Странности

Семён не ответил сразу. Он смотрел на Анзора, а внутри него всё замерло — не от страха, нет. От узнавания. Этот грузин с идеальной улыбкой и безупречными манерами только что назвал вещь, которую Семён не решился бы произнести вслух даже перед собой. — Почему ты так думаешь? — спросил он нейтрально. — Потому что я видеть, — Анзор сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я видеть твою руку. Ты резать себя раньше, чем сейф закрыть. Ты… для чего? Для показать силу? Нет. Ты сделал для того, чтобы не видеть правду. — Это не имеет смысла, — Семён покачал головой. — Имеет. — Анзор говорил с лёгким акцентом, который в студии почти не замечали — там он старательно следил за речью, выверял каждое слово. Но сейчас, под дождём, в темноте, он перестал контролировать себя. Слова вылетали быстрее мыслей, иногда ломаясь, иногда путаясь. — Ты знать, что карта синий. Ты знал, нет золото. Но ты говорить золото, потому что… потому что ты бояться выиграть. Семён усмехнулся. Сухо, безрадостно. — С чего ты взял? Мне нечего бояться. — Есть, — Анзор поднял руку и чуть не коснулся его плеча — но остановился в миллиметре, словно наткнулся на невидимую стену. — Ты боялся, что если выиграть, тогда ты должен… что-то делать. Должен говорить со мной. Должен быть близко. Дождь усилился. Капли барабанили по жестяному козырьку крыльца, скатывались по воротнику Семёновой куртки. Он не уходил. Не отступал. — Ты слишком много обо мне думаешь, астролог. — Я думать о тебе весь день, — ответил Анзор. Просто. Без вызова. Без игры. — С того момента, как ты встал в коридоре у кофе-машины и не сказал ни слова, я думать. Семён наконец посмотрел ему прямо в глаза. Тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами в глубине — отражение уличного фонаря или что-то другое, что Семён не хотел разгадывать. — Ты проиграл Бесову в историческом испытании, — сказал Семён тихо. — Ты должен был вызвать его. Он ничуть не слабее меня. — Бесов слабее, — Анзор кивнул, не отводя взгляда. — Но я хотеть быть с тобой. Не с ним. Ты понимать? — Я понимаю, что ты рискуешь. — Я всегда рискую. Они стояли так, наверное, минуту. Может, две. Дождь лил как из ведра, но ни один из них не сделал шага под козырёк — туда, где сухо. Семён чувствовал, как вода просачивается за шиворот, холодными змейками сползает по позвоночнику. Это отрезвляло. Помогало думать. — Если я скажу тебе правду, — произнёс он медленно, — ты не поверишь. — Ты не знать, во что я верить. Семён вздохнул. Глубоко, грудью, как перед прыжком в ледяную воду. И сказал: — Кровь открывает дверь. Но в этот раз… в этот раз я увидел золото. Настоящее золото. Оно там было, пока ты не открыл сейф. — Как это — было? — Предметы меняются. — Семён понизил голос почти до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Ты, наверное, знаешь. Когда к сейфу прикасается сильный экстрасенс, содержимое может… перестроиться. Организаторы положили карту. Но кто-то из нас, возможно, ты, превратил её в золото в моём восприятии. Анзор молчал. Его лицо в темноте казалось вырезанным из камня — красивым, неподвижным, невозможным для чтения. — Ты говорил, я сильнее, чем думать? — спросил он наконец. — Я говорю, что мы оба ошиблись. Ты — в цвете. Я — в материале. Ничья. — Ничья не бывает в битва. — В этой — бывает, Семён устало потёр переносицу. — Потому что я не хочу с тобой соревноваться, Анзор. Я не хочу доказывать, что я лучше. Мне это не нужно. — А что тебе нужно? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрая тряпка. Семён не знал ответа. Или знал, но боялся произнести. — Спокойствие, — сказал он наконец. — Тишина. Чтобы никто не лез в мою голову. — Слишком поздно, — ответил Анзор. И улыбнулся — впервые за весь вечер. Устало, но тепло. — Я уже там. *После полуночи* Они уехали со съёмочной площадки вместе. Не договариваясь. Просто Анзор поймал такси и, открывая дверь, спросил: — Ты где жить? — На другом конце города. Я же говорил когда то в эфире — Это далеко. Я подвезти тебя. Семён хотел отказаться. Но ноги уже несли его к машине, и он сел на заднее сиденье рядом с Анзором, чувствуя, как тепло его тела просачивается сквозь ткань куртки. Водитель — молчаливый мужчина с седыми висками — включил магнитолу, и оттуда полилась тихая джазовая музыка. Саксофон. Что-то грустное, текучее, как этот бесконечный вечерний дождь. — Ты надолго в Москве? — спросил Семён, чтобы нарушить молчание. — Только пару месяцев, приехать сюда ещё до битва. Но всё равно не привыкнуть. — Анзор смотрел в окно на мокрые улицы, на редких прохожих, спешащих под зонтами. — Здесь всё быстро. Люди бегать. Я не любить бегать. — А любишь что? — Тишину. — Анзор повернул голову. — И говорить. Долго. Медленно. С теми, кто слушать. — Я слушаю, — сказал Семён и сам удивился этому. — Если тебе нужно выговориться. Анзор помолчал. Потом заговорил — тихо, чуть запинаясь, иногда подбирая нужные слова, иногда коверкая их, но от этого его речь становилась только честнее. — Я вырос в Тбилиси. У мой бабушка был дар. Она лечить людей молитва. И предсказывать. Она говорить мне: "Анзор, ты видеть больше, чем другие. Это дар, но это и проклятие". Я не понимать тогда. Думать, она просто старая и любить говорить красивые слова. Он замолчал, глядя на свои руки. Крупные, с аккуратными ногтями, без колец. Руки игрока, астролога, человека, привыкшего держать в ладонях чужие судьбы. — Теперь понимать. — Он поднял взгляд. — Я видеть слишком много. Лица, души, боль. Иногда я хотеть закрыть глаза и не видеть никогда. Но не получаться.. Он выдержал паузу. — Получается, — негромко сказал Семён. — Это просто. Нужно перестать смотреть на мир как на задачу. Перестать анализировать. Просто… чувствовать. — Как ты? Семён не ответил. Машина остановилась на светофоре, и дождь застучал по крыше особенно громко. — Ты тоже много видишь, — продолжал Анзор. — Я знаю. Я видеть, как ты смотреть на меня. Ты видеть меня всего. С первого дня. — Ты.. не прав, — Семён покачал головой. — Я тебя не вижу. Я тебя… чувствую. Как запах грозы. Как зуд под кожей. Это не видение. — А что это? — Не знаю. И это пугает. Светофор переключился на зелёный. Машина поехала дальше, а они так и сидели — близко, почти касаясь плечами, но не прикасаясь. Каждый думал о своём. О том, что они оба — слишком сильные и слишком слабые одновременно. Что они оба привыкли нести своё одиночество как щит, не подпуская никого ближе, чем на метр. И что этот вечер, этот дождь, эта случайная поездка — возможно, первое за долгое время, когда щит дал трещину. ....... Анзор окликнул водителя и назвал другой адерс, и Семён не стал возражать. Почему? Они приехали в район, который Семён не знал — новые дома, широкие улицы, тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. Анзор заплатил водителю, вышел первым и подождал, пока Семён выберется из машины. — Ты хотеть чай? — спросил он, будто это было само собой разумеющимся. — Поздно. — Я никогда не ложусь спать рано, — Анзор улыбнулся, и в улыбке его мелькнуло что-то мальчишеское, почти задорное. — Ты боиться? — Чего? — Меня. Семён фыркнул. И пошёл за ним. Квартира оказалась большой, но почти пустой. Минимализм, который на самом деле был попыткой скрыть, что человек здесь не живёт, а существует — на чемоданах, на бегу, между перелётами и съёмками. Белые стены, серый диван, чёрная кухня. Ни картин, ни книг, ни безделушек. — Как в больнице, — сказал Семён, оглядываясь. — Да, — согласился Анзор, не обидевшись. — Я не видеть смысл сделать уют. Я же ту не на долга. — Я не дизайнер конечно.. — Я не про дизайн. — Перебил Анзор прошёл на кухню и включил чайник. — Ты при...с...сидеть Слова выпали со рта максимально каряво. Семён сел на край дивана, не снимая куртки. Он чувствовал себя неловко — как зверь, зашедший на чужую территорию. Всё здесь пахло Анзором — цитрусом, бергамотом, чем-то сладковатым, похожим на мёд. И этот запах мешал думать. Мешал быть собранным. Чайник закипел. Анзор заварил чай — грузинский, с чабрецом и кусочками айвы, — разлил по двум большим кружкам. Поставил одну перед Семёном, вторую взял сам и сел не напротив, как ожидалось, а рядом. На тот же диван. В двух ладонях от Семёна. — Ты думать, я странный? — спросил он, дуя на горячий чай. — Я думаю, что ты слишком много думаешь, — ответил Семён. — О том, что о тебе подумают другие. О том, как выглядишь. О том, что скажешь. Это утомляет. — Да. — Анзор кивнул. — Я знаю. Бабушка говорить: ты как планета, Анзор. Ты вращаться вокруг себя и забывать, что есть другие звёзды. — А я, по-твоему, какая звезда? Анзор задумался. Сделал глоток, поморщился — обжёгся. Поставил кружку на стол. — Ты не звезда. Ты… — он поискал слово, нахмурился. — Ты чёрный лебедь. Тот, кого не ждать. Кто появляться из нигде и нарушать всё, что казаться правильным. — Это комплимент? Они замолчали. В кухне тикали часы — единственный звук, кроме дыхания. Тонкий, механический, неумолимый. — Расскажи о себе, — попросил Анзор. — Что ты помнить из детства? Семён отставил чашку. Он не пил — просто грел ладони о тёплую керамику. — Посёлок. Деревянный дом. Мать работала на ферме, отца я не помню. — Он говорил коротко, отрывисто, будто рубил дрова. — В пять лет я увидел мёртвую кошку на дороге. И понял, что могу с ней говорить. Она сказала мне: "Осторожно. Взрослые не любят таких, как ты". — И ты осторожничать? — Всю жизнь. Анзор слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным, без тени обычной вежливой улыбки. — А ты? — спросил Семён. — Я? Семь лет. Умер мой дядя. Я прийти на похороны и сказать маме: "Дядя хочет, чтобы ты знала — ключи от гаража под ковром в прихожей". Мама не поверила. Но ключи лежали там. Он усмехнулся — невесело, скорее грустно. — После этого соседи начать бояться. Дети не играть со мной. Я быть один. Долго. — Он посмотрел на Семёна. — Понимаю, — тихо сказал Семён. — Одиночество — это плата за дар. Как налог. — Как налог, — повторил Анзор. Ему понравилось это слово. — Ты говорить красиво. Ты слова подбирать, как… как музыка. Семён не знал, что ответить. Он вдруг остро осознал, что сидит на чужом диване, в чужой квартире, пьёт чужой чай и разговаривает с человеком, которого три недели назад считал просто красивой картинкой. А теперь не знал, как его называть. Друг? Соперник? Затмение? Кто ты?? — Мне пора, — сказал он, вставая. — Нет, — ответил Анзор. Тоже встал. — Не пора. — Ты не можешь меня удерживать. — Я не удерживать. Я прос..прошу. Остаться. Пять минут. Семён посмотрел на часы. Было начало второго. За окном всё ещё лил дождь, такой же ровный, монотонный, убаюкивающий. — Пять, — согласился он и сел обратно. Анзор сел рядом — чуть ближе, чем раньше. Их плечи почти соприкасались. — Расскажи что-нибудь ещё, — попросил Анзор. — О чём? — О чём хочешь. О себе. О мире. О том, что видишь, когда закрываешь глаза. — Когда я закрываю глаза, я вижу чёрный шум. Как статику на старом телевизоре. А внутри этого шума — голоса. Они просят. Умоляют. Иногда угрожают. — Семён говорил медленно, глядя в стену. — Я научился их не слышать. Но иногда они прорываются. — Как сегодня? — Как сегодня. — Что они сказать? Семён повернул голову. Их лица разделяли сантиметры. Он увидел родинку Анзора которую раньше не замечал, трещинку на губе, мешки под глазами — глубокие, как у человека, который давно не спал. — Они сказали: "Он такой же, как ты. Не отпускай". Тишина. Анзор медленно выдохнул. И его рука легла на колено Семёна — легко, как падает осенний лист. Не требуя. Не настаивая. Просто — присутствуя. — Я не отпускать, — сказал Анзор. — Даже если ты захотеть уйти, я не отпусщу. Ты понимать? Семён смотрел на эту руку — крупную, с длинными пальцами, с тёплой кожей — и чувствовал, как по телу пробирает дрожь, страх, и прочие присущие человеку эмоции, и в моменте он заметил как его собственная ладонь потянулась к его. Сама. Без команды. Он накрыл пальцы Анзора своими. Кончики были горячими — от чая, от волнения, от чего-то ещё, чему Семён боялся дать название. — Ты делаешь ошибку, — прошептал он. — Моя жизнь — это ошибка, — ответил Анзор. — Красивая. Очень красивая ошибка. И они остались сидеть так — рука в руке, плечо к плечу — под тиканье часов и шум дождя. Пять минут превратились в десять. Десять — в двадцать. Когда Семён наконец ушёл — под утро, когда дождь стих, а небо на востоке начало светлеть — Анзор стоял на пороге, сложив руки на груди, и смотрел ему вслед. — Ты придёшь завтра? — спросил он. Семён обернулся. — Ты слишком много просишь, астролог. — Я уметь просить. Я не уметь получать. — Научишься. Двери закрылись, отрезая его от тёплого света прихожей, от цитрусового запаха, от человека, который слишком много видел и слишком много значил. Семён закрыл глаза и впервые за долгое время улыбнулся. Невесомо. Почти незаметно. Но всё же.