Линии на пепле

— Ладно, — сказал Кейго, и в тесном бетонном мешке его голос прозвучал на удивление буднично. — Давай сыграем. Тойя скосил глаза. Это вышло не сразу — обожжённая сторона лица отзывалась болью на каждое движение мышц, и он на секунду прищурился, пережидая вспышку. — Сыграем? — переспросил он. — Ты серьёзно? Мы в бетонной жопе, ты одной рукой даже подрочить себе не сможешь, у меня в бедре дырка такого размера, что туда член пролезет — не твой, конечно, твой бы пролез, но кому нужны такие подвиги, — связи нет, воздух дерьмовый, а ты предлагаешь в карты? У меня для тебя новости, Ястреб: колоды нет. И левая рука онемела, так что даже если бы ты вдруг решил, что сейчас самое время для минета, я ничего не почувствую. Трагедия, правда? Он почти никогда не выражался так грубо — во всяком случае, не в начале их... отношений. До шестнадцати он вообще не ругался, разве что «чёрт» в сердцах, когда очередная тренировка заканчивалась ожогами. А потом случилась кома, три года в отключке, и всё его социальное развитие застряло где-то между «подростком, который подглядывал за горничными» и «ходячей катастрофой с гормональным фоном тринадцатилетки». Теперь грязные шутки и ругань были не просто маской — это было единственное, что он успел нахватать от живой жизни до того, как она кончилась. Он до сих пор не всегда понимал, где проходит черта. Иногда ему было плевать. Кейго фыркнул — короткий, сухой звук, почти смех. — Во-первых, мой член не нуждается в твоей экспертной оценке. Ты его видел, ты его... хм... встречал лично. Отзывы были положительные, насколько я помню. — Отзывы были «блять-блять-блять-Кейго-заткнись». Это не положительные. Это мольба о пощаде. — Мольба о пощаде — всё ещё отзыв. — Кейго чуть повернул голову, насколько позволяло израненное плечо. — А во-вторых, я предлагаю не в карты. В разговор. Тойя картинно застонал — так театрально, как будто у него не бедро в крови, а просто скучный вторник. — Охуеть. Потрясающе. Знаешь, когда я говорил «давай займёмся чем-нибудь перед смертью», я имел в виду совсем не разговоры. У меня вообще-то есть список. Знаешь, что в нём? — Судя по тому, как ты выглядишь сейчас, — пункт первый: истечь кровью. Пункт второй: пожаловаться на это. — Пункт третий: трахнуть героя. О, подожди, это я уже делал. Можно вычёркивать. — Технически, — Кейго поднял палец здоровой руки, — это я тебя трахнул. Ты лежал и ругался. Всё как обычно, кстати. Ничего нового. — Потому что ты, блять, был сверху. А я был снизу. Это всё меняет. — О, правда? — Кейго приподнял бровь, и в тусклом свете его золотые глаза блеснули опасным весельем. — Ну, давай разберём твою логику. Если ты снизу — это не считается? То есть каждый раз, когда ты... — ЗАТКНИСЬ. — Тойя сказал это громче, чем планировал, и бетон над ними издал подозрительный скрежет. Оба замерли. Скрежет прекратился. — ...отлично, — выдохнул Тойя. — Мы чуть не умерли, потому что ты решил обсудить, кто кого. Ты счастлив? — Я был сверху в семидесяти процентах случаев. Это статистика. — Ты НЕ считал. — Конечно считал. У меня аналитический склад ума. Я вообще-то шпион. — Теперь Кейго откровенно ухмылялся. — Но если тебе нужен реванш... Тойя, сейчас мы оба одной рукой даже штаны не расстегнём. Давай оставим этот разговор для второй даты после спасения. — Это была наша тридцать четвёртая дата, мудила. — Ты считал? Тойя открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — ...ты невыносим. — Я знаю. Поэтому я тебе и нравлюсь. — Кейго чуть расслабился, укладываясь поудобнее на обломке. Получилось не очень — что-то острое впивалось в спину. — Потому что больше никто не выдержит твой характер дольше пятнадцати минут. Даже твоя Лига, подозреваю, тебя терпит исключительно ради огневой мощи. — О, богатый выбор слов. «Огневая мощь». Ты ещё скажи «твой огонь такой горячий, детка». — Твой огонь такой горячий, детка, — повторил Кейго без тени иронии. — Я серьёзно. У меня до сих пор шрамы на заднице с нашего третьего раза. Ты вообще контролируешь эту штуку или как? — Я контролирую! — возмутился Тойя. — Просто когда ты делаешь вот это вот своим... — Языком? — Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ! Они замолчали. Где-то капала вода. Или не вода. В подвале разрушенного химзавода сложно было определить. Да и бесполезное это занятие. Потом Тойя тихо фыркнул. — Тридцать четыре, — пробормотал он. — А ты говоришь, я подросток. — Ты и есть подросток. У тебя пубертат был в коме. Ты морально застрял на уровне «обожаю сиськи и взрывы», только сиськи заменил на поджоги и пафосные монологи. — Ой, а кто у нас тут выпускник Академии Идеальных Манер? — Тойя скосил глаза. — Ты хоть раз в жизни дрочил, или Комиссия тебе и это запретила? У них там регламент? Параграф семнадцать дробь четыре: «Герою категории А-плюс запрещено касаться собственного члена без письменного разрешения»? Кейго моргнул. На секунду что-то мелькнуло в его лице — тень, микровыражение, которое он тут же спрятал обратно под маской вежливой иронии, что уже стала возможно частью лица и слишком неразрывно с ним, чтобы просто взять и избавиться от этого надуманного ограничения даже на смертном одре. — Параграф девятнадцать, вообще-то. И да, у меня есть письменное разрешение. Хочешь почитать? Оно у меня во внутреннем кармане. Подписанное и заверенное печатью. Тойя уставился на него. Вот реально уставился. Он как правило на всех смотрел так, будто окружающие его это мусор, который он должен сжечь. Исключение, Старатель и Шото, что относились к особой категории, но о них сейчас не хотелось думать. — Ты сейчас шутишь? — А ты как думаешь? — Блять, я НИКОГДА не могу понять, когда ты шутишь. — Тойя стукнул затылком по бетону, тут же пожалел об этом и зашипел. — Это самая бесячая твоя черта. — А я думал, самая бесячая — это то, что я всегда прав. — И это тоже. Ты как заноза в заднице, только в моральном смысле. И в буквальном, судя по твоим шрамам. Кейго тихо рассмеялся — на этот раз по-настоящему, тёплым, низким смехом, который он никогда не позволял себе на публике. На публике он смеялся иначе: звонко, открыто, с идеальной голливудской улыбкой. Здесь, под бетоном, смех был совсем другим. Хрипловатым. Живым. — Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Вернёмся к делу. Пока ты не уболтал нас до смерти. А ты можешь. У тебя талант. — Пиздец. Меня только что обвинил в болтливости человек, чьи интервью длятся дольше, чем мои реабилитационные процедуры. Знаешь, сколько времени Гараки меня собирал? Три года. А твоё последнее интервью на HeroTV шло два с половиной часа. ДВА С ПОЛОВИНОЙ. Я успел посмотреть начало, сходить на задание, убить одного козла, вернуться — а ты ВСЁ ЕЩЁ рассказывал про то, как спас котёнка. — Это был не котёнок. Это была собака. — ОХ ТЫ Ж БОЖЕ МОЙ, СОБАКА. Прошу прощения, что недооценил геройский подвиг. Пёс спасён. Нация ликует. А теперь скажи мне, Ястреб, — Тойя понизил голос до заговорщицкого шёпота, — тому псу ты тоже давал свой автограф или просто отсосал? — Собаке — только автограф. Отсосал я тебе. И судя по тому, как ты стонал, тебе понравилось больше, чем собаке — автограф. Тойя закашлялся. Это был сложный звук — смех, возмущение и боль одновременно. — Я НЕ СТОНАЛ. — Стонал. Как пожарная сирена. Я боялся, что соседи вызовут спасателей. — У НАС НЕ БЫЛО СОСЕДЕЙ. Мы были на крыше! — Значит, вся Мустафу слышала. Извини, что не предупредил. В следующий раз дам тебе кляп. Или носок. У меня есть чистый, кажется. — Ты хранишь чистый носок для того, чтобы затыкать мне рот? Это так романтично, Кейго. Прямо «Красавица и Чудовище». Только вместо розы — носок. И вместо замка — обоссаная крыша заброшенного склада. — Не обоссаная. Я проверял. — ...ты проверял крышу на наличие мочи перед тем, как... — Я перфекционист. Ты знаешь. — Кейго сказал это так серьёзно, что Тойя снова закашлялся, уже почти задыхаясь от хохота, который никак не мог вырваться наружу полноценно из-за дыма и пыли. — Блять. Блять. — Тойя всё-таки отсмеялся, вытирая слёзы здоровой рукой — те немногие, что ещё могли течь из обожжённых глаз. — Я тебя ненавижу. Ты знаешь это? — Знаю. — И всё равно лежишь тут и шутишь со мной. — Ну да. А какие у меня варианты? Улететь не могу, уйти тоже, мы заперты, умник. — Почему? Кейго помолчал. Потом повернул голову — медленно, осторожно, потому что шея тоже болела. — Потому что ты единственный человек, с которым я могу шутить про отсосы и не думать, что завтра это будет на первой полосе Hero Daily, — сказал он просто. — Ты не пытаешься быть хорошим. Ты просто... есть. Такой, какой есть. И это, Тойя, для человека, который всю жизнь играет роль, — как глоток воздуха. На секунду повисла тишина. Не неловкая — другая. Та, что бывает, когда кто-то говорит правду, и правда эта тяжелее бетона. Тойя отвёл взгляд. Разговор свернул не туда где ему было комфортно, но нельзя же одному из самых разыскиваемых злодеев Японии сказать, что ему не нравится, когда его за что-то ценят и благодарят, даже если это исходит от проклятущего Ястреба. — Охуеть, — сказал он тихо. — Мы чуть не поговорили о чувствах. Ещё немного — и ты бы мне в любви признался. А потом мы бы взялись за руки и умерли. Фу. Давай лучше про игру. — Давай, — согласился Кейго, и что-то в его голосе дрогнуло — то ли благодарность, то ли разочарование, то ли смесь того и другого. — Игра называется... — Если ты сейчас скажешь «Семь минут в раю», я тебя ударю. — Не «Семь минут в раю». Хотя... — Нет. — Мы буквально в замкнутом пространстве, Тойя. — НЕТ. — Никто нас не найдёт... — У ТЕБЯ ВЫВИХ. У МЕНЯ ДЫРКА В БЕДРЕ. КАКОЙ, НАХУЙ, «СЕМЬ МИНУТ В РАЮ»?! — ...в следующие несколько часов. Воздух спёртый, делать нечего. Технически это идеальные условия. — Я тебя сейчас сожгу. — Не сожжёшь. Плита рухнет, и мы умрём. А ты ещё не рассказал свою концовку. — Я расскажу её ПОСЛЕ твоей. — Нет уж, — Кейго покачал головой, насколько мог. — Ты проиграл прошлый раунд. «For a fucking character arc» — это было слабо. Я ждал более изобретательного оскорбления. Так что первый — ты. — Это НЕ БЫЛО оскорбление. Это была констатация факта. И вообще, с какого перепуга ты ведёшь счёт? Мы не договаривались на счёт. — Я всегда веду счёт. Это моя работа. — Ты ведёшь счёт нашим перепалкам? — Тойя прищурился. — Это самая жалкая вещь, которую я когда-либо слышал. И я в Лиге Злодеев. Ты знаешь, что Шигараки однажды проиграл в «Марио Карт» и разложил контроллер до атомов? Я с ним работаю. И ты всё равно жальче. — Счёт пять-три в мою пользу, — невозмутимо сообщил Кейго. — И да, я считаю. У меня нет хобби, кроме тебя. Грустно, правда? — Не грустно. Жутко. — Тойя посмотрел на него долгим взглядом. — Ты реально... блять. Ты реально какой-то сталкер. — Я шпион. Это буквально моя работа. — Шпион, который считает, сколько раз он переспал со своей целью. У Комиссии в отчётах это как называется? Графа «интимные контакты с субъектом»? Ставишь галочку каждый раз? — Вообще-то, — Кейго поднял палец, — у них есть специальная форма. Жёлтая. С тремя графами: «Дата», «Продолжительность», «Примечания». В примечаниях я обычно пишу «субъект снова ругался» и «субъект был сверху, но я всё равно победил». — Ты НЕ пишешь этого в отчётах. — Хочешь проверить? Тойя открыл рот. Потом закрыл. Потом устало рассмеялся — уже без прежнего задора, просто потому что спорить было бесполезно. — Знаешь, — сказал он, — когда я проснулся после комы, я думал, что самое странное в моей жизни — это то, что меня по кускам собрал безумный доктор. А потом я встретил тебя. И ты умудрился переплюнуть даже это. — Рад, что смог впечатлить. — Это не комплимент. — Для меня — комплимент. — Кейго позволил себе лёгкую ухмылку, которая на публике выглядела бы ослепительно, а здесь, в пыли и крови, просто по-человечески. — Ладно, — сказал Тойя после паузы, и в его голосе послышалось что-то похожее на смирение пополам с издёвкой. — Но если я собираюсь тут сдохнуть, слушая твои геройские фантазии о благородной гибели, то хотя бы дай мне повод не заснуть. Какое у тебя там гениальное предложение? — Гениальное — громко сказано. — Кейго чуть повернулся, устраиваясь удобнее на куске бетона, служившем ему опорой. Правое крыло, вернее то, что от него осталось, волочилось по полу и ныло тупой, непрерывной болью. — Скорее... практичное. — Практичное. — Тойя хмыкнул. — Ты предлагаешь поговорить о смерти и называешь это практичным. Ястреб, ты там головой не ударился, пока мы падали? — Проверял. Вроде нет. Прическа превосходная. Как всегда. — Жаль. Сотрясение тебе бы пошло на пользу. Может, стал бы менее пафосным. — А ты, может, стал бы менее язвительным, если бы у тебя не было сотрясения? — Не, — Тойя растянул губы в подобии ухмылки, и швы на правой щеке натянулись, отозвавшись тупой болью. — Я таким родился. Спроси у моего папаши. Кейго фыркнул. Звук получился слабым, но искренним. Он закрыл глаза — не от усталости, а чтобы сосредоточиться. Мысли в голове всё ещё путались, но общая картина складывалась. Они заперты здесь. Воздуха мало. Их могут не найти — или найти не те. И если это их последние часы, то, пожалуй, он хотел бы... нет, не признаний в любви, не слёз, не прощаний. Он хотел бы честности. Той малости честности, которую они никогда не позволяли себе на поверхности. — Слушай, — сказал он наконец, открывая глаза. — Мы оба знаем, чем всё закончится. Не здесь, — он обвёл взглядом бетонную коробку, — а вообще. Твоя история — это месть. Моя — это контракт, из которого не выходят на пенсию. Мы не из тех людей, что живут долго и счастливо. Так почему бы не рассказать друг другу финал? Просто чтобы... Он замолчал, подбирая слово. — Чтобы что? — Тойя смотрел на него внимательно. Слишком внимательно для человека, который якобы не заинтересован. — Чтобы знать, — сказал Кейго. — Я устал от масок. Ты устал от масок. Мы оба носим их целыми днями. Я — буквально, — он коснулся пальцем своего визора, — ты — фигурально. И сейчас, когда нас, возможно, через три часа здесь не станет, я хочу хотя бы раз в жизни сказать что-то, за чем не стоит приказ Комиссии. А ты — что-то, за чем не стоит план мести. Тойя молчал. Капли воды: кап, кап, кап. Скрежет наверху. — Ты говоришь как персонаж дешёвой дорамы, — сказал он наконец. — А ты ведёшь себя как персонаж дешёвой драмы. Так что мы квиты. — Туше. Тойя откинул голову на холодный бетон. Ожог на щеке неприятно пульсировал. Правая нога онемела — он не знал, хорошо это или плохо. Может, просто пережало сосуд, а может, начиналось что-то серьёзное. В любом случае, он ничего не мог с этим сделать. Он думал. В чём-то Ястреб был прав — и это бесило больше всего. Они действительно носили маски. Каждый день. Каждую минуту. Даже сейчас, лёжа под завалами, Тойя поймал себя на том, что автоматически подбирает слова, контролирует выражение лица, держит дистанцию. Привычка, въевшаяся в кости. Привычка, которая спасала ему жизнь последние десять лет. Но Ястреб предлагал её снять. И это было страшно. Страшнее, чем умирать. Потом стукнул костяшками по бетону рядом с собой. — По рукам. Или по бетону. Что есть. Кейго стукнул в ответ. Два сухих звука — Тогда говори — сказал Touya. — Потому что первый — ты. — С хуя ли?! — Потому что я проиграл прошлый раунд. «For a fucking character arc» — четыре из десяти. Ты ждал что-то про то, как ты трахаешься по методичке Комиссии. У меня было столько материала, а я потратил его впустую...я запомню это. — Тойя прищурился. — И когда ты расскажешь свою концовку, я буду судить. Строго. Как на экзамене. — Ты никогда не сдавал экзамены. Или в Лиге есть экзамен при вступлении? Проверка на степерь злодейства? — Вот именно. У меня нет стандартов. Я могу завалить тебя просто потому что ты дышишь. Ну что, Ястреб, готов к самому предвзятому судейству в твоей жизни? — Более чем. — Кейго устроился поудобнее — точнее, настолько удобно, насколько можно устроиться с вывихом плеча. — Начинаю, надеюсь, что ты готов слушать. Только постарайся не слишком затягивать. У нас кислорода, — он принюхался, — часа на четыре. Может, меньше, если ты будешь так же много болтать. — Я болтаю?! Да я вообще молчал первые полгода наших... whatever это было! Ты меня разговорил! Это твоя вина! — Моя вина, что у тебя теперь есть словарный запас? Пожалуйста. Не благодари. — Я тебя ненавижу. — Ты уже говорил. — Кейго повернул голову и посмотрел на него — не с вызовом, не с иронией, а как-то иначе. Мягче. — Но ты всё ещё здесь. Поэтому сиди и молчи в тряпочку или в свою дакимакуру со Старарателем. Или что за сувениры папочкиного любимчика ты хранишь, нюхая его старые кусочки костюма плачешь и дрочишь в темноте, ведь папочка никогда не посмотрит, ты, жертва мечты об инцесте с огненным стокиллограммовым мужиком? Кейго усмехнулся — коротко, сухо. У него была странная усмешка: уголки губ дёргались, но глаза оставались серьёзными, изучающими. Будто он даже в разговоре просчитывал траекторию, точно зная, что говорить, применяя свои навыки психологического давления. А затем Кейго театрально вздохнул и пустил ненастоящую слезу. — Не то, чтобы я не хотел того же... Эх, будь бы у меня выбор, то из двух Тодороки я бы выбрал твоего старика. Вот это мужчина что надо и грудь и бедра и всё при нём, — он сделал паузу, делая неопределённый жест. — Ну знаешь... Мужчина он в самом расцвете сил.. Сколько ему? Сорок шесть? Да он же эталонный дилф. И ты действительно, глядя на меня своими честными бирюзовыми как у отца глазами, готов поклясться, что он не прижимает своего партнёра к стене и не такой же интенсивный как и во время патрулей? Пф, и ещё говоришь, что все о нём знаешь. Тойя замер. Не застыл — именно замер, как замирает огонь за секунду до того, как рванёт. Мышцы на челюсти — там, где швы не до конца срослись с живой кожей, — дёрнулись. Глаза сузились. В бетонном мешке вдруг стало на несколько градусов теплее — или это просто показалось, или нет, или у него действительно на секунду поднялась температура тела, как всегда бывало перед вспышкой. Кейго смотрел на него с этой своей грёбаной ухмылкой — ленивой, почти скучающей, как будто он не лежал под завалом с вывихом плеча, а сидел в баре и обсуждал погоду. И слеза — фальшивая, театральная, одинокая капля, которую он пустил по щеке с мастерством профессионального лжеца, — всё ещё блестела в тусклом свете. Первой реакцией было — сжечь. Просто сжечь нахуй. Забыть про завал, про воздух, про дырку в бедре. Рвануть синим пламенем и посмотреть, как эта грёбаная ухмылка исчезает в огне. Второй реакцией — и она пришла почти сразу, наложившись на первую, сбивая её, путая — было что-то другое. Потому что Кейго, сука, знал. Он знал про дакимакуру. Откуда?! Тойя никогда не рассказывал. Никому. Вообще ни одной живой душе. Это было... это было даже не секрет — это было то, о чём он сам себе не признавался. Та самая подушка, купленная на чёрном рынке, с принтом Старателя в его лучшие годы — он нашёл её через подпольных торговцев мерчем, которые специализировались на извращениях. Ему было девятнадцать. Только вышел из реабилитации. Точнее, сбежал из того увеселительного центра по штамповке говна по скромному отзыву самого Dabi. Психовал. Ненавидел. Скучал. И ещё не научился разделять эти три чувства, которые смешались внутри в какую-то ядовитую, горючую смесь. Подушка прожила у него ровно три дня. С момента как он ее украл. На четвёртый он её сжёг. Смотрел, как плавится лицо отца на ткани, и чувствовал себя... лучше? Хуже? Он не знал. Он вообще до сих пор не знал, зачем её купил. Может, чтобы доказать себе, что может смотреть на лицо отца и не плакать. Может, чтобы надругаться над образом. Может — и это было хуже всего, — потому что это был единственный способ «обнять» его, не сгорая от ненависти. И зоть ненадолго снова побыть хоть кому-то нужным даже если это его больные фантазии на фоне подушки для тела для извращенцев. И вот теперь Ястреб — герой, шпион, любовник, мудак, — сидит тут со своей фальшивой слезой и цитирует его самые тёмные, самые жалкие мысли так, будто зачитывает прогноз погоды Тойя открыл рот. Захлопнул с лязгающим звуком. Снова открыл. И — полнейшая неожиданность для них обоих — расхохотался. Это был страшный смех — лающий, надтреснутый, с присвистом из-за дыма и пыли. Он смеялся и не мог остановиться, и каждое сотрясение отдавалось болью в пробитом бедре, но он всё равно смеялся. — Охуеть, — выдавил он, отсмеявшись. — ОХУЕТЬ. Ты... ты сейчас... — он вытер слёзы — те немногие, что ещё могли течь, — и уставился на Кейго с выражением, в котором смешались ярость, веселье и что-то, очень похожее на уважение. — Ты только что сказал, что хочешь трахнуть моего отца. Вслух. Лёжа под завалом. С вывихом плеча. Мой... кто бы ты ни был... только что сказал, что хочет моего отца. Это происходит на самом деле. — Я не говорил «трахнуть», — невозмутимо поправил Кейго, хотя внутри у него всё сжалось в ожидании. — Я сказал «выбрал бы». Это разные вещи. Я ценю точность формулировок. — О, конечно, ПРОСТИ. Ты не хочешь его трахнуть. Ты хочешь, чтобы он тебя ПРИЖАЛ К СТЕНЕ. Это совершенно другое. — Тойя всплеснул здоровой рукой, насколько позволяло пространство. — Это меняет дело. Я уже звоню ему. «Папа, привет, тут кое-кто хочет, чтобы ты был интенсивным». Как думаешь, он согласится? У него как раз сейчас кризис среднего возраста, может, ему нужен кто-то помоложе? — Я думаю, — Кейго говорил медленно, подбирая слова, — что если бы он согласился, ты бы сжёг нас обоих. И я не про фигуральное выражение. — Я бы сжёг вас обоих, — согласился Тойя. — Сначала его. Медленно. Чтобы ты смотрел. А потом тебя. Тоже медленно. И ты бы лежал и думал: «Блять, надо было молчать про дилфа». В его голосе была сталь. Настоящая, не та, что в шутках про секс и автографы на заднице. Та сталь, из которой состояла его одержимость — холодная, острая, способная разрезать любого, кто встанет между ним и его главной целью. И в данном случае пернатым придурком, если тот посмеет придать его таким способом. Но Кейго заметил кое-что ещё. Тойя не сказал «я бы убил тебя прямо сейчас». Он сказал «сначала его». Даже в воображаемом сценарии мести Кейго был вторым. А Старатель — первым. Всегда первым. Кейго это увидел. И спрятал это знание глубоко — туда, где хранились все его наблюдения за этим странным, сломанным, опасным человеком. — Ну и фантазии у тебя, — сказал он вслух. — NTR, инцест, отцеубийство. У тебя в голове вообще есть контент для аудитории младше восемнадцати? — У МЕНЯ?! — Тойя аж приподнялся на локте, забыв про боль. — Это ты сейчас пятнадцать минут расписывал, какой мой отец сексуальный! Ты назвал его ДИЛФОМ! Ты хоть знаешь, что это слово значит?! — DILF. Dad I'd Like to Fuck. Акроним. Вполне распространённый в интернет-культуре. — Кейго говорил тоном лектора. — И да, я знаю, что это значит. Я в интернете бываю. Иногда. Между убийствами и спасением собак. — Ты... ты... — Тойя задыхался от возмущения пополам с истерическим смехом. — Ты сидел в интернете и гуглил моего ОТЦА?! — Я сидел в интернете и гуглил тебя. Старатель всплыл в смежных запросах. Это не моя вина, что у вас фамилия на слуху. — Он помолчал. — И да, я видел его фотографии с благотворительного календаря героев за 20XX год. Июль. Он там в одном плаще. И я просто скажу: твоя мама — счастливая женщина. Была. До всего этого. Возможно, сейчас уже нет. Но тогда — определённо. — ЗАТКНИСЬ. — И эти бёдра, Тойя. Ты не понимаешь. У тебя другая генетика. Ты пошёл в мать — жилистый, гибкий. А он... — Кейго мечтательно вздохнул. — Он — танк. В хорошем смысле. В очень, очень хорошем смысле. Знаешь, когда я вижу, как он пробивает стену плечом на записях с патрулей.. — Я ТЕБЯ СОЖГУ. ПРЯМО СЕЙЧАС. — Ты не сожжёшь. — Кейго даже не моргнул. — У тебя левая рука онемела. И кислорода мало. Пламя сожрёт последний воздух, и мы задохнёмся. Ты этого не хочешь. — СЕЙЧАС ХОЧУ. — Нет. Ты хочешь сначала рассказать свою концовку. А потом, может быть, сжечь. В правильном порядке. Тойя глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз вдохнул — воздух был спёртый, пыльный, отвратительный, но он заставил себя дышать ровнее. — Знаешь, — сказал он, когда дыхание выровнялось, и голос его стал почти спокойным, — я ведь могу ответить. Про твоего отца. Про то, что ты мне рассказал. Я могу ударить в ответ. Очень больно. — Можешь, — согласился Кейго. — Но не ударишь. — Почему ты так уверен? — Потому что ты не бьёшь тех, кто видит тебя настоящим. Это твоя слабость. Ты можешь сколько угодно играть в мудака, но ты никогда не атакуешь тех, кто понимает. — Он помолчал. — Я заметил это на третью нашу встречу. Ты мог бы сжечь меня ещё тогда. Но не сжёг. Потому что я сказал: «Ты не чудовище, ты просто злой». А тебе никто этого раньше не говорил. Как бы пафосно это не звучало, но это сработало. Тойя отвернулся. — Ты психолог херов, — буркнул он. — Нет. Просто у меня было много времени тебя изучать. Год. Тридцать четыре встречи. Я не считал их датами, кстати, это ты считал. Я считал их «полевыми наблюдениями». — Ты невозможный. — Я знаю. — И ты реально хочешь моего отца. — Я не говорил, что ХОЧУ. Я говорил, что он объективно привлекательный мужчина. Есть разница. — Никакой разницы, блять! — Тойя снова начинал заводиться. — Ты смотришь на него своими золотыми глазами и думаешь: «О, Старатель, номер два, такой горячий в обоих смыслах»... — Номер один, вообще-то. Ты сам в день его назначения Героем Номер Один натравил Nomu. Неужели память отшибло фантазиями о его битцепсах? — МНЕ ПОХУЙ НА РЕЙТИНГИ. И ЕБАТЬ ЕГО В РОТ БИТЦЕПСЫ. — А зря. Там интересная динамика. Особенно после того скандала с... — Кейго. — Тойя произнёс его имя так, как произносят приговор. — Если ты продолжишь обсуждать рейтинг моего отца, я забуду про нехватку кислорода. Я забуду про дырку в бедре. Я найду способ поджечь тебя, даже если для этого придётся тереться об тебя щекой, пока не получу искру. Ты понял? Кейго посмотрел на него — на раздувающиеся ноздри, на горящие глаза, на сжатые в кулак пальцы здоровой руки. И улыбнулся. Так как только он умел и если бы мог, то скоестил руки на груди. — Ладно, — сказал он почти ласково. — Больше ни слова про твоего отца. До конца главы. — До конца ГЛАВЫ?! Что значит «до конца главы»? Мы не в книге! — Метафора. — Метафора иди на хуй. — Не могу. У меня вывих. — Кейго поёрзал, устраиваясь обратно на своём обломке. — Давай. Я закончил тебя бесить. Я могу начинать свою тираду, а ты потом свою. Даже если ты скажешь, что хочешь умереть верхом на Старателе. — Я НЕ БУДУ ГОВОРИТЬ ЭТО! — А жаль. Было бы драматично. — Кейго. — М? — Заткнись. Пожалуйста. Просто. Заткнись. В его голосе злость смешалась с чем-то ещё. С усталостью. С облегчением — странным, извращённым облегчением от того, что Кейго перешёл черту и не был за это наказан. Что он мог сказать такое про Старателя — про главную, священную, неприкасаемую тему всей жизни Тойи, — и остаться в живых. Не потому что Тойя стал добрее. А потому что это был Кейго. Единственный, кому позволялось. Но сейчас даже эта "бесконечная" щедрость на партнёра могла закончиться, ведь Даби явно проигрывал в этой словестной перепалке. — Ладно, — сказал Кейго. На этот раз без иронии. Совсем без. — Я заткнулся. Серьёзно.