Пустой экран

Чонгук открывает дверь ключом, который Тэхен сунул ему года три назад со словами «потеряешь — убью». Ключ не потерял. Тэхена — почти. Первое, что бьёт в нос — запах. Букет разорившегося художника: дешёвая лапша, немытые кисти, перегар и что-то сладковато-химическое. Растворитель или сам Тэхен начал разлагаться заживо — сказать сложно. В прихожей темно и холодно. Батареи еле дышат. За окном ноябрьская хтонь: ветер швыряет мокрый снег в стекло, где-то на соседней крыше отчаянно стонет кровля. В квартире тихо, но этой тишиной можно подавиться. Чонгук останавливается, трёт переносицу и сообщает пустоте: — Ну пиздец. Коридор завален куртками и обувью, дальше — кухня. На плите кастрюля с чем-то, что когда-то было супом, а теперь обрело самостоятельную жизнь. Раковина полна грязной посуды. На столе — пепел, пустые пачки и планшет. Дорогой планшет, между прочим. Лежит экраном вниз, как дохлая рыба. Чонгук проходит в спальню. Здесь ещё холоднее — батарея вообще мёртвая. На матрасе без простыни, замотанный в старый банный халат, лежит Тэхен. Свернулся калачиком. Волосы — гнездо. Лицо — как у персонажа хоррора, которого забыли добить. — Привет, — говорит Чонгук. — Отъебись, — сипит Тэхен. Чонгук оглядывается. Мусор. Бутылки. Кружки с плесенью. В углу какие-то свёрнутые холсты — видимо, неудачные наброски. На стене единственное живое пятно — старый скетч, который Тэхен нарисовал ещё в универе: два силуэта, лежащих под ночным небом. И вот Тэхен. Тоже лежит. Даже сейчас — немытый, вонючий, похожий на скелет — Тэхен всё равно рушит его реальность одной своей фактурой. Длинная шея. Линия челюсти. Руки с изящными пальцами, которые когда-то водили стилусом, а сейчас лежат на одеяле, как будто им наплевать на всё. Чонгук ловит себя на том, что смотрит на эти пальцы дольше, чем положено. «Соберись, идиот. Он на дне, а ты пялишься» Он отводит взгляд и говорит первое, что приходит в голову: — Я уволился. Тэхен приоткрывает один глаз. Мутный, с красными прожилками, но сквозь пелену проскальзывает любопытство. — С какой хуйни? — Со всей. С работы, с контракта, с этого цирка. Пауза. Ветер за окном бьёт новой порцией снега. Тэхен лениво сканирует его на предмет вранья. — Ты охренел, — выносит вердикт. — Ага. — Чонгук кивает и, не дожидаясь приглашения, идёт на кухню. — Есть тут кто-нибудь, кому можно сварить рамен, или ты предпочитаешь питаться собственным отчаянием? Чонгук не делает из уборки театр. Просто делает. Первым делом открывает окно на кухне, несмотря на то, что ветер врывается ледяными щупальцами. Пусть проветрится. Холод хоть немного собьёт этот тошнотворный запах. Пока он собирает мусор в пакеты, пока оттирает раковину до скрипа, его руки работают на автомате. А мозг — на износ. Потому что там, в спальне, лежит Тэхен. И Чонгук всё ещё чувствует на себе чужой взгляд — мутный, полубезумный, но от этого не менее прожигающий. Он ставит чайник. Пока вода закипает, находит в шкафу пачку рамена. Любимого, кстати, Тэхенова — острая курица. Даже в запое этот мудак не изменил вкусам. Чайник пищит. Пар идёт белым столбом, конденсируется на холодном стекле. Чонгук заливает лапшу, накрывает крышкой, ждёт ровно пять минут. И в этом ожидании он смотрит на стол и думает о том, о чем совсем не должен думать. Тэхен. Фантазия сама подбрасывает сюжеты. Вот прямо здесь, на этом грязном столе, который Чонгук только что отмыл. Ноги свешиваются краем, голова откинута назад, халат распахнут — и та самая линия шеи, которую Чонгук запомнил ещё в универе, когда они пили пиво на крыше и Тэхен смеялся, запрокинув голову. Пальцы Тэхена сжимают край столешницы. Чонгук представляет, как он накрывает чужую ладонь своей. Как наклоняется. Как проводит языком по кадыку, который дёргается при каждом… — Твою мать, — выдыхает он вслух. Звук собственного голоса отрезвляет. «Ты что, извращенец? Он в депрессии, он неделю не мылся, а ты что напридумывал?» Чонгук с силой трёт лицо ладонями, будто надеется стереть эти картинки. Проверяет лапшу — готово. Закидывает в миску, добавляет зелёный лук (нашёл в холодильнике — чудо, что не сгнил). Всё. Работа, никаких фантазий. Он ставит тарелку на тумбочку рядом с матрасом. — Жри. — Не хочу. — Я не спрашиваю. Это инструкция. Тэхен смотрит на тарелку. Пар поднимается в холодный воздух комнаты, пахнет острой курицей и уютом, которого здесь не было сто лет. — Ты поэтому уволился? Чтобы стать моей сиделкой? — голос всё ещё сиплый, но в нём проскальзывает что-то живое. — Я уволился, потому что задолбался рисовать дерьмо, которое никому не нужно. Включая меня. — Чонгук садится на корточки перед матрасом. — А сиделка из меня херовая. Я тебя нянчить не буду. Но смотреть, как ты гниешь заживо — тоже. — И что ты будешь делать? — Сначала заставлю сожрать этот грёбаный рамен. Потом — помыться. — А если я не хочу? Чонгук смотрит на него в упор. В комнате холодно, но между ними почему-то жарко. — Скажи — и услышишь. Он берёт палочки, наматывает лапшу и суёт прямо в руку Тэхену. — Ешь, я сказал. Тэхен съедает половину. Чонгук считает это победой. Пока тот жуёт медленно на автомате, Чонгук идёт в ванную. Набирает горячую воду. Насколько хватит бойлера. Пар валит, зеркало запотевает. Хорошо. Возвращается в спальню. — Иди мойся. — Не хочу. Чонгук садится на край матраса. Тэхен смотрит снизу вверх — из-под спутанных волос, с этого своего вызывающего «а что ты сделаешь». — Может, ещё потрёшь мне спинку? — в голосе провокация. Или тест. Или просто попытка укусить единственного, кто остался рядом. Чонгук чувствует, как кровь приливает к лицу. И к чему-то ещё тоже, но об этом он категорически отказывается думать. Лицо не меняет. Наклоняется ближе. Между ними — сантиметр. Запах немытого тела, но под ним — тот самый, Тэхенов, от которого у Чонгука всегда ехала крыша. — Спроси меня ещё раз, — говорит он тихо. Тэхен сглатывает. Кадык дёргается. Глаза расширяются — в них впервые проскальзывает не вызов, а растерянность. — Иди ты… — выдыхает он. Но поднимается сам. Шатается, держась за стену, но идёт. Чонгук смотрит вслед. Спина. Лопатки. Талия, на которой так удобно могли бы разместиться его ладони. Таз, обтянутый старыми трениками. В голове снова картинка: Тэхен в душе, вода стекает по позвоночнику, руки скользят по мокрой коже. «Стоп. А ну прекратить» Чонгук мотает головой, как собака после купания. Идёт в коридор. Садится на пол, прислонившись спиной к двери ванной, утыкается лбом в колени. Слышно, как плещется вода. Как Тэхен тяжело дышит. Как ветер за окном с новой силой гнёт деревья. — Чонгук. — М? — Ты правда уволился? Не из-за меня? Чонгук закрывает глаза. Вдох. Выдох. — Из-за тебя, — честно. — Но не так, как ты думаешь. Я не хочу быть успешным без тебя. Это как выиграть в карты, когда твой единственный соперник повесился. — …Долбоёб. — Сам знаю. Тишина. — Спасибо. Чонгук не уверен, что это было. Может, показалось на фоне шума воды. Тэхен выходит в его футболке. Волосы мокрые, прилипают к вискам. Лицо чистое, но глаза всё ещё пустые — не мертвые, а так, в режиме ожидания. На Тэхенова плеча проступает край татуировки — абстракция, которую он набил после первой выставки. Тогда казалось, что успех будет всегда. Чонгук отводит взгляд. Потому что если он будет смотреть на мокрую шею и на то, как футболка прилипает к ключицам, он точно свихнётся. Планшет включён. Стилус рядом. — Открой пустой файл. — Зачем? — Рисуй. — У меня пусто, — говорит Тэхен, и это не каприз, это диагноз. — Мне насрать. Нарисуй эту хрень, которая у тебя в голове. Хоть член нарисуй. Тэхен поднимает глаза. В них — слабое раздражение. Прогресс. — Ты охренел? — Да. Рисуй. Тэхен медленно берёт стилус. Пальцы дрожат. Он касается экрана — ведёт линию. Кривую, дрожащую, серую. Замирает. Потом ещё одну, чуть увереннее. Что-то штрихует. — Хватит, — говорит Чонгук, когда видит, что Тэхен начинает дышать чаще. Чонгук смотрит на экран. Потом на Тэхена. Растрёпанный, в его футболке, с мокрыми волосами и красными глазами. «Какой же ты красивый, даже когда ненавидишь себя» — Сохрани. — Зачем? — Потом сравнишь. Тэхен кривится, но сохраняет. — Я не буду больше рисовать. — Будешь. Иначе я буду приносить рамен каждый день, и ты не вынесешь моего общества. — Ты невыносим, — почти беззлобие. — Знаю. Тэхен засыпает за столом. Уронил голову на скрещённые руки, стилус выпал, планшет погас от таймаута. В комнате темнеет. Ветер за окном воет, но здесь, внутри, становится тише. Чонгук смотрит на него минуту. Две. «Как он может быть таким...» Он не додумывает. Поднимает Тэхена на руки — тот слишком лёгкий, и это бесит больше всего. Хочется трясти его и орать «жри нормально, идиота кусок», но вместо этого Чонгук аккуратно укладывает его на диван, укрывает пледом. Тэхен хватает его за запястье. Не глядя, почти не просыпаясь — на рефлексах. Пальцы ледяные. — Не уходи, — бормочет в подушку. Чонгук замирает. — Не ухожу. Он опускается на пол рядом с диваном. Тэхен не отпускает его руку — сжимает, будто Чонгук может испариться. Чонгук смотрит на потолок. На трещину в штукатурке. На пыльную люстру. На свои пальцы, переплетённые с чужими. Внутри всё кричит: «Обними его, дурак, поцелуй в макушку, скажи, что всё будет хорошо». Вслух он не говорит ничего. Только сидит, слушает, как за окном утихает метель, и чувствует чужой пульс на своём запястье. «Ты даже не знаешь, как я на тебя смотрю. И это, наверное, к лучшему» Проходит время. Недели. Может, месяц. Они работают в одной студии — всё та же квартира Тэхена, просто теперь здесь можно дышать. Батареи починили. На подоконнике — дурацкий кактус, который притащил Чонгук. На стенах — новые скетчи. Живые. Тэхен каждый день говорит «отвали», и каждый день не выгоняет. Сейчас они сидят рядом. На столе — два планшета, кружки с остывшим кофе. За окном — серое небо, но снег уже не швыряет, а тихо падает, ложась как сахарная пудра, на дома и деревья. Чонгук работает над заказом, но делает это без энтузиазма. Потому что настоящее произведение искусства — рядом. Тэхен водит стилусом по экрану. Сосредоточенно кусает губу, прямо до белого. Чёлка падает на глаза, он сдувает её, не отрываясь от процесса. Губы чуть приоткрыты. Ресницы — длинные, тёмные — отбрасывают тени на скулы. Чонгук залипает. В сотый, тысячный раз. И даже не прячется уже — всё равно не видит же. Тэхен откладывает стилус. Резко поворачивается. Схватывает Чонгука за ворот футболки, притягивает к себе и целует. Чонгук не успевает даже охнуть. Губы горячие, напористые, без нежностей. Тэхен целует так, будто закрывает гештальт. Чонгук сидит в полном шоке. Глаза расширены. Руки висят. Мозг отказывается загружаться. Тэхен отстраняется. Смотрит в упор. На щеках — слабый румянец, но голос ровный. — Заебал смотреть. Надо брать и делать. Чонгук открывает рот. Закрывает. Он три месяца прятал взгляд, боялся, взвешивал каждое слово, давил фантазии на кухне. А этот просто взял и поцеловал. Без разговоров. Без подготовки. — Я… — Не ссы, не укушу, — усмехается Тэхен. Потом добавляет уже тише, почти на грани слышимости: — И спасибо за всё. Он отпускает воротник. Отворачивается к планшету. Берёт стилус — как ни в чём не бывало. Чонгук смотрит на его спину, на ухо, которое предательски покраснело, на плечо — там, где футболка сползла, открывая край татуировки. И до него медленно доходит — этот кретин просто перевернул всё, пока он рефлексировал. — …Тэхен. — М? — Ты охренел. — Работай давай, — в голосе улыбка, которую он даже не прячет. За окном тихо падает снег. Планшет Тэхена подсвечивает его профиль мягким белым светом. Чонгук трогает губы кончиками пальцев. Усмехается. Тоже берёт стилус — и кладёт свою свободную руку на стол так, чтобы касаться чужих пальцев.