Тихая просьба

В раздевалке пахло мятным гелем для душа и чужим потом. Иваизуми стянул футболку через голову, чувствуя, как ноют мышцы после вечерней тренировки. Рядом возились Киндаичи с Куними, обсуждая тактику на следующую игру. Где-то в душевой слышались голоса и звуки воды. Ойкавы не было. Иваизуми заметил это не сразу — только когда закончил переодеваться и машинально поискал взглядом знакомый силуэт. Рюкзак Тоору все еще висел на крючке, телефон лежал на подоконнике. А самого капитана не было уже как минимум полчаса. С тех пор, как они закончили отработку подач. — Вы не видели Ойкаву? — спросил Иваизуми у перовогодок. Киндаичи пожал плечами, а Куними замялся: — Кажется, он пошел в малый спортзал. Сказал, что хочет еще немного покидать. «Сказал» — это громко сказано. Скорее бросил через плечо с той самой своей улыбкой, которая у всех остальных не вызывала вопросов. А у Иваизуми вызывала. Он накинул толстовку, на ходу завязывая шнурки, и вышел в коридор. Потолок освещали редкие лампы дневного света, ступеньки вели к малому залу — туда, где летом хранили маты, а зимой иногда проводили дополнительные тренировки. Сквозь матовое стекло двери пробивался свет. Только не было слышно ни стука мяча, ни скрипа кроссовок. Тишина. Иваизуми толкнул дверь и замер. Ойкава стоял лицом к стене, упершись ладонями в холодный бетон. Его плечи вздрагивали. Тонкая тренировочная майка промокла на спине от пота. Слишком размеренно, слишком глубоко он дышал. — Тоору, — позвал Иваизуми негромко. Ойкава не обернулся. Но плечи напряглись, будто его поймали за чем-то постыдным. — …не спится? — раздался его голос — слишком бодрый, слишком игривый. Как будто ничего не случилось. — Ай-яй-яй, Ива-чан, зачем ты за мной следишь? Ты прям как моя мама. — Заткнись. Слово вышло резче, чем хотелось. Но Иваизуми уже сделал три быстрых шага и развернул Ойкаву к себе лицом. На него смотрели красные глаза. Не от природы, а от слез, которые тот еще не успел вытереть. На щеках остались мокрые дорожки, губы кривились в попытке снова изобразить ухмылку — ту самую, коронную, от которой все девчонки визжат, а соперники бесятся. Но сейчас это была маска. Жалкая, насквозь фальшивая маска. — Отпусти, — выдохнул Ойкава, дергая запястьем. — Просто устал. Со мной все… — Ты плакал, — перебил Иваизуми. — И не надо врать. В этом нет ничего постыдного. Иваизуми читал его как открытую книгу — может, даже лучше, чем тот сам себя понимал. Знал, как Ойкава сжимает челюсть, когда проигрывает кому-то. Знал, как нервно крутит волосы перед важным матчем. Знал, что его улыбка бывает настоящей только в редкие минуты — когда в прыжке чувствует идеальный тайминг, когда мяч идеально ложится в руку, когда они с Иваизуми делают атаку и в который раз разрушают блок. — Ойкава. — Что? — почти прорычал тот, но в голосе уже дрожала обида. — Что тебе от меня надо? Иваизуми промолчал. Ойкава отшатнулся, вырываясь, и отошел на несколько шагов. Прислонился спиной к стене, сполз вниз, обхватив колени руками. Слишком детская поза для капитана команды, для гения подачи. — Кагеяма, — выдавил Ойкава невзначай, просто вспоминая, из-за чего изводит себя сутки напролет. — Ну, и Ушиджима. Никакой я не гений. Я просто трудяга, который надрывается, пока такие, как они, делают все с полпинка. Сегодня… сегодня я пропустил десять подач. Десять! Потому что думал о финале. О том, что снова проиграю. О том, что… Голос сорвался. Ойкава уткнулся лицом в колени, и Иваизуми увидел, как его плечи снова задрожали. Весь мир привык к другому Ойкаве. К тому, кто подмигивает камерам, размашисто жестикулирует, показывает пальцами знак победы и постоянно высовывает язык, дурачась как дите. К тому, кто смеется над слабостями соперников и отпускает колкости, от которых у союзников подгорает. К тому, кто выглядит легкомысленным, самовлюбленным, почти пустым внутри. Но Иваизуми всегда знал правду. Под всеми этими слоями улыбок и бравады прятался мальчишка, который боялся оказаться недостаточно хорошим. Который оставался в зале, когда все уходили. Который не спал ночами, прокручивая проигранные матчи. Ойкава был не легкомысленным. Он был загнанным. Иваизуми сел рядом. Не вплотную — оставил полшага, чтобы тот мог отодвинуться, если захочет. Но Ойкава не отодвинулся. Наоборот — он почти незаметно склонил голову, касаясь макушкой плеча Иваизуми. — Я сегодня разревелся, как ребенок, — прошептал он хрипло. — Из-за этих дурацких подач. Из-за того, что никогда не стану лучшим. Из-за того, что все смотрят и ждут, когда я оступлюсь. А я… я просто хочу играть. Я так хочу играть, Ива-чан. — Ты играешь, — тихо ответил Иваизуми. — И чертовски хорошо играешь. Кагеяма — малолетний гений, но ему не хватает твоего упорства. Ушиджима — природный талант, но у него нет твоей хитрости. Ты видишь площадку так, как не видит никто. Ты замечаешь все слабые места у противника, а потом разбиваешь их в крошку. Это не каждому дано. Ойкава поднял голову. Лицо его было мокрым, распухшим. Глаза — красными, нос — покрасневшим, губы — искусанными в кровь. Но Иваизуми вдруг с неясной остротой понял, что этот Ойкава нравится ему больше, чем тот, с обложек журналов. Уязвимый. Настоящий. — Ты слишком добрый ко мне, — выдохнул Ойкава. Кривая улыбка все же проступила на его лице — но на этот раз в ней не было кокетства. Только усталая благодарность. — Другие бы давно послали меня. Сказали бы: «Ойкава, ты заноза в заднице, иди лечись!». – Пробормотал Ойкава специально тонюсеньким голосом. — Я и говорю, — хмыкнул Иваизуми. — Ты заноза. Но моя. Не знал, зачем это сказал. Сорвалось с языка прежде, чем успел подумать. Ойкава замер. — Твоя? — переспросил очень осторожно. Сердце заколотилось где-то в горле. Иваизуми хотел отшутиться, сказать, что это просто фигура речи. Но потом посмотрел в эти красные, заплаканные глаза — и понял, что врать не будет. Не сейчас, когда маска слетела у обоих. — Да, — сказал он негромко. — Моя. И коснулся пальцами щеки Ойкавы. Медленно, давая тому возможность отстраниться. Ойкава не отстранился. Наоборот — прикрыл глаза и выдохнул так, будто всю жизнь ждал этого прикосновения. — Ива-чан, — прошептал он. — Ты уверен? Я… я сложный. — Я знаю, — ответил Иваизуми, стирая большим пальцем соленую дорожку под глазом. — И ты невыносимый. И самовлюбленный. И иногда я хочу прибить тебя этим проклятым мячом. Ойкава всхлипнул — скорее от смеха, чем от боли. — Но ты, — продолжил Иваизуми, — ты мой. И я никуда не денусь. Даже когда ты дурак. — Ты такой… — Ойкава покачал головой, не открывая глаз. — Прямолинейный. Никакой романтики! — Зато честно. Иваизуми наклонился и поцеловал его. Первый поцелуй вышел неловким — губы соленые от слез, дыхание сбитое. Ойкава дернулся на секунду, а потом с каким-то отчаянным стоном вцепился в воротник толстовки Иваизуми, притягивая ближе. И это был не воздушный поцелуй из его арсенала, который он дарил девчонкам на автограф-сессиях. А настоящий. Жадный. Немного испуганный. Словно Ойкава боялся, что Иваизуми исчезнет. — Не уходи, — прошептал Тору, когда они оторвались друг от друга. В его голосе не было ни намека на обычную наигранность. — Пожалуйста. Не сегодня. — Я никуда не пойду, — ответил Иваизуми. Они остались в темном зале. На холодном полу, среди запаха пыли и старого дерева. Иваизуми обнимал Ойкаву за плечи, и тот, наконец, разрешил себе просто быть слабым. Прижался всем телом, уткнулся носом в шею и дышал — тяжело, неровно, но с каждым выдохом чуть спокойнее. — Спасибо, — выдохнул Ойкава уже совсем тихо, через несколько минут. — За то, что увидел. — Глупый, — Иваизуми поцеловал его в макушку. — Я всегда тебя вижу. Волосы пахли гелем для душа и чуть-чуть — отчаянием. Иваизуми провел рукой по затылку, массируя, снимая напряжение. Ойкава всхлипнул последний раз и расплакался уже спокойно, без истерики — просто выпуская то, что копилось годами. Рядом с Иваизуми это было можно. Рядом с Иваизуми не нужно было играть роль. Когда слезы кончились, Ойкава поднял голову. Его лицо опухло, как у маленького ребенка после того, как у него отобрали игрушку. Но в глазах больше не было пустоты. — Ты правда хочешь быть со мной? — спросил он хрипло. — Мне плевать на все , — отрезал Иваизуми. — Я просто хочу быть с тобой. Мне важно, чтобы ты перестал себя изводить. И ел нормально. И спал хотя бы семь часов. — Ты как мамочка, — слабо улыбнулся Ойкава. — Кто-то же должен, Дурокава Иваизуми поднялся, помог встать Ойкаве — тот покачнулся, ноги затекли от долгого сидения на полу. Пришлось поддержать за талию. И это было странно — чувствовать под рукой такие хрупкие, острые ребра. Капитан команды, который таскает тяжелые сумки с мячами и может подавать так, что мяч свистит у уха, на самом деле был почти худым. Потому что забывал поесть между тренировками. Иваизуми вдруг возненавидел всех, кто называл Ойкаву самодовольным. Всех, кто видел только маску. — Пошли, — сказал он. — Закажем рамен. Поешь нормально. Ойкава кивнул и вдруг, неожиданно, прижался щекой к его плечу. Снаружи, за дверью, их ждал мир, в котором Ойкава снова станет насмешливым капитаном, будет подмигивать девчонкам, вести себя немного по-детски. А Иваизуми снова будет закатывать глаза и говорить «идиот». Но прямо сейчас, в этом пустом зале, было только «мы». — Ива-чан, — прошептал Ойкава почти неслышно. — М? — Можно я иногда буду просто плакать? Без твоих нотаций? Иваизуми помолчал. Потом вздохнул. — Только если при этом будешь есть мои онигири. А так, плачь когда захочешь. Ойкава рассмеялся — в первый раз сегодня по-настоящему. И в этом смехе, наконец, не было ни капли фальши. --- Вечером они сидели в почти пустой забегаловке. Ойкава хлебал бульон и не скрывал, что все еще красноглазый. Хозяйка, тетушка средних лет, молча поставила им дополнительный зеленый чай — видимо, тоже узнала капитана из телевизора. — Не смотри на меня так, — пробурчал Ойкава, заметив взгляд Иваизуми. — Я ем. Видишь? — Вижу. — И в следующий раз я все равно обыграю Ушиджиму и этого дурацкого Кагеяму. — Конечно. — Ты мне не веришь? — Верю. Но сначала доешь лапшу. Ойкава поперхнулся, закашлялся, а потом вдруг накрыл ладонь Иваизуми своей. Тихо, почти незаметно. Пальцы скользнули между чужих, переплелись. — Спасибо, — сказал он одними губами. Иваизуми сжал ответ. Ничего не сказал — сжал крепко, уверенно. И этого было достаточно.