Ласковый — это хорошо

Тёплые, чуть шершавые от постоянного ветра губы Данилы снова касаются прохладной щеки Руслана, оставляя невесомый, почти неловкий поцелуй на коже. Тушенцов в который раз заливается краской, опуская взгляд куда-то вниз, на вытертые джинсы и собственные пальцы, нервно теребящие край лонгслива. Они сидят на расшатанной скамейке в пустом, забытом всеми богами парке уже почти полчаса, и за всё это время Даня, кажется, нацеловал дыру на щеке темноволосого — сначала в одну точку, потом чуть ниже, потом снова в ту же, отчего кожа уже стала горячей. Тушенцов умудрился пару дней назад в переписке мимоходом заикнуться, почти случайно, что ему нравится, когда Даня ласковый. Просто написал: «я люблю, когда ты помягче», и сам испугался собственной смелости, ведь с того самого момента Кашин, обычно грубоватый и резкий, стал таким невыносимо тактильным, что Руслан сначала даже испугался — не шутка ли это? Не проверяет ли его рыжий? Но нет. Даня просто взял и перестроился, будто по-другому себя никогда и не вёл. Из собственных сбивчивых мыслей Руслана выводит очередное мягкое касание — тёплые губы снова замирают на скуле, а затем медленно смещаются к уголку губ. Темноволосый уже хочет в прямом смысле сбежать, сорваться с места и бежать, только чтобы не показывать всё своё смущение, которое выдаёт его с головой: и покрасневшие уши, и подрагивающие пальцы, и этот глупый писк, который вот-вот вырвется из горла. — Ну Даня... — выдавливает он, голос звучит почти шёпотом, а слова еле различимы. — Мм? Чужие губы на щеке замирают на секунду, а потом целуют ещё мягче и уже приторно сладко — так, что у Тушенцова подкашивается что-то внутри. Руслан отворачивает голову чуть в сторону, пытаясь хоть немного скрыть румянец, который уже пятнами покрыл всё лицо, шею и даже ключицы. — Хватит, — одними губами, почти неслышно произносит темноволосый, пальцами сильнее теребя край своего чёрного лонгслива. Он чувствует, как предательски горит кожа под каждым поцелуем. Но Даня правда не слышит, а потому лениво переспрашивает: — Чего? Руслан краснеет ещё сильнее, поджимая губы в тонкую линию. Кашин как будто специально издевается над ним. С этим своим дурацким прищуром и лёгкой улыбкой, от которой у Тушенцова сердце ухает в пятки. — Пойдём, говорю, — он встаёт резко, особо не дожидаясь рыжего, и быстро направляется в сторону выхода из парка, вжав голову в плечи и пряча пылающее лицо за прядями тёмных волос. Данила догоняет его быстро — пара широких шагов, и он уже рядом. Берёт за руку осторожно, будто боится сломать, и большим пальцем очерчивает костяшки, гладит каждый шрам, каждую царапинку. Они ещё вчера договорились, что сегодня ночёвку у Кашина устроят, но Тушенцов уже сильно сомневается, лихорадочно придумывая, под каким предлогом уйти домой, чтобы своё позорное смущение пережить одному: в ванной, под тёплым душем, или под тяжёлым одеялом - неважно. Где угодно, но только не перед Даней. — Дань, я... — он не договаривает, поднимает глаза, встречается взглядом с голубыми — чистыми, как весеннее небо — и замолкает, не в силах выдавить ни звука. Даня смотрит на него сейчас с такой любовью и трепетом, что слова застревают комом в горле, и Руслан чувствует, как этот ком разрастается, мешает дышать. Он впервые видит Кашина таким. Таким мягким, таким спокойным, таким нежным — и это пугает больше, чем если бы Даня сейчас с кем-то полез в драку. — Русь, ты чего? — тихий и правда не понимающий голос снова отрезвляет. В голубых глазах — искреннее беспокойство, и Руслану становится стыдно за свою панику. — Я замёрз, — врёт он, хотя в конце сентября ещё довольно тепло. — Пойдём скорее. Он тёплую ладонь Дани сжимает сильнее и чуть ускоряет шаг, чтобы поскорее оказаться в уютной, уже наизусть выученной комнате, где пахнет табаком и одеколоном Даньки, где можно выдохнуть. Знакомая квартира встречает их запахом домашней еды и теплом. Тётя Света — мама Дани — выглядывает из кухни, вытирая руки о полотенце, и сразу улыбается, ярко и по-доброму. Она давно уже знает об отношениях парней — застукала их однажды целующимися в прихожей — и поэтому Руслана как родного любит. Тушенцов в ответ улыбается краешками губ и здоровается вежливо, чуть наклоняя голову. — Ужин почти готов, пять минут буквально, — её голос звучит звонко и по-домашнему тепло. — Мы скоро подойдём тогда, — бросает Даня и уже тянет темноволосого дальше. Данила утягивает Руслана вглубь квартиры, к своей комнате, и только дверь за ними прикрывается, как он сразу находит губы чужие, целуя медленно и аккуратно, будто Руслан был какой-то хрупкой драгоценностью, которую можно разбить неосторожным движением. Одной рукой он мягко сжимает тёмные волосы на затылке, другой притягивает Тушенцова ближе к себе — за тонкую талию, нетипичную для парней, почти девичью. Тушенцов теряется сначала — на секунды две — а потом расслабляется в руках любимых, будто лёд тает. Они уже не в парке, где их могут увидеть чужие люди, осудить, криво усмехнуться. Дверь закрыта, и тётя Света точно не пойдёт сюда — ведь понимает всё, и не лезет. Руслан переживал раньше, даже когда женщине известно уже всё было. Кашин только и успевал его успокаивать: «дверь закрыта», «мама занята сейчас», «никто не войдёт». И сейчас наконец-то Руслан позволил себе выдохнуть. Темноволосый опускает руки на широкие плечи Дани и тихо мычит, когда рыжий немного оттягивает его нижнюю губу в том месте, где пирсинг ещё не до конца зажил. Кольцо дёргается, причиняя ноющую боль, и Руслан морщится. — Больно? — рыжий с беспокойством спрашивает, заглядывая в глаза сверху вниз. — Неприятно просто, — Руслан смотрит куда угодно, только не в ответ: на бледные веснушки на его переносице, на губы, припухшие от поцелуев, на свои руки, которые машинально разглаживают красную олимпийку на плечах. Даня хмыкает тихо от такой реакции — прямая, довольная усмешка — а потом обнимает крепко, но всё же осторожно, прижимая к себе так, что Руслан утыкается носом в его шею и чувствует уже родной запах. Руслан хочет сказать, что ему непривычно от такого Кашина, что ведёт он себя слишком не так, как раньше — не подкалывает грубыми шутками, не язвит — что пугает это Тушенцова. Но его по голове ласково треплют, как котёнка — медленно, успокаивающе — а после с тихим «идём кушать» утягивают на кухню. Время перевалило уже за полночь. Руслан только что вышел из душа, одетый в футболку и шорты Дани, которые висели на нём в силу большого размера — футболка сползала с плеча, шорты пришлось затянуть максимально. Кашин зацепился взглядом за чистую кожу его лица, на которой не было привычного макияжа: плотного тона, скрывающего синяки под глазами, и чёрной подводки, обрамляющей глаза, делающей их выразительнее некуда. Сейчас Руслан выглядел мягче и как будто беззащитнее. От Тушенцова пахло чем-то клубничным — средство для умывания или мицеллярная вода, Данила особо не разбирался, но запах ему нравился до головокружения. — Ты красивый, — слова вырвались сами, слишком естественно, без привычной Кашину бравады. Руслан сел на край кровати, сбоку от Дани, и только кивнул робко в ответ, кусая влажные после умывания губы. Рыжий сидел так ещё несколько секунд, рассматривая капли на его ключицах, пока не притянул наконец темноволосого к себе, укладывая на кровати и заключая в объятия. Тесно и надёжно, так, что не выбраться. Тушенцов заёрзал сначала — то ли пытаясь вырваться из железной хватки, то ли просто улечься удобнее, — но потом успокоился, устраивая голову на крупном плече Дани и утыкаясь носом в тёплую ямку на шее. Сердце рыжего билось ровно и глухо, как метроном. — Дань... — он позвал тихо-тихо, почти не разжимая губ, готовясь поднять серьёзную, по своему мнению, тему. Кашин мягко проводит рукой по тёмным волосам, запуская пальцы в ещё влажные пряди, перебирает их, расчёсывает. — Ты какой-то беспокойный, Русь, — выдыхает Данила и попадает точно в цель. — Весь вечер дёрганый. Что случилось? — Да, я поговорить хотел... Тишина повисает буквально на несколько секунд. Тикают часы на стене в коридоре, где-то вдалеке, за окном, проезжает машина. Руслан чувствует, как тяжелеет воздух, и собирается с силами. — Помнишь, я сказал, что мне нравится, когда ты ласковый... — он замолкает чуть-чуть, стараясь унять снова подступающий к горлу ком. — Наверное, я ошибся. Он произносит это и снова пугается собственных слов. В голове уже выстраиваются сценарии: Даня обидится, или замкнётся, или вообще пошлёт его: «сначала в себе разберись, а потом ко мне лезь»; хотя Руслану рыжий так никогда не говорил, парень себе это сам придумал. — Русь, — его перебивают. Не грубо — спокойно, ровно, но так, что приходится замолчать и слушать. — Не знаю, поверишь ты или нет, но я бы и раньше себя так вёл, если бы знал, что тебе такое больше нравится, чем грубость. Ты просто молчал, а я думал, что ты меня вот за всё это типа любишь — за то, какой я гоповатый такой. Фраза сформулирована немного странно, сбивчиво, и голос Кашина под конец стал тише и даже чуть-чуть неувереннее — будто Даня подумал, что говорит что-то лишнее, слишком откровенное, слишком настоящее. Но Руслан всё понял: каждое слово, каждый звук и паузу. Поэтому приподнялся на локте, посмотрел в голубые глаза немного сверху вниз и с какой-то отчаянной надеждой в голосе спросил: — Ты серьёзно? Кашин кивает в ответ, не отводя взгляда, а потом расплывается в немного глупой детской улыбке — до ушей, с морщинками у глаз. Тушенцов опускается обратно, прижимаясь сильнее к горячему телу, и чувствует, как напряжение уходит, освобождая каждую клеточку. — Тогда всё нормально... — тихо заключает он, чуть кусая губу, чтобы сдержать предательскую улыбку. — Тогда ничего не меняй. Ласковый — это хорошо. Я просто... испугался, что ты притворяешься. Ситуация вышла глупой, неловкой, абсолютно нелепой, но при этом забавной. Будь они смелее и умнее, давно бы уже поговорили на эту тему и не переживали бы. Первый смешок сорвался с губ Дани — тихий, грудной, с хрипотцой. Тушенцов всё-таки улыбнулся широко, ещё через пару секунд и сам хихикнул, а потом их смех — немного сдавленный, чтобы не разбудить маму Кашина в соседней комнате — разрезал полнейшую тишину в комнате. Руслан перекатывается на спину, ложась рядом с парнем, и прикрывает рот рукой, чтобы заглушить рвущиеся звуки. — Два придурка, честное слово, — тихо, почти шёпотом, говорит Даня, никак не успокаиваясь от абсурдности ситуации. — Я наконец могу спокойно его тискать, а он: «я ошибся». Тушенцов смотрит на него своими тёмными, почти чёрными глазами, которые сейчас чуть блестят от веселья, и несколько раз кивает энергично, как болванчик, подтверждая слова. Данила залипает опять, рассматривая красивые черты лица: острые скулы, пухлые губы, аккуратный нос. Темноволосый лежит рядом с ним, смеётся искренне, и это самый дорогой момент во всей жизни рыжего. Кашин уже успокоился первым, но улыбка всё ещё не сходила с его веснушчатого лица. Руслан замолкает на пару секунд, глупо улыбаясь, потом поворачивается на бок, придвигается к Дане практически вплотную, а после снова заливается глупым смехом, утыкаясь лицом куда-то в подушку. — Ну ты чего? — протягивает рыжий, словно по инерции тоже начиная хихикать. Руслан только мотает головой, не в силах ответить. Его плечи мелко трясутся, а щёки уже красные от смеха. Он приподнимается с подушки, делает глубокий вдох, вытирает выступившие слёзы тыльной стороной ладони и снова смотрит на Даню. — Я люблю тебя, — он говорит это с такой искренней счастливой улыбкой, что у Дани в груди что-то болезненно ёкает, а потом разливается теплом. — Я тебя тоже люблю, — он отвечает честно, тоже улыбаясь, и тянется, чтобы пригладить растрепавшиеся волосы. Руслан ложится обратно, всем телом прижимаясь к крепкому торсу Дани, и чувствует, как под щекой ровно бьётся чужое сердце — размеренно, сильно, надёжно. Его руки сами собой обнимают рыжего, пальцы сквозь футболку находят знакомый рельеф мышц на спине, запоминают каждый миллиметр, а потом он не выдерживает и губами мажет по шее — просто так, от переполняющей нежности, от той самой «приторной сладости», от которой несколько часов назад хотелось сбежать. Сейчас уже не хочется, сейчас хочется тонуть. Он чувствует в ответ руки на лопатках, которые накрывают их целиком, такие широкие и тяжелые. И короткий поцелуй в макушку — легкий, почти невесомый, но от него по позвоночнику пробегаются мурашки, а внутри разливается тепло, как от глотка горячего чая. Даня шумно выдыхает ему в волосы, потом чуть отстраняется, чтобы заглянуть в лицо, и улыбается глупой счастливой улыбкой, которую Руслан хотел бы запомнить на всю жизнь. Они долго лежали так, переплетясь ногами. Руслан водил пальцем по шву на футболке Дани, вырисовывая невидимые узоры, а рыжий гладил его по спине широкой ладонью — медленно, успокаивающе. Тишина была тёплой и не требовала заполнения. Но потом Даня тихо спросил: — А чего ты вообще испугался? Ну, что я ласковый стал. Думал, я прикалываюсь? Руслан помолчал, перекатывая язык во рту. — Думал, ты… не такой. Что тебе это в тягость, что ты делаешь через силу, а я навязываюсь. — Дурак, — без злости ответил Кашин и поцеловал его в висок. — Мне в кайф. Честно. Ты просто… ну, первый парень, с которым я вообще хочу быть мягким. С остальными я бы и не стал. Руслан поднял на него глаза — тёмные, блестящие даже в темноте. — С остальными? — Ну, с теми, кто был до тебя. Я ж не монахом жил, — Даня усмехнулся, но тут же добавил серьёзно, — Но такого не было, чтобы хотелось обнимать и целовать просто так, без секса. Ты первый. Тушенцов снова уткнулся ему в шею, пряча лицо. Слишком честно, слишком приятно. Он не умел принимать такое спокойно. — Спасибо, — прошептал он куда-то в чужую ключицу. — За что? — Что сказал. Даня только хмыкнул и сжал его крепче. Потом заговорили о глупостях. О том, как неделя прошла, о том, что Руслан хочет ещё один пирсинг сделать и прядь волос в розовый покрасить, о том, что тётя Света, оказывается, постоянно интересуется у сына: «А как там Руслан?», «Что ты ему на день рождения подаришь?», «Даня, ну своди его уже куда-нибудь, постоянно дома сидите». — Серьёзно? — Абсолютно. Она ещё говорит, что ты лучше всех моих бывших, даже девчонок. Тушенцов фыркнул и легонько стукнул его по груди. — Не сравнивай меня с девчонками. — А я и не сравниваю. Ты лучше. А потом были поцелуи. Долгие, медленные, с легкими укусами и тихими смешками между ними. Даня целовал трепетно, с такими чувствами, которых никто из них раньше не испытывал. Руслан немного дразнил, прикусывая чужую нижнюю губу, а потом отвечал мягко, утопая в приятных и правильных ощущениях. Кажется, за всеми этими нежностями прошёл час, а может и больше. Губы горели — саднили от трения, распухли и стали слишком чувствительными, но останавливаться не хотелось. — Ты так все мои губы сотрёшь, — прошептал Руслан, когда Кашин снова потянулся к нему. — Сотру — куплю новую гигиеничку, залечим, — серьёзно ответил рыжий и всё равно чмокнул в уголок рта. Тушенцов закатил глаза, но улыбнулся. Потом, наконец отлипнув друг от друга, они снова разговорились, и смех — тихий, почти беззвучный — опять разрывал тишину каждые несколько минут. То Руслан вспомнит что-то дурацкое, и они зажимают друг другу рты ладонями, чтобы не разбудить тётю Свету, то Даня выдаст что-то нелепое, и Тушенцов давится воздухом, пытаясь не захохотать в голос. — Тсс! — шипит Руслан, зажимая рот рыжему. — Маму свою разбудишь! — Сам первый начал! — шепчет Даня в его ладонь, и глаза у него смеются. Почти под утро они наконец затихают. Лежат, глядя в потолок, Руслан переплетает их пальцы и сжимает. — Дань. — Мм? — Мне правда хорошо с тобой. Кашин поворачивает голову, смотрит на него и вновь улыбается той самой улыбкой, от которой у темноволосого внутри всё переворачивается. — И мне с тобой хорошо. Спи, Русь. — Не хочу. — Тогда не спи, но лежи тихо. Руслан послушно замолкает. Снова пододвигается вплотную и утыкается носом в чужое плечо, чувствует размеренное дыхание Дани, тепло его рук на своей пояснице, запах домашнего шампуня и чего-то родного, неуловимого. Они больше не говорят, не целуются, не смеются. Просто лежат, дышат в унисон, но и этого оказывается достаточно. А за окном светает серым медленным рассветом. И оба думают, что наверное, так и выглядит счастье, но ещё долго не скажут об этом друг другу.