всё в порядке?       Джулс поднимает голову. Их лица совсем близко — на расстоянии одного неуклюжего вдоха. Тёмные глаза смотрят на неё напряжённо, чуть испуганно, и эта неожиданная тревога — из-за неё, только из-за неё! — заставляет что-то тёплое разлиться в груди, сладко и тягуче, и она вдруг понимает, что не хочет, чтобы Флинт отпускали.       — Всё отлично, — говорит она тихо. И добавляет почти шёпотом, потому что не может слукавить сейчас даже в мелочи: — Теперь отлично.       Норт замирает. Джулс видит, как меняется их лицо — напряжение сменяется чем-то другим, мягче, растеряннее. Ресницы вздрагивают, опускаются, поднимаются снова. Они не отпускают друг друга. Не двигаются.       И Флинт решается. Они ни за что бы не сделали так в любой другой день, в любой другой час, не будь вокруг чудесного персикового заката, не будь Джулс такой счастливой и такой уязвимой одновременно… И они просто притягивает её ближе. Обнимает. Одним резким движением, без слов, без объяснений — просто закрывает руками, прячет от ветра, от всего мира.       Джулс раздумывает всего секунду, вернее, просто прислушивается к ощущениям: всем телом чувствует, как бьётся чужое сердце, как пальцы вцепляются в свитер на её спине, будто боятся, что она исчезнет, а потом выдыхает, закрывает глаза и обнимает в ответ. Утыкается носом в тёплую шею, втягивает носом запах — что-то древесное, чуть горьковатое, такое родное, будто она вдыхала его всю жизнь, просто забыла.       Закат темнеет на глазах, перетекая из розового в густо-лиловый, и ветер стихает ненадолго, будто даже он не хочет рушить хрупкий момент близости. Джулс всё ещё стоит в кольце чужих рук, щекой прижавшись к плечу, и чувствует, как медленно, но верно тело Флинт начинает каменеть. Сначала пальцы, которые ещё минуту назад так надёжно держали её за талию, замирают, будто забыв, что им положено делать. Потом плечи — те, что служили такой уютной опорой, — становятся жёстче, словно Флинт вдруг вспомнили, что существует позвоночник и его нужно держать идеально прямо. А потом дыхание. Оно меняется, становится чаще, мельче, и Джулс ощущает, как их грудь поднимается и опускается уже совсем не так спокойно, как раньше.       — Флинт? — тихо зовёт она, не поднимая головы, потому что боится спугнуть — или потому что ей слишком хорошо вот так, уткнувшись носом им в шею.       — М-м? — голос звучит на полтона выше обычного, и это было бы смешно, если бы не было так трогательно.       — Ты задерживаешь дыхание.       — Нет, — быстро отвечает и выдыхает — слишком шумно, слишком демонстративно, чтобы этот выдох казался естественным. — Я дышу. Всё нормально.       Они неловко перебирает руками по спине Джулс, будто пытаясь найти место, куда их положить было бы удобно — или, наоборот, найти способ аккуратно, не обидев, отодвинуться. Ладони скользят от лопаток к талии, потом снова вверх, замирают на рёбрах, потом сползают куда-то к бокам, и Джулс чувствует эту растерянность каждой клеточкой.       «Боже, — думает она с неожиданной нежностью. — Они правда не знает, что делать с собственными руками».       — Ты как ёжик, — бормочет Джулс, наконец поднимая голову, и смотрит на Флинт из-под ресниц.       Флинт хмурится. Напряжённо так, забавно — как будто решает сложное уравнение, в котором неизвестных слишком много, а времени на ответ слишком мало.       — Почему ёжик?       — Потому что колешься, когда волнуешься.       — Я не волнуюсь, — протестует Флинт, но их уши краснеют. Самые кончики, не скрытые волосами, которые только что были обычного цвета, теперь горят нежно-розовым, и Джулс не может отвести взгляд, потому что это самое милое, что она видела в своей жизни.       — А что тогда? — спрашивает она, позволяя себе чуть-чуть улыбнуться. Не насмешливо — ласково, нежно.       Флинт открывает рот, закрывает. Пальцы наконец замирают у Джулс на пояснице, и они не убирает руки, но теперь держит её так, будто она стеклянная — бережно, осторожно, боясь надавить.       — Просто… — Флинт сглатывает, и горло чуть заметно дёргается. — Я не…       Они замолкает. Смотрит куда-то мимо Джулс — в закатное небо, в огни внизу, куда угодно, только не в глаза, но и не отстраняется. Тишина затягивается, окутывая их плотным, почти осязаемым облаком. Слишком неловко...       — Ты сказали, что хочешь что-то особенное показать, — приходит на выручку Джулс, пытаясь отвлечь их, хотя её собственный голос дрожит от предвкушения, и она ничего не может с собой поделать. — Это оно?       Флинт медлит. Пальцы, обхватывающие талию Джулс, снова ощутимо напрягаются, а потом резко расслабляются — словно они принимает какое-то важное, возможно, самое важное в своей жизни решение.       — Почти, — уклончиво отвечает Норт, и в одном этом слове столько недосказанного, что повисло между ними в прохладном вечернем воздухе, столько тяжёлого и хрупкого одновременно. Джулс молчит: не хочет подгонять или торопить, или требовать ответа прямо сейчас, вместо этого она просто наблюдает за сменой выражений на лице Флинт — от глубокого отчаяния до твёрдой решимости, будто они борется с чем-то внутри себя, проигрывает, сдаётся и снова собирает волю в кулак, — и ждёт, тихо наслаждаясь теплом ладоней на своей пояснице.       Флинт держит паузу долго, и вновь поднявшийся шаловливый ветер играет с их растрепавшимися тёмными волосами, бросает пряди в лицо. Джулс осторожно тянется к ним, заправляя за уши, просто потому, что может это сделать. Ну, и ещё потому, что ей снова хочется полюбоваться на покрытые румянцем кончики ушей, и она едва сдерживает довольный смешок, замечая, что нежная краска перебралась уже и на мочки. Тело Флинт гораздо красноречивее признавалось в чувствах, чем они делали это вербально, но запас терпения Джулс был поистине колоссальным, так что нет ничего страшного в том, чтобы дождаться тех самых слов, о которых Томпсон уже догадалась, но очень хотела услышать. Наконец Флинт выдыхает. Долго, медленно. И ладони, которые ещё мгновение назад так бережно держали её, начинают размыкаться. Не резко, не грубо — скорее с сожалением, точно отпускают на волю что-то очень дорогое. Сначала одна рука скользит с талии вниз, безвольно падает вдоль тела. Потом вторая — замирает на мгновение у бедра Джулс, будто не в силах расстаться, и всё же отрывается.       Тепло уходит.       И сразу становится зябко.       Флинт делает шаг назад. Потом — второй. Третий. Каждый из них словно отрезает невидимую нить, которая только что связывала их в одно целое. Джулс смотрит, как Флинт поднимает руку, самостоятельно поправляет снова выбившуюся из пучка прядь, как делала она совсем недавно, — жест выглядит нервным, почти защитным, — и разворачивается. Спина у них прямая, плечи расправлены, но в том, как они идёт к краю крыши, чувствуется напряжение. Будто каждый шаг даётся через силу. Будто они боится, что снова потеряет обретённую храбрость.       — Постой… — начинает Джулс, но Флинт уже у самого бортика.       Они не оглядывается. Только на мгновение замирает, вцепившись пальцами в шершавый бетон, и делает вдох — глубокий, резкий, как перед прыжком в воду. А потом, легко подтянувшись на руках, усаживается на парапет, перебрасывая через него длинные ноги в чёрных обтягивающих брюках, и только тогда бросает через плечо лёгкую, почти вызывающую улыбку, и хлопает ладонью по месту рядом с собой.       — Иди ко мне, — зовёт Флинт, и в голосе нет и тени сомнения, только привычная для них уверенность. — Не бойся, я буду держать.       Джулс несмело делает шаг к ним, затем второй. Под ногами хрустит мелкий гравий, попавший под подошву. Она старается не смотреть вниз, когда подходит достаточно близко, туда, где далеко-далеко темнеют кроны деревьев и игрушечные крыши машин, но краем глаза всё равно видит — и внутри всё обрывается.       — Флинт, это высоко, — выдыхает она, застывая на месте.       — Я знаю, — Норт протягивает ей руку ладонью вверх. — Поэтому я и обещаю: если что — удержу. Ну, или вместе упадём, — и тихо смеётся.       — Да уж, чудесная перспектива, — беззлобно ворчит Джулс, но всё-таки залезает следом, совсем не так изящно, как Флинт, но по крайней мере она вообще на это решилась. Всё потому, что на неё так смотрят эти чарующие глаза — спокойные, уверенные, без капли бравады, в них только тёплая, чуть озорная нежность. Она опускается рядом, чувствуя, как пальцы тут же обхватывают её талию, крепко, надёжно, притягивая так, что их бёдра соприкасаются.       — Вот так, — шепчет Флинт довольно, почти касаясь носом её щеки. — Бояться нечего, видишь?       — Я и не боялась, — лихо врёт Джулс, но её рука сама находит вторую руку Флинт и вцепляется мёртвой хваткой. Они лишь улыбается, ничего больше не говоря.       Здесь они совершенно одни. Только Флинт, Джулс и бескрайнее небо, что уже почти потушило в себе закат и теперь медленно зажигало звёзды, одну за другой, словно кто-то рисовал их кистью на холсте. Ветер усиливается: треплет волосы, окончательно разворошив и собранные волосы Флинт, и распущенные локоны Джулс; он забирается под тонкую вязаную ткань свитера, заставляя ёжиться, но тепло от бедра Флинт, прижавшегося к её, и ладони, надёжно сомкнутой на талии, перекрывает любую прохладу.       — Смотри, — тихо говорит Флинт, лёгким кивком указывая направление. — Смотри туда.              Джулс поднимает глаза.       И видит необъятное полотно темнеющего неба — глубокое, бархатное, ещё хранящее на западе тонкую лиловую полоску, последний отголосок ушедшего дня. Но Флинт ведёт её взгляд дальше, чуть ниже, туда, где горизонт не падает резко вниз, а плавно перетекает в море крыш. Они расходятся во все стороны, словно окаменевшие волны — черепичные, шиферные, плоские, изрезанные вентиляционными трубами и водостоками, и в этом хаосе есть своя, особая, не каждому понятная гармония. Крыши похожи на причудливый лес, растущий из сумерек. Где-то внизу зажигаются первые окна — жёлтые квадратики, тёплые, манящие, каждый — чья-то отдельная жизнь, чья-то история, которую никогда не узнать. Между домами петляют ленты улочек, и по ним ползут крошечные, как муравьи, автомобили с включёнными фарами. А ещё дальше, на самом краю видимости, темнеет полоска парка, и над ней, совсем уже призрачный, тает тонкий серп луны.       — Ух ты… — выдыхает Джулс, и этот выдох получается таким потерянным, таким детским, что Флинт рядом негромко смеётся.       — Нравится?       — Я не знала, что здесь так… — она запинается, подбирая слово, — …масштабно.       Флинт понимающе кивает и в их тёмных глазах загорается что-то тёплое, удовлетворённое.       — Я часто здесь бываю, — признаётся таким тоном, будто делится секретом. — Когда всё наваливается… Иногда голова буквально раскалывается от мыслей, и только здесь они замолкают.       Джулс смотрит на их профиль — чёткий, острый на фоне бледнеющего неба, и с неожиданной остротой понимает: Флинт тоже бывает одиноко. Они тоже устаёт. У них тоже бывают дни, когда хочется сбежать от всех и спрятаться. И то, что они привели её сюда, в своё личное, сокровенное место, — это больше, чем просто приглашение полюбоваться закатом.       — Спасибо, — тихо говорит она.       — За что? — Норт поворачивает голову, и теперь их лица близко-близко.       — За то, что показали, — Джулс обводит рукой горизонт, до сих пор не отпуская при этом другой руки Флинт. — Это правда… нечто особенное.       Они улыбается немного смущённо, и несмело признаётся:       — Давно надо было, но сомнения грызли, что тебе будет неинтересно.       — Серьёзно?       — Ну… — Флинт пожимает плечом, отчего их куртка немножко скрипит. — Ты ведь… врач. Работаешь по двенадцать часов, часто берёшь ночные смены. — Очень хочется спросить, давно ли они следит за её графиком, но она боится спугнуть откровение. — Мне казалось, ты скажешь, что это пустая трата времени — сидеть на холодной крыше и смотреть на закат.       Томпсон несколько секунд молчит, переваривая услышанное. Потом медленно качает головой.       — Знаешь, — говорит она, и голос у неё становится очень мягким, — иногда вот так потратить время — это самое правильное, самое лучшее решение.       Флинт смотрит на неё долго, пристально. Тот самый взгляд — изучающий, чуть растерянный, словно они пытается считать что-то в глубине её глаз. Челюсти напряжены, губы сжаты — Джулс почти видит, как внутри них идёт борьба: выдать себя настоящих или снова спрятаться за привычной маской. Она отворачивается, чтобы не давить, делая вид, что рассматривает огни внизу, но краем глаза ловит брошенный на неё косой взгляд.       — Здесь я часто думаю о тебе, — неожиданно выдыхает они очень тихо, почти шёпотом.       Щёки у Джулс начинают теплеть, наливаясь застенчивостью, но она всё равно не двигается, только переспрашивает удивлённо:       — Обо мне?       — Да. — Флинт тоже глядит не на неё, а куда-то вдаль, на тёмную полоску горизонта. — Много мыслей было о том, понравилось бы тебе здесь или нет. О том, что бы ты сказала. Как бы улыбнулась…       — Флинт…       — Нет, подожди, — перебивает, но голос у них не резкий — просящий. — Мне нужно сказать тебе всё.       Кивнув, Джулс послушно замолкает, и в качестве жеста поддержки она сжимает руку Флинт, чувствуя, как их пальцы стискивают её в ответ, крепко, почти до боли. Снова наступает тишина, но уже не та, что была раньше — спокойная, уютная. Другая. Натянутая, как струна, которая вот-вот лопнет.       Проходят несколько секунд. Три. Пять. Десять.       А потом Флинт нервно смеётся, уронив голову на плечо Джулс:       — Чёрт, а я ведь репетировали текст… Всё из головы вылетело. — И Томпсон тоже хихикает, прижимаясь щекой к их макушке. Напряжение понемногу отпускает, не полностью, но становится легче, менее осязаемо.       — Текст? — она гладит пальцами тыльную сторону ладони Флинт, которую до сих пор не выпустила. — Не шутишь? Ты что, речь готовили?       — Не речь, — бормочет в её свитер, из-за чего слова звучат приглушённо. — Просто… хотелось, чтобы прозвучало правильно, как надо. Чтобы ты поняла…       — Поняла что?       Флинт отвечает не сразу, как будто собирает рассыпавшиеся слова, будто разрешает себе не торопиться.       — В общем, — наконец говорит, поднимая голову, но всё ещё не глядя на Джулс, — когда мы встретились… у нас всё сразу не заладилось, потому что я заранее приняли это решение — держаться от тебя подальше. Даже несмотря на то, что у меня натурально ёкнуло сердце, когда ты вышла навстречу. Мне пришлось сказать, что ты не в моём вкусе, и я до сих пор не знаю, кого я пытались в этом убедить — тебя или себя, — Флинт переводит дух, делая несколько глубоких вдохов, пока Джулс улыбается краешком рта, потому что воспоминания оказались удивительно сладкими. — Как было бы проще, если бы ты и правда оказалась высокомерной выскочкой, если бы ты соответствовала тому образу, что сложился у меня в голове ещё до того, как мы увиделись… Но с каждой новой встречей мне всё сложнее было убеждать себя, спорить с собой, потому что всё во мне к тебе тянулось, Джулс…       Флинт наконец поворачивается к ней лицом, скользит взглядом по бровям, по крошечным веснушкам на носу и щеках, по губам, и останавливается где-то на уровне подбородка.       — Несмотря на все мои дурацкие предрассудки. Несмотря на то, что я твердили себе, что это просто так, ничего серьёзного. Целый год я смотрели на тебя, и каждый раз мне хотелось то подойти и сказать всё, то убежать на край света, только чтобы не видеть, как ты на меня смотришь. Было страшно, что ты догадаешься. И ещё страшнее, что ты не догадаешься никогда. И хотя я старались, в какой-то момент сопротивляться этому стало уже невозможно, потому что каждая фраза, что должна была звучать язвительно, выходила слишком нежной. Врать себе больше не получалось, и тебя обманывать не хотелось тоже… — Пальцы снова сжали ладонь Джулс почти до хруста, будто Флинт боялись, что она сбежит, если они отпустит. — Поэтому пришлось попытаться стать друзьями для начала.       — Пришлось? — ухмыляется Джулс.       Флинт только отмахивается от её подначки:       — Не цепляйся к словам. Короче, — выдыхает снова, и голос у них вдруг становится ровным, спокойным, будто они наконец перестали бороться с собой. — Ты мне нравишься, Джулс. Очень нравишься.       Они замолкает на секунду, и их тонкие пальчики в её руке нервно подрагивают, но всё равно с присущим им упрямством они продолжает свою тихую исповедь:       — Мне нравится, как ты смеёшься. У тебя тогда ямочка на левой щеке появляется, такая милая… Нравится, как заправляешь волосы за ухо, когда волнуешься. Как морщишь нос, когда пытаешься разобрать почерк другого врача в карте пациента. Мне нравится, когда ты позволяешь мне касаться тебя, потому что тогда я смею надеяться на то… — Флинт всё-таки запинается, и опускает ресницы, пряча взгляд. Но тронутые смущённой краской скулы не спрячешь так просто. — И если у нас получилось подружиться, может быть, получится и… — Снова пауза. — Чёрт, перед зеркалом было гораздо легче.       — Флинт… — беспомощно шепчет Джулс, и голос у неё совсем слабый.       — Я не жду, что ты ответишь прямо сейчас, — торопливо добавляет, словно боясь, что сказали слишком много. — Для тебя это, наверное, неожиданно, и ты, может, вообще не… Просто знай. Потому что молчать и носить это в себе я больше не могу.       Джулс смотрит на их дрожащие ресницы, ощущает напряжение в руках, чувствует, что сцепленные ладони у них обоих влажные от волнения, и ей хочется заплакать от того огромного, переполняющего сердце чувства, которое никак не может вместиться хоть в какие-то обозримые рамки. Значит, Флинт мучились своей любовью всё это время, но не замечали брошенных исподтишка взглядов синих глаз, не видели, как она вздрагивает от каждого невинного касания? Они оба так заигрались в противников, что никто не сложил два и два и не увидел картинку целиком.       Она смотрит на их острый подбородок, на тёмные пряди, которые ветер снова бросил на лицо, — и думает о том, как долго ждала этого момента. Как убеждала себя, что дружба — это уже достаточно, что не нужно рисковать, что Флинт не из тех, кто отвечает взаимностью. Как запрещала себе думать о них перед сном, а потом всё равно лежала и перебирала в памяти каждую случайную улыбку.       Сердце стучит так громко, что Джулс едва улавливает окружающие звуки.       — Флинт, — выдыхает она, и её голос ломается где-то посередине, становясь хриплым, неузнаваемым.       Норт вздрагивает. Поднимает взгляд — осторожно, испуганно, и в их глазах плещется такая открытая, уязвимая и незащищённая надежда, что у Джулс перехватывает спазмом горло.       — Ты… — Джулс облизывает пересохшие губы, и движение это получается слишком медленным, слишком заметным. Она видит, как взгляд Флинт падает на её губы, и замирает там на долю секунды, прежде чем снова взметнуться к глазам. — Ты ведь всерьёз? Это не шутка?       — Кто же шутит такими вещами? — почти шёпотом отвечает, но она всё равно слышит.       Больше терпеть нет ни сил, ни желания. Они по-прежнему так близко, что достаточно лишь чуть-чуть наклониться… Флинт, не отводя глаз, тоже тянется навстречу. Медленно. Неуверенно. Впервые за всё время их знакомства они выглядит так, словно не знает, имеет ли право на то, что собирается сделать. Длинные ресницы трепещут, отбрасывая тени на острые скулы, дыхание слишком частое, слишком глубокое.       Джулс так и не поняла, кто дотронулся первым, но в следующее мгновение их губы касаются её губ — робко, почти невесомо, и это звучит как вопрос, на который боятся услышать ответ. Прикосновение мягкое, тёплое, непередаваемо сладкое, такое долгожданное… И мучительно короткое, продлившееся не дольше секунды, пусть в этом мгновении и уместилась целая вечность — все пропущенные взгляды, все несказанные слова, все бессонные ночи, когда они думали друг о друге, не смея признаться даже себе.       Они отстраняется, но совсем недалеко, так, что дыхание становится общим, одним на двоих. Ветер всё так же треплет волосы. Внизу, где-то очень далеко, всё так же шумит город. А здесь, на этой ржавой, забытой богом крыше, время будто останавливается. Джулс смотрит на Флинт — на вечно уверенных, вечно насмешливых Флинт, которые сейчас выглядит такими растерянными и беззащитными, — и внутри неё что-то щёлкает, встаёт на место.       Губы горят. Джулс касается их кончиками пальцев, и улыбается такой безумной, ошалелой улыбкой, что у Флинт сбивается едва выровнявшееся дыхание. Но спустя несколько секунд улыбка с лица сползает, уступая место озадаченному, чуть испуганному выражению.       — Флинт, — голос её звучит непривычно, слишком тонко. — Я… кажется, у меня кружится голова.       Это не совсем ложь. И не совсем правда. Голова действительно кружится — от поцелуя, от неожиданности, от того, как быстро всё произошло. Но Джулс вдруг осознаёт, что сидеть на краю старой крыши с бешено колотящимся сердцем и дрожащими ногами — не самая лучшая идея. Градус эмоций зашкаливает настолько, что реальность начинает расплываться, и ей на секунду кажется, что если сейчас ветер подует сильнее, её просто сдует вниз, в эту тёмную бездну.       — Кружится? — Флинт мгновенно меняется в лице: счастливая расслабленность сменяется тревогой, и их пальцы, лежащие на талии Джулс, крепче сжимаются. — Ты в порядке? Давай обратно.       — Да, — выдыхает Джулс, и в интонации проскальзывает жалобная нотка, которая обычно ей совершенно не свойственна, но сейчас она позволяет себе быть слабой, потому что Флинт рядом. — Да, давай слезем.       Норт не задаёт лишних вопросов, просто осторожно отпускает её талию, продолжая сжимать ладонь — крепко, надёжно.       — Держись за меня, — говорит тихо, но с такой командной ноткой, что Джулс невольно улыбается. — И не смотри вниз.       — Спасибо, что напомнили, — бормочет она, зажмуриваясь и послушно цепляясь за их плечо.       Флинт спускается первыми — легко, почти бесшумно, как будто высота для них ничего не значит, просто разворачивается и аккуратно спрыгивает, не отпуская девушку. Оказавшись на твёрдой поверхности крыши, они тут же протягивает ей и вторую руку:       — Не бойся. Я поймаю.       Джулс открывает глаза и, не удержавшись, мельком смотрит вниз. Даже понимая, что до бетона всего полметра, а рядом есть твёрдая опора, у неё всё равно сжимается сердце. Хорошо, что Флинт смотрит на неё так спокойно и уверенно, заставляя страх отступить, а то она и не пошевелилась бы. Девушка кое-как отползает от края, свешивает ноги на другую сторону и, почти не думая, падает в надёжные руки, подхватившие её под мышки, и сразу скользнувшие на талию, придерживая, пока она не встаёт устойчиво.       — Всё, — выдыхает облегчённо, не отпуская её, прижимая к себе чуть крепче, чем требуется для простой поддержки. — Молодец. Ты в порядке?       Джулс утыкается носом в их плечо, вдыхая запах — такой знакомый, такой родной.       — Да, — бубнит она в кожаную куртку. — Уже лучше. Просто… голова пошла кругом от всего этого.       Флинт тихо смеётся, и Джулс чувствует мягкую вибрацию грудной клетки.       — От поцелуя?       Томпсон притворно задумывается, постукивая пальцем по губам. Ощутив твёрдую почву под ногами, она снова пришла в хорошее настроение.       — Знаешь, я, кажется, не распробовала за один раз… — она наигранно хмурится, но уголки губ предательски ползут вверх, выдавая с головой. — Это была слишком короткая дегустация.       На лице Флинт, инстинктивно прижавших девушку к себе поближе, мелькает что-то нечитаемое — короткая вспышка удивления, за ней растерянность, а потом в тёмных глазах разгорается опасный огонёк, и это приводит Джулс в совершенный восторг.       — Вот как? — спрашивает они низким, чуть хриплым голосом, куда ниже обычного, и от этого по спине бегут острые мурашки, взрезающие кожу.       — Ну да, — она смело встречает их дикий взгляд, отвечает вызовом. Отступать некуда, да и не хочется. Главное, напустить на себя побольше бравады. В конце концов, теперь ведь уже можно закончить эту затянувшуюся прелюдию, заставляющую их ходить на цыпочках около друг друга, и позволить себе чуть больше. — Один короткий поцелуй почти не дал информации. Думаю, нужна дополнительная проверка.       — Дополнительная проверка, говоришь? — Флинт склоняет голову набок, и на их губах расцветает медленная, хищная улыбка, от которой у Джулс внутренности закручиваются в тугой жгут. Так улыбаются перед тем, как сделать решительный шаг. — Что ж, полагаю, я могу это устроить.       Щёки горят, будто к ним прижали раскалённые угли, но это, должно быть, самое лучшее чувство на свете, оно пьянит, оно сводит с ума, и Джулс никогда не была счастливее. Она чуть скользит ладонями выше, пробегается по плечам Флинт, а потом обвивает руками их шею и тянется ближе, настолько, что их разделяет всего пара сантиметров. Флинт выдыхает ей прямо в губы — тёплый, неровный воздух, и Джулс успевает заметить, как в их глазах что-то переключается. Словно последний предохранитель снят. Словно всё это время они ждали только разрешения — или провокации.       — Джулс…       Их пальцы, до этого спокойно лежавшие на талии, резко смыкаются, стискивают ткань свитера, и притягивают её вплотную — никакой возможности вздохнуть, никакого расстояния между ними. Флинт двигается так стремительно, что она не успевает моргнуть: в следующее мгновение одна их рука скользит ей на затылок, пальцами запутываясь в волосах, а губы накрывают её губы — уже не робко и не вопросительно.       Этот поцелуй вообще не имеет ничего общего с первым.       Он жадный. Глубокий. Настойчивый до дрожи в коленях.       Флинт целует так, словно всю жизнь ждали этого момента, с каким-то отчаянным, почти болезненным напором, будто Джулс может исчезнуть, раствориться в воздухе в любой момент, и нужно успеть коснуться, потрогать, приласкать… Их губы тёплые, чуть-чуть шершавые, и Томпсон чувствует каждое движение: как они слегка наклоняет голову, меняя угол, как их дыхание сбивается окончательно, становится хриплым и прерывистым, и грудь вжимается в её.       Она отвечает — не сразу, на секунду растерявшись от такой страсти, а потом с готовностью, с болезненным отчаянием, с жадностью; проводит пальцами по макушке Флинт, поглаживая волосы, такие мягкие и гладкие… Повинуясь секундному порыву, она тянет резинку, и волна чёрных волос каскадом спадает на спину и плечи, и ветер подхватывает их кончики, закручивая узелки. Флинт тихо вздыхает прямо ей в губы — от удовольствия, от облегчения, от того, как хорошо, как правильно, и сжимает её крепче, почти до боли, углубляя поцелуй. Горячий язык скользит по нижней губе Джулс, просит, требует большего, и она покорно приоткрывает рот, позволяя войти. Мир вокруг сужается до ощущений: запах Флинт — тёплый, такой пьянящий; их руки — одна на затылке, вторая на пояснице, прижимающие так, что они становятся единым целым; их губы — мягкие, настойчивые, знающие, куда вести.       Где-то далеко внизу сигналит машина, и ветер треплет края куртки Флинт, обнажая короткий чёрный топ и голый живот, забирается под свитер Джулс, но ей так жарко. Очень жарко. Она ощущает, как горит лицо, как пылают пальцы, шея и грудь, как внутри разливается что-то огромное, обжигающее, похожее на вулканическую лаву.       Флинт отрывается от её губ, но недалеко, лишь на миллиметр, только чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкасаются, тёмные пряди падают на лицо, путаясь со светлыми, и Джулс видит их глаза — блестящие, влажные, с расширенными до предела зрачками. Они смотрит так, словно только что совершили что-то немыслимое — и ни секунды не жалеет об этом.       — Теперь распробовала? — их голос хрипит, срывается, но в нём слышится тень прежней игривости.       Джулс облизывает губы, чтобы разложить на составляющие вкус, оставшийся на них: мята, что-то сладкое и нечто неуловимое, принадлежащее самим Флинт, что-то такое близкое, что аж слёзы жгут уголки глаз.       — Почти, — шепчет она с самой вызывающей улыбкой, на которую сейчас способна, отклоняясь назад, чтобы заглянуть им в лицо. — Но, кажется, нужно провести ещё пару тестов, чтобы, ну, знаешь, закрепить результаты эксперимента.       Флинт шумно выдыхает, издаёт неясный звук — смесь смеха и стона — и качает головой, но в их взгляде столько обожания, что её накрывает волной этой тщательно сдерживаемой прежде, и выпущенной на волю теперь нежности, а потом снова наклоняется к её лицу. Неспешно, замирая перед самым прикосновением, когда губы уже почти встретились, играя, дразня. Джулс терпит, сколько может, но в конце концов выдержка даёт сбой, лопаясь, как мыльный пузырь, и она сама захватывает мягкие губы в плен.       Третий поцелуй тягучий, неторопливый, лишённый поспешности первых двух. Теперь можно не суетиться, можно сосредоточиться на ощущениях: почувствовать маленькую ранку на нижней губе Флинт (интересно, это от привычки нервно кусать губы?), пробежаться языком по кромке зубов, скользнуть дальше, изучая, пробуя. Ладони гладят её спину, разгоняя по телу тепло до самых кончиков пальцев, хотя на крыше уже царствует ночная прохлада. Но никто не мёрзнет, ведь достаточно просто прижаться поближе, пальцами скользнув под куртку Флинт, устраивая их на обнажённой горячей коже поясницы. Джулс без зазрения совести почти повисает на них, чувствуя надёжную поддержку, и это так приятно — просто позволить другому человеку вот так держать тебя.       — У тебя ведь завтра выходной? — шепчет Флинт, не открывая глаз, едва поцелуй прервался.       — Угу-м, — согласно мычит она, почти потеряв способность говорить от этих чувств.       — Тогда вечером — ужин. В семь.       — Это свидание? — Джулс, конечно, знает ответ, но хочет услышать подтверждение ещё раз.       — Да, если ты согласна.       Она просто целует их снова. А потом снова. И снова. И, наверное, не сможет остановиться, пока небо не посветлеет на востоке. Впрочем, вряд ли Флинт имеет что-то против.