Immortals

      'Cause we could be immortals,

      Just not for long.

      

      Fall Out Boy — «Immortals»

                    В Пустоши скучно. Откровенно нечего делать.              Работы, впрочем, хватает — и дворец посреди ледяной пустыни растет медленно, но неуклонно. Дивы, не иначе чем за века сосуществования с людьми, взрастили в себе на редкость деятельную исполнительность. И умение четко следовать инструкциям. Так что дворец действительно похож на дворец, пусть и из вечно плавящегося льда Пустоши.              И на свой прообраз в Омске. И, это признать стоит, некоторая доля совершенно человеческого желания чего-то красивого. Хоть бы и ледяных витражей.              Все-таки века сосуществования затронули и его. Скукой, например.              По сравнению с миром людей — в Пустоши просто смертельно скучно. Александру так точно.              Он сам, наверное, как Пустошь, древний, точно не считал никто, его сильнее попробуй найди. Вызов бросить дураков не находится — как и ослушаться приказов нового Императора.              Заняться потому нечем, новых подчинённых даже незачем контролировать. Им самим нравится новый дворец — и новое занятие.              Он строил планы, по памяти и с парой личин способных архитекторов набросал чертежи и объяснил, как ими пользоваться, договорился о поставках материалов, занял дивов работой… Только самому ее не так уж и много нашлось. Александр, как Император Пустоши, подписывал первое в человеческой истории соглашение с дивами. Не привязка, не заклинания, не чужая, еще теплая кровь на губах — соглашение.              Приятное разнообразие, но слишком уж быстро пришлось вернуться обратно.              Связь есть все равно. Еще молодая и неявная, почти потерявшая форму в Пустоши, но есть. Для порядка больше, чем из реальной необходимости, но иначе половина присутствовавших министров просто умерла б на месте от одной только его, Александра, формы алконоста.              Сейчас, правда, связь угрюмо молчит. И даже не помогает новая рубиновая звезда, вот уж до чего сильная вещь, а никак. Не иначе, отгородился от него Аверин ментальным блоком. Даже обидно — было бы от чего!..              Хотел бы захватить сознание, давно бы захватил. Хотел бы сожрать — сожрал.              Графа Гермеса Аверина жрать Александру почему-то совершенно не хочется. Может, потому что живой он куда интереснее и вокруг него постоянно что-то происходит. Потому что он сейчас почти неосознанно и не слишком охотно меняет мир — а это всегда интересно. Потому, что ему, Александру, этот человек, этот колдун, все-таки действительно нравится.              Александр даже ему о том несколько раз говорил. Это ведь действительно подкупает: немалая сила, которой впервые за очень, очень много лет захотелось подчиниться, разум и прагматичность опытного сыщика, и полное отсутствие страха.              Все до единого предыдущие хозяева Александра его так или иначе боялись. Ожидали подвоха или пытались контролировать, раздавали бессмысленные приказы. Отправляли подальше, на войну, как оружие — и неважно, что может он выкосить за минуту целую армию. То ли надеялись, что вернется, то ли, что нет. Возможно все вместе.              Александр всегда возвращался. Но от постоянного страха порядком устал.              Аверин же его не боится вовсе.              Прекрасно понимает его силу, видел в действии и почувствовал на себе ее влияние. Один раз даже чуть не был им самим сожран!.. И все равно. Приказывал так и вовсе только однажды, когда Александр его буквально вынудил — и почти с наслаждением послушался подпитанного колдовской силой приказа. Чувство оказалось давно забытым и неожиданно приятным. Что еще может сотворить с ним этот человек?..              Только тот больше ничего особого не творил. Предпочел договориться. Снова.              Удивительный все-таки. Очень сильный колдун. И Александр ни на секунду не пожалел, что его хозяином стал именно он.              О чем жалеет, так это о том, что в Пустоши даже нет солнца, чтобы следить за переменой дат. Они договорились с новой императрицей о следующей, куда более камерной встрече, и даже о том, что пройдет она в Петербурге — ближе к постоянному коридору, новому институту, — но ждать ее оказывается невыносимо скучно.              И раздражающе. Ведь после переговоров и подписания, в Пустошь Аверин его отправил почти сразу. Аргументов, почему стоит остаться, не нашлось ни у кого.              А остаться хотелось. Или, может, забрать колдуна с собой, похвастаться обновленным с прошлого похода графа в Пустошь дворцом.              Или наоборот, подождать, пока тот будет готов полностью. И чтоб не тянуло от ледяных стен таким холодом, чтобы не кутался человек так зябко в свои теплые тряпки, не только в одном из залов, покрытом чародейскими знаками на удержание тепла, а во всем дворце.              До того им и правда удобнее встречаться в человеческом мире. Там сейчас тоже зима, но ей далеко до вечного холода Пустоши.              В человеческом мире хотя бы бывает весна.              И люди, стоящие того, чтобы тратить на них время.              Возможно, в следующий раз он предложит этой девочке-императрице обсудить возможность свободного прохода по постоянному коридору. Император он или нет, чтоб вызовов ждать, как див любой? Коридор и так почти не закрывается от поставок материалов для стройки. Так почему бы и нет?..              — Добрый вечер, ваше сиятельство.              В проход, вдруг открывшийся между мирами, Александр почти проваливается. Почти, реакция все-таки и опыт, пусть и тянет с новой звездой куда сильнее. Но напившаяся силы и близости только что призвавшего своего дива колдуна, чуть не заискрившая связь с лихвой все неудобства компенсирует.              До чего все же она слабеет в Пустоши и как же приятно чувствовать ту в полном объеме!..              Аверин стирает одну из линий алатыря, разрывая рисунок, и сдержанно, почти холодно кивает, приглашая за накрытый к визиту гостей стол. И в этот раз он вызывал Александра совершенно один. Но он не будет спрашивать, почему. Подозревает, что не понравится ответ. Как и мысль, что кто-то может Аверина сожрать, даже по приказу, даже захвата им, Александром самим, опасаясь.              Сейчас, по крайней мере. Потом… Будет потом.              Тем более, что Софья на его предложение соглашается и согласованное в тот же день разрешение на свободный проход подписывает. Во многом потому, что первым соглашается на это Аверин. Ворчит что-то нечленораздельное хозяин поместья и коридора, прячется в тени его фамильяр, чуть ли не зашипели на него два других дива, привязанные к хозяину…              Аверин же решение поддерживает на удивление легко:              — Только не громите поместье своими появлениями и не пугайте нам прислугу, — и Александру почти жаль, что не подкрепляет тот приказ силой, а почти просит. Да и в прошлый раз не тронул бы Александр никого, кроме знавшего слишком многое фамильяра. А что толку жрать его сейчас, когда разоблачен обман давно, когда он сам уже не император российский, но — Пустоши?..              — Ну что вы, ваше сиятельство, я бы не стал трогать близких вам людей… Уж точно не сейчас.              Аверин бросает на него нечитаемый взгляд, и тянет от него по связи саркастическим раздражением, с предупреждением пополам, как не прислушивайся к деланно ровному вдоху и преувеличенно спокойному голосу:              — Хорошо. — И на удивленные взгляды всех поясняет: — Я видел расписание ближайших с Ее Величеством встреч. Каждую неделю мотаться сюда на машине, или того хуже, по перелету в Омск? Увольте. Мне и в Петербурге работы… хватает.              И, не дав никому слова вставить, продолжает:              — Но я хочу знать, когда вы, Александр, планируете появляться в нашем мире, — тоном непререкаемым. — Я не питаю иллюзий о том, что смогу вас лично остановить, если вам вдруг вздумается что-то натворить, даже с артефактом. Не мне вам рассказывать о том, как обходят дивы приказы колдунов. Но, помнится, вы дали слово?..              Александр доволен так, что чуть не показываются из-под губ клыки.              — Стало бы, приглашаете? — нахально. Чуть-чуть.              — Стало быть.                            Александр к нему заявляется чуть ли не на следующий же день. Никто даже не замечает вдруг выпорхнувшую из коридора птицу, только провожает его взглядом хозяйский фамильяр, а распахнутая форточка особняка на Петроградке кстати, как нельзя.              Аверин обнаруживается в кабинете. С кофе и какой-то папкой, хоть и выходной на календаре. Узнает мгновенно, смотрит с этой своей смесью настороженности и вопроса, выуживает из шкафа запасную, очевидно на случай внезапных дивов в кабинете, одежду и тактично отворачивается, пока Александр переодевается в предложенные рубашку и штаны.              — Не ожидал увидеть вас так скоро, Александр, — чашку оставив на край стола.              — Вы сами меня пригласили, ваше сиятельство.              Александр тоже не ожидал, но возвращаться в Пустошь, пусть и на короткий срок, все еще неимоверно скучно, холодно и неприятно. А здесь, в теплом человеческом мире, в доме, насквозь пропахшем силой колдуна, пьянящей и горячей, как свежая кровь, все-таки куда лучше.              Тем более, его действительно пригласили. И уж тем более, дела здесь у него все же есть.              Даже если он предпочёл бы им пить в кабинете колдуна кофе из его же чашки.              — Вы могли просто попросить, — вздыхает тот.              — Так неинтересно, — невинно. И отпивает из чашки. Морщится. Кофе, хоть и хороший, и правильно заваренный, уже давно и безнадежно остыл.              Наблюдать за реакцией вот интересно: приподнятая бровь и чуть заметная усмешка в уголке губ. Чашку у него Аверин, впрочем, не пытается забрать. Да и в принципе его, Александра, контролировать каждый шаг. Это… неожиданно хорошо.              Он приходит после ещё раз. И ещё. И ещё.              Дом оказывается пропахшим не только силой, но и колдуном самим, чем-то терпким и пряным, чернилами и кофе. Иногда чем-то вкусным и горячим, если выпадает его, Александра, появление на ужин или обед, к которому его тоже приглашают.              И запахами двух других дивов тоже, хотя младшего, конечно, сильнее. Кузя в отличие от Владимира, живёт с хозяином постоянно и каждый раз на него фыркает. Но пока Александр не лезет в его прямые обязанности — или в рабочие Владимира — те не спорят против его присутствия, пусть и не одобряют его на своей территории ни на секунду.              Аверин же со временем перестаёт каждый раз так в его присутствии подбираться, как перед ударом, он вообще чаще всего приходит уже после того, как заявляется Александр к нему домой, здоровается и за едой рассказывает о делах управления — и как оно ожидаемо гудит от его же реформ.              Александр почти смеется, когда представляет лица этих старых, закостеневших в своих правилах и вековых устоях, колдунов, особенно после того, как тем сказали о выданных равных с людьми-следователями диву правах. И раздает советы. Аверину далеко до верховной власти, но выданным ему Управлением руководит тот не иначе чем со всем своим прагматизмом и упорством, а хороший совет в таком деле никогда не повредит.              Тем более, что опыта у Александра через край.              И все-таки ему невыносимо сильно нравится этот человек.              Он не пытается его контролировать, и Александр платит ему тем же, не создавая больших проблем. Таскает чужой кофе, спорит о правилах с Владимиром, и подкалывает Кузю, когда тот снова пытается на него зашипеть, получая по носу от Аверина, не бросает никому из хозяйских дивов вызова, а шипение младшего его даже забавляет.              Этот дом странный, но Александр в нем чувствует себя свободнее, чем был когда-либо во дворце.              Александр редко проникается к людям уважением, но к этому конкретному почему-то по другому не получается. И тем приятнее, что по укрепившейся за последнее время связи все чаще проскальзывает осторожное любопытство, а после и вовсе интерес.              И долгие изучающие взгляды, которые Александр ловит на себе. Но спрашивать никто не торопится.              Им, оказывается, обоим совсем не хочется случайно разрушить вот это новое и внезапно приятное неосторожным вопросом.              Александр продолжает приходить.              В один из дней ждать Аверина приходится особенно долго.              Он возвращается за полночь — усталый, раздраженный, пахнущий холодным воздухом, чернилами и городом. С такими же мрачными дивами.              — Ужинайте без меня, — всем троим на накрытый стол кивнув. — Мне еще надо закончить… Кузя, принеси мне кофе в кабинет.              И скрывается в коридоре. Кузя, подхватив со стола еще горячий кофейник и чашку исчезает следом. А вернувшись, ворчит что-то про «дебилов в Управлении, не видящих дальше своего носа».              Ну нет, так дело не пойдет.              — Вы устали, — заявляет Александр категорично, появившись на пороге кабинета. Он за это время успел расписание колдуна примерно прикинуть — и заметить, как того с непривычки выбивают из колеи любые от него отклонения. С должностью Главы Управления… их становится все больше.              Александр, конечно, догадывается, что скорее всего этого бы не случилось, не упирайся так эти «дебилы» изменениям, а приняли бы во внимание хотя бы их положительные стороны, которые — вот неожиданно-то! — правда есть, и не забрасывай они своего Главу кучей бесполезных жалоб и донесений, каждое из которых требует его непосредственного участия… Аверину было бы проще.              И не пришлось бы до ночи спорить с очередным несогласным.              Он уже, право слово, думает парочку особо надоедливых просто сожрать. Сколько можно, в самом деле?..              — Наблюдательность вам к лицу, — не отрываясь от докладной. — Но и закончить мне тоже надо. Вы идите, Александр, я приду позже.              Потянувшаяся по связи глухая злость говорит куда лучше. И такая же, затолканная поглубже, усталость.              — Ну как же это, ваше сиятельство, без хозяина дома будет совсем не то, — не то чтобы Александра хоть чуть-чуть волновали приличия, то вот настолько уставший вид хозяина ему не нравится совершенно. Да и вообще, разве не стоит порядочному диву проявлять в жизни колдуна участие?.. Александр, правда, к порядочным и близко не относится, но тем же лучше, не так легко от него отмахнуться. Аверин, правда, от бумаг все равно не отрывается. Да неужели там настолько все серьезно?.. — Тогда подожду здесь, составлю вам компанию, что скажете?              — Только не мешайте, — глаза на него наконец подняв. Впрочем, большего разрешения Александру и не надо.              Он устраивается рядом, растянувшись вдоль дивана и прикрыв глаза, больше не говорит ни слова и единственными звуками в кабинете остается тиканье часов, редкий шелест бумаги и тихое дыхание.              Становящееся все глубже и тише с каждой минутой.              Когда Александр наконец решает проверить, то все оказывается именно так, как он и подумал: Аверин спит, уронив голову на сложенные руки. И спит крепко, очень уж ровно вздымается на вдохе спина.              Совсем не щадит Управление своего Главу.              Будить он его, разумеется, не собирается. Как и оставлять спать за столом. Конечно, стоило бы позвать Кузю или Владимира, может хоть после этого перестанут так на него реагировать, словно он здесь совсем чужой, но сейчас почему-то хочется самому. Пол под ним не скрипит.              Аверин даже не шевелится, когда поднимают его на руки, только тихо вздыхает во сне.              По коридору до спальни отсюда идти всего ничего, и Александр тенью проскальзывает в приоткрытую на проветривание дверь, следит внимательно, чтоб не ударить случайно об косяк. Стягивает чужие обувь и пиджак и укладывает поверх уже кем-то предусмотрительно расправленной кровати.              И ложится рядом — кровать все равно широкая, они легко поместятся вдвоем — и разглядывает. Аверин во сне выглядит как будто моложе, чем есть. Куда более уставшим и расслабленным, чем обычно, не скрывается под привычной собранностью, сосредоточенностью и колючим, внимательным взглядом.              Таким он Александру нравится даже больше. Близким, уютным и по-человечески уязвимым.              Люди вообще хрупкие существа. Даже колдуны.              Тем более сейчас, пока спит. Пока без щитов, защиты и контроля. Пока он, Александр, рядом.              Это ведь было бы очень легко и даже приятно: притянуть ближе, пробить клыками тонкую кожу беззащитного горла, напиться горячей алой крови, толчками выплескивающейся из порванной артерии, и яркой, пахнущей молниями и озоном силы, пока человек под ним просто перестанет дышать.              Это было бы легко и даже приятно. Но он не станет.              Александру вообще почему-то очень не хочется, чтобы этот конкретный человек перестал дышать. Глупо, по-человечески сентиментально не хочется. Он живет веками, видел падение и рассвет империй, видел другие поколения и другие времена, видел столько, что сложно перечислить все. Он прекрасно знает, что люди не бессмертны, что часто умирают. От войн, от болезней, от старости. Иной раз, просто по глупости. Сколько раз от нее умирали его прошлые хозяева? Скольких сожрал он сам?..              Аверина жрать почему-то все ещё не хочется. Он вообще хочет, чтоб тот наоборот пожил подольше. Сделал больше. Он ведь только начал свои реформы, так?              Чтоб продолжил изменения, они же на пользу идут, колдуны с дивами работать стали эффективнее. Александр, пока был императором российским, и сам хотел подобное провернуть, не успел только. Чтоб дальше ломал устоявшуюся в веках установку, что дивы — инструменты, не более, чтоб дальше спорил с несогласными и возвращался ночью, чтоб можно было и дальше за ним, работающим, с дивана в кабинете наблюдать.              Или вот так рассматривать в темноте. Приблизиться. Почувствовать тепло, чужое дыхание на своем лице. И, инстинктам подчинившись, прижаться губами к тому месту, где под кожей бьется жизнью жилка, словно заявляя на нее, эту жизнь, свои права.              Его. Его колдун, его человек, его хозяин, пусть на одну короткую человеческую жизнь. Все равно его.              Александр хочет его всего себе, целиком и полностью. Насколько ему только позволит Аверин сам. Ничье другое мнение его не интересует.              Когда он вообще стал так думать?.. А, впрочем, неважно.              Не отдаст.              Не отдаст и уснет сегодня рядом, проспит до самого утра. И уйдет еще до того, как Аверин проснется.                                   Что на эту выходку реакция будет, не сомневается даже. Александр сам знает прекрасно, что сейчас он точно перешёл черту, что в худшем случае получит приказ не приближаться к хозяину на расстояние метра, и выполнит его, потому что очень уж не хочется рушить те остатки и без того шаткого, едва установившегося доверия.              Очень уж осторожно люди относятся к подобному. Не говоря уж о том, как близко он был ночью к тому, чтобы своего колдуна просто сожрать — и тот это тоже прекрасно понимает.              Знает, почти что чувствует, стоит посмотреть на себя колдуну в зеркало, но вместо этого получает прокатившуюся по связи волну короткого недоумения без единой капли гнева, и обещание — требование — разговора вечером, когда вернётся из Управления Аверин.              Его колдун все ещё может удивлять.              И оттаскивает от Александра своего младшего дива за шкирку, как кота, чуть не бросившегося на него с выпущенными когтями, шикает на второго, когда тот начинает рычать на грани слышимости. Александр их, честно, понимает: он бы тоже был в бешенстве, посмей кто-то посягнуть на привязавшего его колдуна и уж тем более на этого конкретного, но раскаиваться совершенно не собирается, только молча допивает заваренный к завтраку кофе и не вмешивается.              И ждёт. Занимает диван в кабинете и ждёт.              Возвращается Аверин раньше и один. Скидывает пиджак и галстук, в одной рубашке оставаясь. Не садится, но опирается о стол бедром, смотрит на Александра, долго и пристально, но раздражения от него все ещё не чувствуется.              Спрашивает без предисловий:              — Чего вы вообще от меня хотите, Александр?..              Над ответом он даже не задумывается:              — Вас, — коротко. И в глаза смотрит, прямо и не скрываясь, потому что говорит чистую правду. Любой другой ответ был бы слишком от неё далёк.              Желания своего — голодного, жадного, собственнического чувства — не скрывает вовсе. Но и с ответом не торопит.              Сейчас спешка только повредит.              — Поясните, — требуют от него наконец.              — Мне нравится этот мир, и нравится приходить сюда. Нравитесь вы, ваша сила, — взгляд не отводя. И, короткую усмешку себе позволяя, говорит прямо: — Я хочу вас, Гермес.              Имя, без титула, без отчества и формальностей, без «Ваше сиятельство» звучит почти непривычно, слишком просто и очень честно. Но ему сейчас не до вежливости.              — И в каком, скажите на милость, качестве? — тем же требовательным тоном. — Сожрать вы меня могли и ночью, но отчего-то не стали, зато крайне конкретно обозначили свою позицию. А я, знаете ли, не каждый день получаю такие заявления от Императора Пустоши.              — Я ещё и ваш див, — напоминает. — И я, признаться, совершенно не горю желанием вас жрать. Пусть и имел место быть такой вариант в прошлом, но там, как вы помните, была совсем не та ситуация.              — Все дивы хотят сожрать хозяина, — почти строго. — Это факт.              Александр ухмыляется шире:              — Все-таки вы далеко не все знаете о дивах, далеко не все. Хотеть можно по-разному, мы все же не животные, пусть во многом подвластны инстинктам. Разве не вы всем вокруг доказываете, что дивы тоже умеют мыслить, чувствовать?.. Совсем как люди.              Люди, правда, называют это странное ощущение по-другому, но, пожалуй, сейчас слишком рано для таких громких слов.              — По-разному, говорите… — тянет задумчиво Гермес. — Хорошо. Но у меня есть условия.              И начинает перечислять, не давая опомниться от внезапно полученного согласия:              — Одежду не рвать. Разум не захватывать. До крови не кусать, — и поднимает ладонь, как бы говоря, что не закончил ещё. — И главное: если я говорю «нет», ты останавливаешься.              — Хорошо, — не раздумывая.              Александр соглашается тут же — зачем спорить, когда дают вдруг то, что не ожидал получить, почти что даром, поставив не самые высокие границы? — и встречается с потемневшим взглядом напротив, даже близко не похожим на обычную, скупую на эмоции строгость.              В ту же секунду смыкаются на ошейнике холодные ещё с улицы пальцы, с дивана поднимая, на себя тянут так, что перехватывает вдруг дыхание и трещит по швам самоконтроль у обоих. И прорывается по связи не отторжение, а такое же желание. Горячее, острое, тщательно сдерживаемое — сильное настолько, что электризуется воздух и гудят в кабинете лампы.              Взаимное.              — В спальню, — выдыхает прямо в поцелуй, голодный и резкий, едва не режется сам о несдержанные клыки и зло кусать за губу в отместку. — Сейчас же.              — Как прикажете, — и, в плечи колдуну впившись, утаскивает их обоих куда-то в сторону коридора.              Дверь они не сносят только чудом — расцепляться чтобы посмотреть, куда идти, даже не пытаются и только вытряхнуть друг друга из опостылевшей в момент одежды. Пуговицы на рубашке у Гермеса, как назло, мелкие и плохо поддающиеся, и Александр действительно жалеет, что ему запретили ее просто сорвать.              Они стягивают одежду в три руки, потому что не отпускает его ошейник человек, и у Александра натурально темнеет перед глазами, когда пускает Гермес в него импульс силы, издевательски короткий и дразнящий, и поцелуй разрывает, только чтоб на реакцию посмотреть.              На кровать они почти валятся. Почти, Александр не позволил бы ему удариться, и нависает сверху, застыв на полсекунды. Гермес под ним разгоряченный, смотрящий чуточку ошалело, в одних брюках расстегнутых. Пахнет так и вовсе прекрасно: остатками терпкого одеколона и желанием.              — Нравится вид? — с усмешкой.              — Очень, — прикусывает гладкую бледную кожу на добровольно подставленном горле, в первый рваный вдох вслушиваясь, обновляет вчерашнюю метку, оставляет несколько новых. — Вы прекрасны, Гермес.              Чуть не теряет контроль от этого простого жеста. Ну кто, кто еще бы позволил ему, зная прекрасно его истинное лицо?..              — Так не останавливайся, — и, пальцами зарывшись Александру в волосы, не приказывая, но направляя, где лучше, где приятнее всего, чтоб вспыхивала снова от несдерживаемого наслаждения связь.              Александр меняет личину — на мгновение всего, лишь бы с себя сбросить все лишнее — скидывает неаккуратный ком куда-то на пол и подставляется под руку снова. Спускается поцелуями ниже, от ключиц, куснув за выступающие кости, к груди и пластинам пресса, пальцами пересчитывает ребра.              Почти урчит от того, как отзывчиво прогибаются ему навстречу, как тяжело дышат где-то над его головой.              Мышцы жёсткие, крепкие, почти не проминаются под пальцами, как упругие и мягкие женские, но опыта у Александра хватает, знает, что делает, прекрасно, широко проводит языком, что аж дергаются под ним от неожиданности, отстраниться не пытаясь.              Фыркает разочарованно, об линию ткани споткнувшись, и стягивает чужие брюки вместе с бельем, с довольством отмечая, насколько же Гермес оказывается возбужден — и как требовательно сжимаются в волосах пальцы, стоит дразняще укусить совсем рядом, но не коснуться.              Действительно, кому еще бы Александр доверил бы столько власти над собой?..              От кого бы получил в ответ не меньше?..              — Тер-рпение, — урчит. И, убрав до человеческой длины клыки, чтоб не поранить случайно, обхватывает губами, опускается дальше, заглатывая.              Наполовину приглушенный хриплый стон лучше любых ответов. Что хорошо, что «не останавливайся!..».              Александр двигается нарочно медленно. Чтоб хорошо, чтоб ещё раз, чтоб лились по связи тепло и колдовская и его собственная силы, волнами расходясь вокруг. Чтоб хотелось ближе, больше. Всего. Целиком.              И, отстранившись, возвращается к чужим губам, почти наваливается сверху — за что и получает чувствительный укус, не иначе, за наглость. И прижимается ближе, кожа к коже, тело к телу, тепло к теплу, пока проходится по его спине пальцами Гермес, специально щекоча то внезапно чувствительное место, откуда росли бы крылья, притирается пахом к нему.              Александр не ожидает, что его почти выломает только от этого, и цепляется за спинку кровати, так в самом деле будет удобнее.              — Готов? — неожиданно серьёзно спрашивает у него Гермес. — Я не хочу сделать тебе больно.              Александр, кажется, готов расплавиться прямо тут от сильного, ему вовсе не свойственного чувства.              — Да, — на выдохе. — Я надеялся на…              — Положительный ответ? — перебивает с усмешкой, руки ему на бедра укладывает, в стороны разводя. — Он твой.              Ритм тоже он задаёт, чуть более нетерпеливый, быстрее, чем Александру хотелось самому, но спорить сейчас? Со своим колдуном сейчас?..              Своим, да. Своим, лично выбранным, никому не…              Мысли связные из головы выбивает совсем, и самоконтроль на честном слове держится, с ума сходит от близости. Прорываются несдержанные когти и клыки, искрит напоённая силой и чистым, незамутненным удовольствием связь так, что выгибает обоих судорогой.              Александр валится после рядом. Уставший и разомлевший, почти засыпающий, Гермес протестовать не пытается, когда он перекидывает через него руку с вернувшимися обратно ногтями и ближе притягивает, утыкается носом куда-то между шеей и плечом, выдыхая запах пота, секса и чего-то его, Гермеса, собственного.              Пустошь, как же с ним хорошо…                            Просыпается от чужой руки где-то у себя на затылке, медленно перебирающей волосы, и какого-то странного глубокого звука. Далеко не сразу понимает, что издаёт его сам.              — Я ночью кое-что заметил, — сообщает ему такой же сонный, но совершенно довольный Гермес. — Решил проверить.              Проводит по волосам ещё раз, и Александр, к своему удивлению, выдаёт тот же странный звук, как… как кошачье мурлыканье, только ниже и громче.              — Я не знал, что ты умеешь.              Александр и сам не знал… что приятно это настолько, оказывается, когда руки хозяина чешут, ну, как кота, буквально. Как хорошо это, быть кому-то нужным, просто так, а не ради выгоды или силы, что можно вот так вместе просто быть. И мурчит только громче, на Гермеса глаза подняв.              На очень… разукрашенного Гермеса, под ним почти полностью оказавшегося, всего в алых следах. Его следах. Разлетевшаяся ночью по полу одежда и несколько глубоких борозд на спинке кровати от когтей оставшихся, как доказательство лишнее. На самом Гермесе, впрочем, царапины ни одной.              — А, да, — улыбается тот, тепло и искренне, и льются по связи остатки ночных эмоций. — Сожрать ты меня, что ли, ночью пытался?              — Не-ет, — тянет нахально, — я бы не стал жрать… своего колдуна.              — Да твой я, твой, — смеется под ним Гермес. — Успокойся уже… Кошмар ты настоящий.              — Твой кошмар, — поправляет.              — Да, — посмеиваясь все ещё. — Мой.