Ацуши хочет поцелуй курящего

Юноша легко поддевает с вешалки кофту — та не его вообще, больше, не по размеру совсем —, на плечи опуская, и хлопает дверью. Звоном в ушах отдаётся собственный несдержанный жест, и после того — тихое признание, что вернуться вновь будет не в силах. Так и опускается безобразной кляксой на крыльцо, и по лицу растирает ещё не застывшие рубиновые капли : изначально желал лишь дорожки слез по щекам утереть, подбирая какие-то остатки, что могут скатиться вниз, но вместе с тем лёгкой корочкой крови покрывает почти всю область лица. Ацуши до безумства г-л-у-п, когда эмоциям поддаётся, и кончики ушей тлеют под стыдом, словно после с-е-б-я оставляет невозможную грязь. Не может позволить остаться у крыльца и на секунды. Тянет вверх молнию кофты, застегивая почти до конца, лишь бы хоть как-то занять руки : вместо того, что бы выцарапывать по коже блеклые полосы. Просьбы материнской прекратить то безобразие не ослушивается, пусть старые воспоминания мешаются с новыми. В лёгкий запах её духов проникает металлический привкус крови на языке. И он не решается оставаться на месте, сидя как провинившийся щенок под дверьми, а то страх, что скулёж его по собственным словам и ошибкам будет слышен даже чрез древесину. Да, ошибки его, верно, капали в сосуд родительских нервов, и тот в один миг переполнен оказался, что уж невозможно более. Подумать только, мелочь какая-то : забыть о просьбе что-либо сделать, а вышло… . . . так и шагает по безлюдной улице : кому ж нужно будет показываться из дому под ночным покровом? И всё равно Ацуши оборачивается на каждый шорох, когда по спине бежит кроткий холодок — словно бы из тёмного угла на него непременно смотрят чьи-то глазки, и хрусталики в них — не осколки битого стекла, такие и-д-е-а-л-ь-н-ы-е. А Ацуши нет. Ускоряет шаг, пусть нога ощутимо ноет, и шипит сквозь зубы на каждое мелкое движение, пока не появляются первые вывески : магазины, кафе, иные заведения, что подсвечены неоновыми буквами. С разными завитками, и непохожими друг на друга шрифтами, но все уже давно заучены. Только тогда вымеряет наиболее приятный темп, и подхватывает какой-то камешек : его же пинает, и, стоит тому отлететь, ищет, что бы снова носком кроссовки поддеть. Стыдно, быть может, должно быть появляться на люди, минуя мысленно извинения за такие свои проступки. И, если вглядеться в бесчисленное множество поникших с наступлением ночи окон, можно подумать, что в них есть нечто тёплое, что Ацуши, одиноко проводя этот день, заполучить не сможет. . . . оседает подле дверей ближайшего магазина, что ещё светится изнутри жизнью и мелкими, едва ли заметными движениями. Что ж, а он снаружи идеалом для этой среды вписывается у грязи по асфальту недалеко, всего пару шагов в бок, от входа, не стесняясь себя испачкать. Быть может, и на глаза не стоило бы кому-либо попадаться в изведенном до края возможного виде. Тем самым лишь родительскую фамилию несёт позором. Чувствуешь себя опущенным парой слов. — Дебил, дебил, Ацуши, какой же ты д-е-б-и-л… — Только к этому моменту может позволить себе сорвать с уст шипение на произошедшее. Опадает лицом в согнутые колени, что подобрал к себе ближе, сохраняя тепло, что ночью может легко унести ветреной погодой. — «плохой мальчишка»!? Ну и наплевать! Что ж я, хуже других ребят? Да я…я… Слетает речью скорой, что отдаёт лёгкой злостью, в запинку, и продолжать мысль более не желаемо : уж не он ли под ботинки сверстников некогда слёг, что бы сейчас думать, что ни чем не хуже? —…могли бы хоть поздравить. — скользит словами стихнувшими до шёпота, и столь то обиженно звучит, что, быть может, услышал бы кто — он бы более не считал Ацуши юношей, опуская до чего-то низшего, почти-что в детские годы, когда при царапине лечением можно счесть лишь мягкую ласку по ране. — Что же, в самом деле… Да я! Да я так ждал этого дня, и к чему!? Что бы меня вот так… Так… И далее мыслей конец исчезает, оставляя не доведёнными к окончательному виду слова. Потому что Ацуши говорить невозможно, ведь под язык стекает горечь, и почти-что срывает в слезы. Влага оседает по ресницам едва заметным слоем, и, безусловно, скапливается на радужке, там оставаясь поникшим блеском. И он в каждом мимо проходящем ищет что-то, что себе мило : у дамочки подле мягкие изгибы платья, что рюшами идет до щиколоток, и от неё веет материнскими чертами, что под покровом ночи можно и не разобрать. У Ацуши оттого во рту скапливается лишь больше вязкой тошнотворности, и не перебить её и ярким вкусом конфеты, взятой из кармана для отвлечения, пусть та расплывается приятно с кончика языка. Потому что она смотрит, и упускает его из виду, как только соскальзывает с милого лица до неопрятного одеяния. Быть может, он и мил взаправду, но побит, оттого и не важен : пусть, опавший к ногам, там и остаётся далее, отбившийся от рук родительских подросток. Ничего более и менее это не значит. Девушка с юношей под руку, что её провожает, как целует одним лишь касанием к длани, удерживая рядом. И это даже уколом под рёбра приходится неясной завистью, что, стоит бегло посмотреть на фигуры их, сам того не замечая, кусаешь губы в кровь. Он тоже ж-е-л-а-е-т, что бы его, ведя, удерживали подле, позволяя тянуть улыбку от чувств, таящихся под сердцем. Он тоже, быть может, ж-е-л-а-е-т, что бы кто-то с таким воздыханием задерживался у его лица, так же как этот юноша касается губ возлюбленной. Мужчина пожилой, чье лицо уж давно истеряно юношеские черты, неспешно набирает с телефона номер, и оттуда доносится тепло чьего-то ответа, если верить цветущей улыбке, от которой и ветер, бьющийся о щеки без ласки, стихает в минуту. Ацуши его провожает, губами вытягивая пожелания жизни в лучших воспоминаниях по старости. Ведь его наверняка смиренно ожидают где-то там, до куда взгляд Ацуши не достанет. . . . с очередной фигурой на выходе двери отворяются, позволяя выпустить наружу из помещения магазина, и Ацуши, уж как привычку заимев, на скрип оборачивается с мнимой надеждой, так и застывая, не смея взора более отвести. Под светом ламп над головою в ухе блеском раздаётся серёжка, цепляя за себя внимание, что бы после то скользнуло далее в неприкрытом восхищении человеком пред собой. Ведь так красиво лицо незнакомца, что обрамляют пряди, выходящие в белизну из черноты. И рябью обжигает по коже щёк смущением, стоит глазам, что мелкой вселенной в себя поглощают, обратиться к нему в ответ, и по лицу растечься выдавленной из прежде ровной линии губ ухмылке. Это над ним? Он над ним посмеялся? …ну да, есть ли человек, кого не возьмёт смех при взгляде на него? Ацуши оттого даже желания набрался отряхнуть одежду после пребывания на не самых чистых поверхностях подле магазина, в глазах хоть единого человека, у кого они пробирается глубоко под кожу неясной надменностью, не опадая. Только потому приподнимается, взора не сводя с застывшего незнакомца, что его движения улавливает, словно бы в ожидании каких-то достойных действий. Шипит, когда на ногу больно вес переносит. Сзади штанины ладонями обтирает, лишь сильнее разводя в пыли кожу, что мужчина раздаётся смехом вновь. Г-л-у-п-ы-й м-а-л-ь-ч-и-ш-к-а Разве имеет смысл твой вид, с которого грязь ты пытаешься скрыть в незаметные складки и края, даже если под вниманием человека, что и рядом не встанет с тобою никогда? Всё равно не сравнишься, если по первой секунде был подобен коврику под ногами : весь измазан в чём-то, оставляющий на одежде пятна от своих рук, столь они грязны, с нашивками по штанинам, где некогда были рваные места. А он… А он высокий, чьи руки — аккуратные, тонкие длани, подобие тех, что рисуются у аристократов — подчёркнуты дорогим, на первое впечатление, украшением, от чьих шагов раздаётся лёгкий стук ботинок на невысоком каблуке, чье лицо не выражает сейчас и тени сочувствия, только нескрываемую усмешку. . . . и, быть может, всё равно не желается, что бы над ним так смеялись . . . Стоит только свести взор, обращённый на незнакомца, оттого, как трудно выдерживать этот приток внимания, когда любое действие считывают, так мужчина разочарованно фырчит под нос, с лёгким закатом глаз оборачиваясь в иную сторону в жесте «более не интересует». Как в гляделки игру завёл, и Ацуши, к сожалению, и с той задачей не справился должным образом : не извести выдержку слишком рано. Кажется, понять это можно таким образом, верно? . ˎˊ˗ ׂ⋆ ⸼ ׄ‌ .𖥔 ݁ ˖ ᭡࣪ ﾟ ⋆ ﾟ .. По карманам остаются какие-то жалкие последние йены, и часть их была истрачена на упаковку влажных салфеток. Ими же Ацуши проходится по лицу, собирая оттуда остатки кровавых разводов, что уже почти и не видны, и пыль с кончиков пальцев : по ним тоже идёт, мягко огибая меж и даже под ногтями, убеждаясь в относительной чистоте. А машина, в которой некогда скрылась новая заученная фигура, всё стоит на месте, как в ожидании чего-то. И Накадзима так и застывает, цепляясь вниманием, и даже движения, которыми собирал по коже грязь, становятся медлительными от подошедшей задумчивости. . . . Он всё же подходит. Кротким стуком по стеклу автомобиля обозначает своё присутствие, и руку тут же сводит с поверхности, ожидая ответ : тем может послужить грубый оклик за смелость тревожить или обращённый под видом вежливости посыл. Потому внизу живота безустанно мучает тревогой, которая застывает после в гортани не вышедшим жалким вздохом. Более молчание невозможно. Потому издает звук, подобный писку, стоит только другому вновь подцепить очертания его лица уже в увиденной прежде издевательской манере, чуть ли не ощутимым прикосновением, как только стекло опускается вниз. Молодой человек, выглядывая, указательным пальцем поддевает оправу очков, и сердце определённо пропускает один удар. А взгляд у того только строже линии обретает. — Чел, с тобой всё в порядке? — чуть охриплым голосом интересуется, не стесняясь рассматривать дольше положенных мгновений, раз уж эдакая диковинка, прежде привлекшая внимание, подобралась ближе самостоятельно. Скользит по щекам, очерчивает и цепляется за дрожь в пальцах — та сильна, и особенно концентрируется в кончиках —, коротко, с нотками самодовольства, усмехается под нос на явное волнение. Выбивает из гортани тот самый застывший, рваный и жалкий, вздох, стоит вынужденно мягко вытянуть линию губ в неумелую улыбку. —...сомневаюсь. Помощь нужна? Ацуши знает, что выглядит неважно в этих царапинах, что салфетками не стереть с кожи, ведь они едва ли перестали кровоточить. Выглядит н-е-в-а-ж-н-о — и то мягко сказано —, жалко маленьким, жмурясь, словно бы так смог бы уйти от рассматривания, от вопросов, от знакомства, что сам же от безысходности завёл. Сил хватает только на короткий кивок, и дополнение шёпотом : Ну-ж-на — Ну наконец-то. — закатывает глаза, как играясь, словно бы действительно те секунды в ожидании ответа вылились ему в целую вечность и несчитанное множество пропущенных возможностей ради какого-то там мальчишки. — Ну, давай, чем же я могу быть полезен? И, стоит Ацуши из кармана подцепить каких-то пару мятых купюр, протягивая в дрожащих пальцах, отмахивается, что шутка, пусть шуткой и является, указывает на его внешний вид. —…людей за деньги не переезжаю. — Жалко… — тянет с неловким смехом, словно пытаясь заведенное настроение продолжить, но кончик языка приходится прикусить до лёгкого покалывания : столь это глупо, столь неуместно и неумело спускается с уст, что лучше бы и не говорил ничего. — Но я не по этому поводу. — По какому же? — цедит сквозь зубы едва недовольно, даже не удерживая в поле зрения, спуская взгляд к часам на запястье, что отмеряют чуть дальше, чем час ночи. — Давай так : ты забавный, но не задерживай. Побили? . . . Ацуши не желает на то отвечать, словно бы в чём-то постыдном признается, заработанном собственными ошибками. А то ещё зайдётся нравоучениями : вид подобающий строгости почти в учительской манере. . . . — Куда вы едете? — Минато-мирай. Тебя куда-то подбросить? Выглядишь неважно. — Можно мне… …с вами, пусть я даже не знаю того района, где конкретно ваш “дом”, лишь бы тут не оставаться, променяв это на возможность пзраобглуулдяиттььссяя . — Воды? Салфеток? Ну-у? О-без-ба-ли-ва-ю-ще-е? — как с маленьким разговаривает, по слогам разделяя слова, и немного раздражение берёт даже с чужой медлительности, пусть ясно, что не нарочно такой тормозящий. — If I translate my words into English, will it be clearer to you? Ацуши в лёгком поражении хлопает ресницами, не понимая произнесённого. Столь быстро, что ощущаешь себя совсем-совсем глупым и, пусть с уст не срывается н и ч е г о, и слова тлеют на том же кончике языка до неразборчивых звуков, лицо говорит само за себя. — Ясно, не будет… Что ж. Хорошо, для начала тогда представься. Я — Рю-но-с-кэ А-ку-та-га-ва. — ставит пред чужими глазами в тревоге задачу полегче, и её же произносит мягко, донося. — А ты? — Накадзима Ацуши. И, между прочим, салфеток мне не нужно, я уже вытерся. — в напущенной обиде бурчит, словно бы старания не оценены вовсе остались, и потому даже брови хмурит. Наконец-то слегка наклоняется, что бы лучше попадать под взор собеседника, что теперь именуется в сознании иначе. — М, правда? Спасибо, что сказал. — ядовито тянет в ответ, и взглядом цепляется за маленькую, не стертую прежде капельку крови : та уже застыла, лежащая где-то меж левым глазом и виском. Не заметно совсем, что хорошо протёр лицо. — Хорошо, Ацуши, приятно познакомиться. — Мне уже что-то не очень, если честно… — Чего-чего? Может, пойдёшь тогда отсюда? И Ацуши на этих словах пыл слегка убавляет, пусть не спускает его с лица совсем, оставляя лишь, в попытке терпения, сжатые в тонкую полосу губы. — Можете подвезти? Мне тоже…туда. — виновато произносит, как прощения просит, кроя его за мягким прошением. Конечно , ему не туда. Не туда. Не т у д а! …а куда в таком случае? Где ему место найдётся, что будет не занято размышлении о постыдном в себе? — Покажи руки. — строгостью в голосе грозя просит Акутагава, и тут же, не спуская глаз, давит в ожидании выполнения. И Ацуши, пусть с лёгким недоумением по лицу, вытягивает, ладони раскрывая. Рюноскэ удовлетворённо кивает после секундного осмотра. — Выверни-ка карманы. Ацуши изнутри аккуратно поддевает, показывая, что в кофте ничего не хранит, и оттуда разве что фантик леденца вытащить можно. Пробирает и карманы джинс, оттуда вынимая и наскоро показывая телефон, пару оставшихся купюр и пару жвачек на случай скуки. — Задние тоже. — приказным тоном уточняет, дожидаясь, пока другой с недовольным фырканьем и недоверием, что читается в радужке, всё же повернётся, и это вызывает лёгкую забаву. — Господи, ну ты и чистюля, конечно… Словно брезгуя морщится, стоит юноше выполнить просьбу, и мягко скользнуть ладонями в задние карманы, оттуда ничего не вынимая : пусты и чисты, если не считать наружную поверхность, что измазана не пойми в чем. Оттуда и комментарий, пропитанный сарказмом. Вот Ацуши и оборачивается со слегка открытыми от негодования глазами, когда с ним в открытую играют, и оттого даже не стыдятся. — Мгм…Садись теперь. — всё же пропускает, отворяя для юноши двери, и Ацуши застывает подле ручки, кончиками пальцев её задевая в готовности отворить. В ушах звенит тревогою мысли. Но всё же опускается на соседнее место, коль позволено, и руки в неуверенности подбирает ближе, что бы ими, переживая лёгкий страх, теребить края одежды. Ведь неудобно подле незнакомца опускаться, и ощущать, как по щекам жжёт стыд от возможности оставить после себя грязь на таком дорогом — он ведь непременно дорогой, верно? Под стать своему обладателю — материале автомобиля. И так п-р-и-я-т-н-о задерживаться на глазах его, в которых по радужке осколками битого стекла разбросаны блики ночных лучей от фонарных столбов и вывесок, что даже застываешь. Так хаотичны они, но подходящие к улыбке и хрипловатому голосу, что на уши как чем-то мягким, воздушным ложится. Салон автомобиля блещет чистотою изнутри. Всё опрятно разложено по своим местам, и где-то спереди, подле руля, сидит статуэтка собачки, что при движении, кажется, должна будет интересно кивать головой. Ацуши в породах не разбирается, но то, вроде бы, раскраска, присущая доберманам. Если обернуться назад, то задние сиденья абсолютно пусты. И уверенным быть не может, что не заметно даже в мраке ночном, как дрожью идёт от жеста, что хоть едва-едва в его сторону направлен. Зато, верно, в глаза бросаются пальцы избитые, и слова тлеют где-то а области неба : их к устам никак не подтолкнуть. — Может, и в правду воды выпьешь? У меня она вон, — лёгким кивком указывает на бутылку, что теряется в темноте пространства, и в голосе всё же читается беспокойство. — ещё ни разу не открытая. А Ацуши и остаётся застывшим на месте одном, забывая даже голос подать о согласии. Губы отчего-то сохнут, и сейчас то ощущается иначе совсем, нежели обычно. Господи, как же он красив, что доводит до неловкости одним лишь словом — Эй? — Рюноскэ коротко взмахивает пред его лицом, ожидая хотя бы какой-то сигнал сознания. Глаза застыли стекляшками, устремлёнными на него, — А? Д-да, извини… — Накадзима всё же принимает предложенное, даже позабыв на какое-то мгновение о дрожи пальцев, но вскоре то обернулось проблемою вновь : лишь бы не пролить, лишь бы не пролить, лишь бы- Ох, Боже. Он уже достаточно опозорился, ведь так? Крутит крышечку, усилия прилагая — действительно : не открытая прежде, оттого столь трудна —, и та поддаётся, но далеко не сразу. Только после щёлкает, и Ацуши неуверенно подносит к губам, делая первый глоток, и, быть может, наглеет, когда пьёт больше привычно-дозволенного. Некомфортно, пока по нему скользят, изучая, гладит щеки и где-то в области напряжённых плеч. Трудно не оторваться в тот же миг, пусть жажда не утолена. — Так, что произошло? —…с родителями поругался. — Ацуши как поникнув тянет через какое-то время, в ожидании чужих шаблонных фраз, но возмущение бьёт края, когда Акутагава легко смеётся, лбом прикладываясь к рулю. И вскоре тот всё же объясняется. — Господи, я уж думал, что побили в подворотне бедного. Всё, давай обратно бутылку. — быстро смещает мысль одну другою, как только отрывается от руля и замечает, как Ацуши вновь поддался от жажды к горлышку бутылки. И приходится, пусть нехотя, протянуть её обратно, в руки Рюноскэ вверяя. — Вот и славно. Пауза растягивается, пока Ацуши, глазами юного совсем дитя, с интересом цепляется за действия Рюноскэ : как тот заводит машину, пристегивается, и просит юношу сделать то же самое, как ногтями, окрашенными в тёмный, коего не разобрать — то обыкновенный чёрный или оттенок какого-то цвета, близкого к нему —, стучит по рулю, отбивая ритм неизвестной Накаджиме песни. Ацуши жизнь свою всю восхищался людьми, что именно…таковы. Запоминает пирсинг, ловит каждое украшение и едва заметные детали, пусть ему то — он уверен — не подойдёт. Где-то на брови, где-то в ушах, где-то на губах и переносице. — Ох, куда же ты собрался на ночь глядя, ещё и в такую даль. Тебе восемнадцать хоть есть? А то, знаешь ли, мне не больно хочется потом быть обвинённым в том, что увёз не совершеннолетнего. — Мне восемнадцать. — быстро отмахивается, и, спустя какую-то паузу, добавляет, обращаясь взглядом к Рюноскэ вновь : — Паспорт показать? . . . — Ай, а я не покажу, его с собой нет… И это, ожидаемо, из чужой груди выбивает усмешку, и та звучит такой, что бьёт под дых. Ацуши, наверное, нужно быть менее строгим к себе, и меньшее значение придавать мелочам. — М-да, как же…неожиданно… — Рюноскэ слегка кривится, всё же взглядом отлипая от Ацуши, и наконец-то выворачивает руль, полагая начало дороге, что при лучшем раскладе займёт чуть менее часа. И даже дрожь от движения окружения берёт, словно бы Ацуши в момент передумал подаваться с едва ли знакомым человеком в какую-то даль. Но всё, быть может, не столь плохо выйдет, как пишется в новостных каналах, да говорится в телевидении новым именем очередной жертвы. И всё равно в моменте дыхание останавливается, и юноше остаётся лишь аккуратно, в едва ли видном другому нервном состоянии, осматривать чрез стекло происходящее по ту сторону : как они минуют здания, выезжают на пустую в такое позднее время дорогу, и берут стабильную скорость. — А…вам сколько? — Накадзима переходит к вежливому обращению, что бы лишний раз не показывать в себе кого-то, кого правилам приличия не учили : другой, верно, обученный и обладающий знаниями об этикете и манерах, о том говорит и речь, поставленная почти противоположной речи Ацуши, знание иностранного языка, и внешний вид, построенный на вкусе. Салон автомобиля пропитан лёгким шлейфом парфюма и наверняка мешается с дешёвым шампунем на волосах подобранного парня. — Двадцать один, не далёк от тебя, так что не смей меня старить своим обращением на «вы», отставь, я тебя умоляю. — Рюноскэ слегка хмурит брови, пусть то всё шуточно, и подстраивается в маршрут, выбирая его проложить по более оживлённым, городским улочкам. Так, правда, будет спокойнее, кажется. У него лак на ногтях слегка стёрся, и это вызывает лёгкое раздражение : ну вот, опять докрашивать. А Ацуши слегка цепляет страх сказать лишнее слово, и неловкую паузу заполнить нечем, кроме самых простых, привычных на свете вопросов : — А вы…ты откуда едешь? — Я? Тату набивал, сеанс долгий был. — и, без последующей просьбы, слегка задирает рукав левой руки, оголяя до предплечья. Там же красуется выведенный узор по коже, прикрытый лёгким слоем защитной плёнки. Линия уходит вверх, скрытая тканью одежды, показываясь не полностью. Завитки идут от начала кисти, медленно набирая объем от едва видных мазков. Ацуши с неприкрытым восторгом позволяет себе придвинуться ближе. А Рюноскэ и не прочь уловить этот интерес, кидая кроткую ухмылку. — Нравится? У меня таких не одна и не две. Там… Берёт кроткую паузу, что бы припомнить каждую вместе с расположением, и только после начать перечислять : —…на ноге, на спине есть, амммм…маленькая у ключиц. — Как красиво… — вытягивает из себя юноша, всё ещё склонив голову пред рисунком по коже, и так то аккуратно выведено, не броско, не так, как, бывает, татуировки лишь хуже делают виду тела. Но Рюноскэ то обошло стороной, стоило только получить достойный вкус. По крайней мере, Ацуши так кажется. — Блин, тоже такое хочу. — А чего не сделаешь? Или совсем недавно восемнадцать исполнилось? — Вообще-то…да. Уже как… — он отрывается на секунду, цепляя в руки телефон, и салон автомобиля, что лишь изредка посещают лучи минуемых фонарей, освещает светом. —…почти полтора часа. . . . — У меня сегодня день рождения. Шёпотом тянет, и почему-то так жжёт стыд по щекам, словно бы он признается в чем-то…неправильном? Выдавливает с чужого языка жалость ненужную. —…М-м-м, не повезло именно в этот день поссориться. — подхватывает мужчина, слегка кусая губу в невозможности ответить правильным образом. А как обычно поднимать настрой, если уж подобная ситуация настигла? Вряд ли на то дадут ответ мимо летящие здания, деревья и, в конце концов, бескрайнее небо. — Я, знаешь, тоже в подобное влипал и…ну ты как бы правильно делаешь, что выбираешься на свежий воздух и… На какие-то мгновения сбивается, и Ацуши почти-что может уловить, как наяву, прям пред его очами, на чужом лице мелькают воспоминания. Быть может, те неприятны, но из них сейчас можно забрать очень многое и вложить в слова. — День ещё не начался толком, не нужно такого расстройства. То на душу не ложится каким-то успокоением, совсем не вымеряет правильный темп для сердца, при котором оно не будет разносить боль по делу. Только выносит чувства наружу, с которыми Ацуши смириться не может, окунаясь раз за разом. Ведь он так плох п л о х П Л О Х П Л О Х . . . но на какое-то время дышать становится легче взаправду. — Поздравили хоть? — Ой, ещё бы они поздравили! — руками слегка взмахивает, передавая жестами своё недовольство и вместе с тем уверенность, что иначе было никак. Коль вывел, то не ему и надеяться на жалость да придачу значения его дню рождения. В следующий раз просьбы родителей нужно будет выводить себе на лбу, что бы наверняка не упустить, когда будет проходить мимо зеркала. Вы-пол-нить. Акутагава едва заметно кивает, отмечая подобный факт где-то в мыслях красною точкой, и впервые обращается вниманием к окружению, что бы высмотреть средь зданий, что остаются позади в движении по ночным дорогам, какой-нибудь продуктовый магазин. Сводит в хмурости куцые брови, а Ацуши нервно перебирает в пальцах ткань одежды, что бы в неловко повисшей паузе выдержать напряжение, и не быть им раздавленным. Он должен благодарностью сочиться за то, что принят был, пока ещё позволяют здесь быть. Хотя бы на лицо выносить те чувства. — Так, а теперь смотри. — серьёзностью тона Акутагава вырывает из тревожных мыслей, что липкой дымкой обволакивают сознание, и где-то там непременно сокрыты иглы, что бы ими мучить. Мужчина аккуратно останавливается близ невысокого здания продуктового магазина, и мотор постепенно стихает, оставляя одно лишь жужжание ночной жизни по улицам городским. У Ацуши, верно, глаза слегка округляются в непонимании : то читается даже по выражению лица, что юноша ожидает продолжение. — Я…отойду сейчас, сиди тут. Хоть тортик возьму, имениннику-то, раз ко мне попал. Не, порой ругать это…неплохо, даже если в праздник, главное за дело, но есть и другие способы поздравить. Раз уж один был исполнен ещё до меня, то мне остаётся поздравить нормально. — Не боитесь меня в машине одного оставлять? — неловкая попытка разогнать напряжение, и, лишь отчасти, искренний интерес : разве можно на едва знакомого человека столь сильно положиться, оставляя подле своего без присмотра? Ацуши на секунду даже усмехается, но, возвращаясь взглядом к Акутагаве, улыбку скрывает, когда встречается с серьёзностью. — Я? Нет. Ты думаешь, я не могу купить ещё хоть десять таких? Могу, конечно, и мне абсолютно не будет убудет от твоих проказ. Только это т е б е потом сидеть, и плакаться, что ты позор семьи. Убьёшь двух зайцев одним выстрелом : свою юность, возьмём её за “а”, и финансовое положение своей семьи, “б”. Минус “а” да минус “б” равно ноль. Вот тако-о-ой же круглый ноль будет ожидать тебя в жизни по её итогу. Ты сейчас в таком возрасте, когда “делай, что хочешь” — учись, работай, занимайся л ю б о в ь ю, в том плане, что ты уже можешь быть супругом какой-нибудь прекрасной даме, тебя уже может ожидать дома собственная семья, если ты не очень умён заводить её так рано. И будет не очень приятно всё это перечеркнуть одним лишь фактом, что ты — вор, тебе так не кажется? — как-то уже взяв за противную привычку отчитывать, вновь тянет нравоучения, словно бы попыткой урезать на корню возможные не здравые идеи, даже не уловив, что то является простой, безобидной шуткой. Пусть неумелой. М-да, вот то-то его в компаниях недолюбливают. —…я не вор, что ты сразу...я ж пошутил. — Ацуши даже неудобство чувствует, когда глаза, что как капли чернил бес-про-свет-ны, цепляются за его, за губы, что кусает, и передразнивают одними лишь устами. — А что, неудобно, когда так называют? Значит, есть ещё разум одуматься вовремя, гордись. Я просто заранее стыжу, что б не повадно было. А то сначала шутки, а потом, как обычно бывает, захочется. Вот только подумай заранее. Если ты расшибешься или будешь пойман….А ты непременно б у д е ш ь. — М-да, вышло так себе. Погоди, а… — М? Ну? —…мне очень неудобно из-за того, что я напросился…Спасибо большое. Извини, но прими хотя бы это, мне больше нечего тебе предложить в качестве благодарности... — и снова ладонью тянется к карману, что бы эти последние, слегка мятые деньги предложить во второй раз, пусть в первый получил отказ. Ведь так неудобно. И хочется хоть что-то ответом в руки вверить. Пусть мелочь какую, а всё же.. — Господи, убери ты свои жалкие девятьсот йен. — мужчина позволяет себе легко глаза закатить, и более ничего не сказать. Он дверь отворяет, ступая на тротуар, и отходит прочь от автомобиля, не кинув и взгляда напоследок, туда, где оставлен Ацуши. Его фигура, что удаляется неспешно, цепляет взор, и наконец-то юноше предоставлена минута на размышления…обо всём. . ˎˊ˗ ׂ⋆ ⸼ ׄ‌ .𖥔 ݁ ˖ ᭡࣪ ﾟ ⋆ ﾟ .. — Вот, держи. И вилку тебе прихватил. — Акутагава, закрывая за собою дверь с не нарочно громким хлопком, опускается на сиденье у водительского руля, и свободною рукой протягивает маленькую пластиковую коробочку, поверх которой опустил столовый прибор. Она полупрозрачна, и выделяется разве что броской этикеткой, приклеенной посередине. Можно рассмотреть небольшую по размерам сладость из, кажется, шоколада. Волосы мужчины легко растрепались от порывов ветра, что под ночь огибает лицо, и без жалости какой-либо колет. — Спасибо. — Ацуши пытается не попадаться на глаза с лёгкой рябью по щекам от мысли, что кто-то с такой лёгкостью тянет ему купленное за свои же деньги. Они остановились в месте, на которое искуственных лучей ложится чуть больше, и те пробираются внутрь салона, оттого и заметно выражение лица. — Да не за что, что мне эти…доли от йены. — спускает с уст дрожащий вздох, и стекло медленно вниз тянется, позволяя ветру скользнуть во внутрь, мягко оградить щеки вновь, заполняя свежестью. Ацуши веки опускает, смыкая ресницы, и вздыхает, словно бы в попытке на душу взять спокойствие. Дрожью легкою берёт мысль, что стоит так принять чужую доброту. Откидывается на спинку, сжимая пластиковую упаковку в пальцах, прежде, чем всё же открыть с громким щелчком. Рюноскэ единожды взгляд с интересом спускает на юношу, что подбирает к себе сладость и неуверенно ломит кусочек, что бы опустить в рот. Наверняка ведь губы слегка обмазывает. Мысль о том вызывает усмешку. Кого же он всё таки подобрал…и видеть не надо, что бы знать. А сам Акутагава за желанную сладость предпочтёт сигарету. Та, если уж не уймет усталость, так будет успокоением на какие-то минуты. Кажется. По крайней мере, он её прикладывает к губам каждый раз именно за этим, только бы была возможность. Цепляет мятую упаковку из кармана, и оттуда выбирает сигарету, что зажжет. — Есть какие-то заболевания? Астма или аллергия на что-то? — на мгновение себя придерживает и, кажется, вопрос задаёт в не самый подходящий момент : Ацуши только-только новый кусочек в рот положил, и потому момент оттягивается на лишние тридцать секунд, пока юноша не поймает возможность внятно ответить. — А…? — переспрашивает по какой-то странной привычке, пусть всё услышал, и решает лишний раз перебрать в мыслях все прежние слова на эту тему. — Нет, нет…аллергии у себя не наблюдал. . . . — Кури. Акутагава не даёт ответа, и слегка откидывается назад. Табачное марево выходит чрез приоткрытое окошко спустя какие-то секунды, оставляя лишь запах, что забивает ноздри своей едкостью, если быть излишне близко. Ацуши впервые себя ловит на мысли, что прежде никогда не брал в руки сигареты, и не курил с чужих. Но этой едкостью веет ото всех, кто подле стоит. Они ею пропитаны. То ли делает их плохими людьми? Сигарета ли меж пальцев? Ведь вид не отталкивает так со стороны, пусть не очень приятно мешается со сладостью выпечки. Ацуши, наверное, глуп на вид, пока рассматривает со стороны Рюноскэ и пытается найти хоть единый изъян в выточенных, как из мрамора, чертах. Вот он зажигает мелкий огонёк, вот тянет к лицу, прикладывает к губам…и лишь привлекательнее. Ацуши прежде никогда не задавался вопросом, почему именно он «плохой ребёнок», и его на то подталкивает представший пред ним образ. На мысль, что, быть может, всё запрещённое в чистом его виде может быть красивым юношей. Наверное, вот оно : И с к у ш е н и е —…я не понимаю, почему ты так добр.. — глупо было бы сейчас заводить о том диалог, пытаясь отвести взор, лишь бы не стать излишне навязчивым, навязчивым до неудобства и раздражения, навязчивым до желания выкинуть, но он всё же озвучивает эту мысль, словно бы любой из предположительных ответов не окажется худшим. Время, кажется, берёт остановку, мгновения перестают идти, становясь чем-то очень тягучим и липким. Неприятная вязкость под языком, что даже не сглотнуть будет. — Тебе повезло попасться на глаза в тот момент, когда у меня хорошее расположение духа. Ацуши в лёгком удивлении от ответа хлопает пушистыми пучками ресниц, и переводит взор на упаковку сладости в своих ладонях. Мелочь какая, а смотрится невозможным. — И…всё? — И всё, а что ты ожидал услышать? — Акутагава на какие-то мгновения отрывается от сигареты, и слегка кивает, хмуря куцые брови. Ацуши только сейчас обращает внимание на то, какое они редкие, и идут едва ли третью от той длины, какая обычно встречается у людей. Эта деталь хорошо мешается с образом, и будто бы даже не изъян, хотя, будь такое у Ацуши, он бы непременно не был рад. —…ну что-то…не такое. — Извините, если разочаровал. Но то на извинения и не походит, ответ ради ответа, и после оба умолкают, решая обратиться вниманием каждый к своему. Но то длится не долго, какие-то, быть может, минуты, прежде чем взор Ацуши вновь возвращается с неутоленным интересом. . . . Ему вроде бы нужно доесть, но Накадзима откладывает подаренное слегка в сторону, и кончиком языка протирает губы, собирая лёгкий слой шоколада на них, и после тянется чуть выше, что бы попытаться отчистить и остальное, но быстро меняет решение, смазывая это всё на рукав. Вот уж с кем дурость неразлучна. Он ведь абсолютно не вписывается в стандарты гадкого дитя, кого действительно нужно гонять нравоучениями! Пусть оценками не идеален, но не в низах же. Его не найдешь под ночь в заведениях не самого приличного характера, он без разрешения не меняет в жизни и доли от всего, что ему, казалось бы, принадлежит, он банально никогда не был пьян, выгнан с учёбы, разве что раз отличился во драке, ну и что с того, если минули года? Р ю н о с к э — вот кто-кто, а тот своею фигурой непременно походит на родительское “разочарование”, и близ него лишь обидней от несправедливости. Поперёк горла встаёт ком из горечи, и выпустить нельзя, и сглотнуть не выйдет : то вернётся ещё большим кошмаром. Смотреть не хочется. Но и чрез стекло не найдешь ничего интересного, и тёмная картинка прежде глазами слегка плывёт. Он впервые с замиранием сердца ожидает, когда они тронутся с места, и отчего-то этого не хочется. Давно ведь не проверял уведомлений с телефона, и там наверняка короткими сообщениями отражено беспокойство матери. Ацуши определённо начинает хотеть обратно, куда-то к дому, к знакомым улочкам, когда буря душевная медленно остывает, а не искать себе утешение по незнакомым дворам. Да пусть хоть всю ночь оставшуюся просидит где-то там, под забором, не решаясь войти, но он хотя бы… Отвратительный сын. Грубость и невежество в одном теле слились, что бы получилось э т о. — Акутагава, извини меня пожалуйста, но… — Ацуши видит, как мужчина поворачивается к нему, как выжидает продолжение, но пауза затягивается, пока Накадзима собирается с силами. —…ты можешь отвезти меня обратно? Или я сейчас выйду и пойду сам. Извини, прости меня, но…я-я не могу. Акутагава жмёт плечами, и даже в мыслях не удивлён от таких слов, пусть голос у другого дрожит, словно бы говорит что-то ужасное. Такого и стоило ожидать : юное сердце требует свободы в обиде, и сразу после, как принято, жалеет о том, что её хотел. Благо ещё не успел его далеко отвезти. Он должен был быть к этому готовым ещё только-только принимая его к себе. — Ладно, без разницы, и так поспать не успею. Отвезу уж, сиди. Куда ты в такое время ещё по улицам потащишься. . . . Так легко? . . . — Спасибо. Извини, сглупил, но я понял, что очень хочу домой. Ну или куда-то…к нему ближе. И, пока они ещё не тронулись — Рюноскэ докуривает свою сигарету, уж готовый вскоре выбросить её. —, Ацуши обращает внимание на торт недоеденный, и в моменте таким позором заливается : ведь даже не предложил и кусочка для начала взять спутнику. И как свою благодарность преподнести, что бы душа пропиталась в полной мере, именно так, как то ощущает А-цу-ши? Ему курить непозволительно, и табака на свои губы принять страшно. До ужаса страшно заиметь привычку. Но определённо есть нечто, что будет легче принять на душу позором. Родители некогда уже увидели в нём плохого мальчишку? И, раз плох он и так и так, даже если и единого дела неправильного на душу не брал, от одной лишь шалости не опустится же он ниже, правда? Ацуши лжи о себе не терпит, и если уж голос родительский не умолкнет под просьбами, то пусть тогда те окажутся правы. Слегка неловко, не решаясь, взгляд то приводит, то сводит прочь. У Рюноскэ губы слегка искусанные, на вид болезненно-сухие. Две тонкие полоски, что тот пачкает, задевая их обратным концом сигареты. Ацуши, кажется, излишне громко сглатывает. — А вот это вот кольцо на твоём пальце…это обручальное такое необычное? — Это? — Акутагава пальцем тычет в одно из множества, куда предположительно, упал взгляд юноши. Оно действительно красиво, ярко блестит, если попадает на редкие лучи. — Нет, у меня нет партнёра, оно самое обычное. Ацуши слегка приближается, и будто бы разглядывает, с лёгкой дрожью в кончиках прикасается пальцами к ладони Акутагавы — кожа у него суха и холодна, совсем напротив кожи Ацуши, что при прикосновении греет —, и выворачивает её для своего удобства, что бы во всей красе разглядеть украшение, узоры его и камешек по середине. Лицо Рюноскэ вот-вот рядом, что добавляет лёгкого волнения. От него пахнет дымом, и так щекочет дыханием где-то близ кожи, что покрываешься мурашками и переживаниями. Стоит только наглядеться — голову слегка приподнимает, макушкой едва не задевая подбородок Рюноскэ, и наверняка ведь его щекочет взъерошенными локонами. Застывает, не в силах такую близость разорвать, когда вот-вот, в каких-то сантиметрах, можешь на свою радужку отпечатать красоту лица чужого. И ведь добр, и мил, пусть на вид сплошная строгость, что проверить нельзя, как можно было позволить попроситься обратно. С него и так никакого спросу, а он… Кажется, что одними «спасибо» не обойдётся. Ацуши слегка выпрямляется в спине, и оттого застывает почти-что подле губ, в каких-то жалких сантиметрах. Столь близок — вот-вот, пальцы протяни, и гладишь линию челюсти, поддеваешь где-то у щёк, так передав своё волнение дрожью в подушечках пальцев. У Рюноскэ в удивлении дыхание срывается на обрывистые вздохи, и один из них Ацуши, как итог, ловит губами. Он непременно запомнит это мгновение — шелест листьев на ближайших деревьях, что колеблются от порывов ветра, редкое чириканье птиц, что напоминает о скором лете, что-то столь лёгкое, неуловимое, но такое приятное : именно это мгновение, безусловно, хочется остановить, ведь никогда более не будет столь хо-ро-шо. Лучший подарок. Касается со всей своей неуклюжестью, едва сдерживается, что бы не отпрянуть сразу. . . . он прежде не целовался, и целован не был никогда . . . Неумело губы сминает, так, как, кажется, когда-то видел. Выдерживает мучительное действо, и непременно себя позорит, когда скорее просто мажется о другого, а не уводит во что-то прекрасное, к чему хотелось бы вернуться. Стук сердца застилает всё : излишне громок, он о рёбра ударяется и отдаётся болезненными вспышками, пока живот уж крутит в тревоге. Ацуши, лишь бы спокойствие отыскать, руки, что прежде лежали у щёк, сводит к плечам. И ведь понимает, что Рюноскэ не отталкивает, пусть сам не решается прикасаться. Ацуши старается на себя перенять табачный запах, перенести и отпечатать клеймом испорченности то, что выходит. Он совершенно не справляется, едва не задыхаясь, когда горло сдавливает невидимый шипастый прутик, и лишь тогда Рюноскэ начинает отвечать : в этом не ощутимо большое желание, скорее снисходительность, с которой юноше спускают с рук и это. Акутагава явно более умел. Потому позволяет отстраниться, что бы вобрать вздох, который, кажется, возможно будет растянуть на продолжение, и тогда всё перенимает на себя. Ладонями уходит к талии, мягкой хваткой придерживая близ себя, и лижется дальше по губам, неспешно те поддевая. Ацуши наверняка щекочет его ресницами, что сомкнуты пушистыми пучками. . ˎˊ˗ ׂ⋆ ⸼ ׄ‌ .𖥔 ݁ ˖ ᭡࣪ ﾟ ⋆ ﾟ .. В карман джинс аккуратно вкладывается бумажка, так, что бы сон Ацуши не потревожен остался этими движениями. На ней красивым росчерком букв выведен номер телефона и кроткая приписка «с днём рождения ещё раз. пиши, если надумаешь вновь встретиться». Рюноскэ то выписал на каком-то клочке, что отыскал по карманам, и даже его постарался выровнять, что бы совсем рваную записку не предлагать — то некрасиво будет. Останавливается, прерывая на какое-то время путь у знакомых домов, и глушит мотор. За стёклами уж виднеется краешек рассвета грядущего : небо, прежде затянутое мглою, уходит во что-то розоватое, глазу приятное ; чирикают птички, и вот-вот, ещё каких-нибудь два часа, и дороги постепенно начнут затягиваться машинами. Хочется просто сомкнуть дрожащие веки, позволяя себе массажными движениями пройтись у переносицы. Огладить, обвести, и впервые за всю поездку ощутить, как же желанно сейчас будет опуститься на кровать. Невозможно, когда на радужке всё размеченными образами остаётся. И с губ тепло почти выветрилось, даже грустно, что не сумел он его сохранить на большее время. — Ацуши, поднимайся. — мужчина голос нарочно делает строгим, что бы им вырвать из дремы, но Накадзима только брови едва заметные хмурит, явно не желая отрываться от сна. — Ацуши! Только на этот восклик получается увидеть реакцию, ведь глаза всё же открываются, пусть такими глупыми пуговками, без единой здравой мысли в них, кажется, что даже смех на секунду приходит. — Давай, давай. Узнаешь хоть, где мы? Накадзима оглядывается, не сразу находя окно, и на секунду застывает, прикрывая рот ладонью, что бы зевнуть. Волосы, что и прежде были взъерошены, теперь и вовсе на иголочки похожи, в разные стороны растущие. Удивительно, что вообще позволил себе уснуть, отчего теперь по телу копится слабость. Обмяк совсем. . . . — М-да, ждать от тебя ответ бесполезно. Мы на том же месте, откуда я ночью тебя забрал. Во-о-он там — указывает куда-то в сторону, обводя невысокое здание пальцем, и задерживается, что бы убедиться, что сонный взор всё уловил. — магазин, у которого ты сидел. Ясно? Если разобрался, то… Раздаётся щелчëк, и двери автомобиля становятся доступными для открытия, что бы другой мог покинуть салон. —…дорогу обратно, думаю, найдешь. Иди. Только смотри по сторонам, когда переходить дорогу будешь. Сейчас времени, конечно, всего ничего, но мало ли, и в такое время машины ездят… — Да, да…извините. То есть спасибо. До свидания! Он ступает на асфальт, и берётся за осмотр карманов, стоя к машине спиной. Телефон, кажется, есть, и ничего не брал более, что бы забыть, да…? Ветер уже заметно потеплел, и теперь гладит не как иглами острыми, а чем-то…слегка влажным, но не менее приятным. Вспоминается близость, и Ацуши позволяет себе разочарованный вздох : ну, вот, теперь ещё один повод для ссоры, что он собственноручно подал. Благо, если от него не сильно пахнет, но сам он этого уже не поймёт. И у Рюноскэ, наверное, спрашивать нет никакого смысла. Слышится гул автомобиля по истечении около минуты, и она всё же разворачивается, покидая место близ Ацуши. Остаётся только взгляд на прощанье кинуть, и найти забитую в какую-то даль карманов записку. Что ж, он не припоминает, что бы что-то туда вкладывал…