Боль так приятна.

Занка всегда предпочитал проводить сессии на своей территории. Не из прихоти - скорее из необходимости. В чужом месте он не мог знать наверняка, выдержат ли стены, не подведёт ли замок, не окажется ли соседняя комната обитаемой. А здесь, в своей квартире, он контролировал всё: от температуры пола до того, как ляжет свет. Это знание не просто успокаивало - оно было фундаментом, на котором он строил всё остальное. Джаббер, получив адрес, даже подумал, что его пытаются развести. Карты вели в дорогой, новый район - туда, где таким, как он, нет места. Консьержка бы его даже в подъезд не пустила, если бы не предварительный звонок от хозяина квартиры. Но вот он стоит уже внутри. Переступил порог, вдохнул воздух - здесь пахло не так, как в его собственном доме, не застарелым табаком и сыростью, а чем-то чистым, едва уловимым, дорогим - и медленно выдохнул. С самого коридора свет был приглушён, отдавал синевой. Скрытая подсветка по бокам натяжного потолка лилась вдоль стен мягко, без единого резкого блика, и делала атмосферу до невозможности интимной - как будто вся квартира была не жильём, а декорацией, подготовленной специально для того, что должно было здесь произойти. Джаббер почти присвистнул, оглядывая убранство, и небрежно разулся, но потом всё-таки поставил обувь на полку. Провести время в такой дорогой квартире было... круто? Да, наверное, круто. Или прикольно. Самое подходящее слово. А ещё с ним тут будут делать... - Оставь только штаны, - голос Занки прозвучал строго, но без напряжения, как что-то само собой разумеющееся. Джаббер обернулся. Занка стоял в коридоре, в каких-то домашних оверсайз-шмотках - мягкая футболка, свободные штаны, - и совершенно не выглядел так, будто опытен в том, чем они собирались заняться. Никакой показной суровости, никакой наигранной властности. Просто человек, который сказал, что делать дальше. - Ванна слева. Джаббер только кивнул и зашёл в комнату. Стянул футболку через голову, бросил на бортик, расстегнул ремень. Он не торопился. Сначала потешил своё любопытство - осмотрел полки, провёл пальцем по краю раковины, скользнул взглядом по чужим вещам: дорогой гель для душа с чем-то цитрусовым в названии, одноразовые станки в индивидуальной упаковке, аккуратно сложенное полотенце - белое, плотное, явно не из дешёвых. Чужая жизнь, чистая, выверенная, без единой лишней детали. Он раздевался неспешно, растягивая приятное чувство ожидания - тёплое, тягучее, оно разливалось где-то под рёбрами и спускалось ниже, в пах, мягкой, ноющей волной. А потом Джаббер переступил порог комнаты, и стало... не по себе. Он сбавил шаг, пока не остановился на середине. Непривычная пустота вокруг - какие-то детали интерьера были, это правда, была даже кровать с тёмным постельным бельём, но пространство выглядело ужасно пустым. Ни лишней мебели, ни вещей на виду, ни намёка на то, что здесь кто-то живёт. Только холодная синева подсветки и тишина - такая глубокая, что он слышал собственное дыхание, слышал, как кровь шумит в ушах, как сердце размеренно бьётся где-то в горле. Сегодня вечер упал на город рано, по-осеннему торопливо, и комната тонула в искусственном полумраке. Единственным источником света была подсветка по краям потолка - холодная, синеватая, она струилась вдоль карнизов, выхватывая из темноты только контуры предметов. Ни люстры, ни лампы - только этот бесплотный, почти инопланетный свет, от которого всё казалось чуть ненастоящим. Тяжёлые шторы на окнах были задёрнуты наглухо. Они не просто поглощали свет с улицы - они глушили само ощущение внешнего мира. За ними не угадывалось ни фонарей, ни фар проезжающих машин. Мир снаружи перестал существовать. А потом Джаббер обратил внимание на фигуру у стены. Занка стоял, привалившись спиной и скрестив руки, - тёмный силуэт в синем полумраке, - и Джаббер позволил себе осмотреть своего доминанта сверху вниз. Медленно. Так, как разглядывают что-то дорогое, что ещё не решили купить. Уложенные волосы - гладкие, волосок к волоску, ни единой выбившейся пряди. Синие серьги в ушах - длинные, шёлковые, они свисали почти до плеч и едва заметно покачивались, когда Занка чуть наклонял голову, ловя синеву подсветки и отдавая её обратно мягким, влажным блеском. Водолазка, натянутая под самую челюсть, длинные рукава - ни клочка кожи, кроме лица и кистей рук. Строгие штаны с высоким поясом, всё сидело по фигуре и выглядело... даже скучно? Джаббер почти отвёл взгляд - такой типаж он видел сто раз, закрытый, офисный, ничего интересного, - но в последний момент зацепился за ноги Занки. Туфли? Он присмотрелся. Прищурился в этом синем полумраке, чуть склонив голову набок. Туфли. Женские туфли. Лаковые, с острым носом, тонкой шпилькой - такой тонкой, что, кажется, она могла бы проткнуть кожу, если надавить посильнее, - высоким подъёмом и яркой, красной подошвой, которая даже в этом синем полумраке горела, как запрещающий сигнал. Джаббер смотрел и думал, что они выглядят неправильно хорошо на мужской ноге. Они выглядят неправильно хорошо на Занке. Разворот плеч, холодный взгляд, поза - всё говорило о том, что в нём тестостерон бьёт через край, всё было мужским, жёстким, властным, но эти туфли... Они не делали его женственным. Они делали его опасным. Как будто весь этот строгий, закрытый образ был футляром - а внутри жило что-то хищное, острое, способное надавить по-настоящему и крайне больно. Джаббер облизнулся - длинно, медленно, чувствуя, как слюна собирается под языком, густая и горячая, как он проводит языком по нижней губе, по верхней, не в силах отвести взгляд. Во рту моментально пересохло, будто кто-то присыпал нёбо сухим жаром. Давление подскочило, в ушах зашумело - кровь глухо ударила в виски, а потом отхлынула вниз, собираясь в паху тяжёлым, пульсирующим теплом. Он и так был возбуждён до этого - не сильно, но всё-таки. А теперь его член упирался в грубую ткань джинсов, и головка неприятно тёрлась о жёсткие швы, натираясь до чувствительной, саднящей красноты. Джинсы, под которыми не было белья, вдруг стали слишком тесными. Слишком грубыми. Каждое микроскопическое движение - даже просто вдох, даже просто сокращение мышц живота - отдавалось в промежности тупым, ноющим давлением. Он переступил с ноги на ногу, пытаясь найти положение, в котором ткань не будет так сильно вжиматься в набухающую плоть. Не помогло. Стало только хуже - шов сместился и прошёлся прямо по головке, заставив его коротко, сдавленно выдохнуть. Занка смотрел на него всё это время. Молча. Не меняя позы. Только серьги в ушах едва заметно качнулись, когда он чуть склонил голову - будто изучая реакцию, будто замеряя, насколько сильно Джаббер уже поплыл. - На колени. Голос прозвучал негромко, но Джаббер опустился сразу - не раздумывая, как будто тело ждало этой команды с самого начала. Колени глухо стукнули о пол. Ткань джинсов натянулась до предела, вжимая член в пах с такой силой, что по животу прострелило тупой, ноющей болью, и лицо Джаббера на секунду исказилось - не от боли даже, а от того особенного, концентрированного неудобства, когда собственная одежда становится орудием пытки. Он сжал челюсти, сглотнул, но не издал ни звука. Занка смотрел на него сверху вниз с лёгкой брезгливостью, властной надменностью - так, как смотрят на что-то, что прилипло к подошве. - Ты выглядишь так жалко. Аж смотреть тошно. Джаббер поднял взгляд. Занка стоял над ним, не выражая ничего - брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, и во всём лице ни намёка на улыбку, ни тени снисхождения. Только холодная, серьёзная строгость, от которой у Джаббера внутри что-то перевернулось. Он позволил себе прикусить губу - осторожно, почти незаметно, но Занка заметил. Занка замечал всё. - Ты смотришь на ме... - Заткнись, - перебил он резко, даже не повышая голоса. - Я шавке слов не давал. Джаббер захлопнул рот. И почувствовал, как от этих слов - от этого «шавке», брошенного ровным, холодным тоном, - член под джинсами дёрнулся и стал ещё твёрже. Ещё чувствительнее. Кровь прилила к паху тяжёлой, горячей волной, и теперь каждое прикосновение ткани ощущалось в десять раз острее - каждый шов, каждая складка, каждая нить, впивающаяся в набухшую плоть. Занка наконец отлепился от стены. Подошёл медленно, не торопясь - шпильки цокали по полу с размеренностью метронома, - и остановился ровно перед ним. Не дожидаясь, не предупреждая, он поднял ногу и наступил шпилькой Джабберу на пах. Джаббер скулил, низко, сдавленно, сквозь сжатые зубы, и руки его сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Перед глазами немного потемнело - по краям зрения поплыли тёмные пятна, - а боль была острой, точечной, сконцентрированной в одном маленьком участке, где шпилька вдавливала головку члена в грубую ткань джинсов. - Ты такой ублюдок, - произнёс Занка всё тем же ровным, холодным голосом. - Просто конченный извращенец. Он чуть добавил веса на ногу - совсем немного, может, на пару килограммов, - но этого хватило. Джаббер заскулил громче, жалобнее, и сам услышал в этом звуке что-то собачье, побитое. Словно он и правда был шавкой. Шпилька давила на член - точечно, неумолимо, - а грубые швы джинсов впивались с другой стороны, зажимая плоть между двумя источниками боли. Становилось так неприятно и так больно, что из угла рта у Джаббера потекла слюна - тонкая, горячая струйка, которую он даже не попытался удержать. Эта концентрация боли, эта чистая, ничем не разбавленная агония, собранная в одной точке, - именно она была тем, что ему нужно. Тем, ради чего он сюда пришёл. Сознание Джаббера плыло. Он уже плохо помнил, когда ему было так хорошо - или так больно? Эти две вещи давно спутались в один тугой узел где-то внизу живота, и теперь он не мог бы сказать, где кончается одно и начинается другое. Его член, зажатый между шпилькой и грубой тканью джинсов, пульсировал в такт сердцу, и каждый толчок крови отдавался в головку острой, почти невыносимой вспышкой. Но вместе с болью приходило и другое - тёплое, разливающееся по телу волной, от кончиков пальцев до затылка. Он чувствовал себя... на месте. Наконец-то на том самом месте. Как будто всё, что происходило с ним до этого - грязные квартиры, дерьмовая еда, бесконечная беготня по сайтам в поисках того, кто сможет ударить по-настоящему, - всё это привело его сюда. На этот пол. Под эту шпильку. Он опустил взгляд вниз, туда, где нога Занки упиралась в его пах, и замер. Между краем лаковой туфли и чёрной тканью брюк виднелась полоска голой щиколотки. Всего несколько миллиметров. Бледная кожа, тонкая, с едва заметной голубоватой ниточкой вены под ней, подсвеченная холодной синевой с потолка. И это было до абсурда, до дрожи интимно. Занка одевался так, что не оставлял открытым ничего - только лицо и кисти рук, - и этот крошечный просвет между туфлей и брюками выглядел почти неприличным. Как если бы Джаббер заглянул в чужую спальню и увидел то, чего видеть не должен. Он не мог оторваться. Смотрел и смотрел, чувствуя, как во рту опять собирается слюна, как становится жарко в висках, как член под шпилькой наливается ещё сильнее, до ломоты, до рези, до искр под веками. Занка, конечно, заметил. Он чуть убрал вес с ноги - на волосок, не больше, - и перехватил этот взгляд. Голодный, мутный, плывущий взгляд пса, который увидел кусок мяса. Джаббер держал руки по бокам. Просто прижатыми к бёдрам, ладонями наружу. Он не смел коснуться. Это не обсуждалось - просто висело в воздухе между ними с первой секунды, как только он опустился на колени. - Можно. Джаббер сорвался. Пальцы дёрнулись вперёд и легли на голую щиколотку - едва касаясь, самыми подушечками, там, где кожа была гладкой и прохладной, где под ней прощупывалась твёрдая косточка. Он гладил её - осторожно, почти благоговейно, - и при этом не пытался отстранить ногу. Не пытался ослабить давление. Напротив. Он сам развёл колени шире, насколько позволяла поза, подставляясь, открываясь. Занка снова перенёс вес. Медленно. Без жалости. Шпилька вжалась в член глубже, и Джаббер всхлипнул - коротко, влажно, - но руку не убрал. Продолжал гладить круговыми движениями, большим пальцем обводя выступающую косточку, а сам тянулся лицом вперёд, пока щекой не уткнулся в колено Занки. Прижался. Всей тяжестью головы, всем весом поплывшего сознания. Так жмётся собака к ноге хозяина. Глаза у него были мутные, зрачки раздуты, а из угла рта текла слюна. Густая, горячая, она стекала по подбородку, капала на собственную грудь, на брюки Занки, оставляя на тёмной ткани влажную дорожку. Джаббер улыбался. Лыбился криво, разбито, как шавка, которую только что пнули, - и именно этот пинок был для неё лучшей наградой. - Ну и дерьмо же ты, - произнёс Занка, глядя на это сверху. Он чуть сместил ногу, и шпилька прошлась вдоль ствола - от основания до головки, - прочерчивая линию боли, от которой Джаббер застонал громче, с подвизгом. - Ебучий мусор. Посмотри на себя. Слюни по всей роже, глаза стеклянные. Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь? Он убрал ногу. Резко, без предупреждения - просто перестал давить и отступил на полшага назад. Джаббер пошатнулся, потеряв точку опоры, в которую упирался всем своим телом, и едва не завалился вперёд. В паху сразу стало пусто и горячо - боль никуда не ушла, она всё ещё пульсировала в прижатой плоти, но теперь, без давления, превратилась в разлитое, ноющее жжение. - Расстегни ширинку, - приказал Занка. - Достань. Джаббер подчинился сразу. Пальцы, всё ещё дрожащие, дёрнулись к поясу, нашарили пуговицу, молнию. Металлические зубья разошлись с тихим, шипящим звуком, и он сунул руку внутрь - туда, где под грубой тканью всё горело и пульсировало. Когда он наконец вытащил член наружу, из горла вырвался сдавленный выдох - почти стон облегчения. Горячая, влажная плоть оказалась на свободе. Воздух в комнате был прохладным, и он коснулся разгорячённой, натёртой до красноты головки как глоток воды - короткое, острое удовольствие, от которого Джаббер на секунду прикрыл глаза. По телу прошла лёгкая дрожь. Всего на секунду стало легче. Ровно на секунду. Занка не дал ему этой передышки. Он поднял ногу - туфля блеснула лакированным боком в синем свете, красная подошва мелькнула как язык пламени, - и наступил снова. Теперь прямо на голую плоть. Джаббер скрутился. Шпилька упёрлась в ствол члена, прижимая его к холодному полу, - и кожа, только что освобождённая от ткани, мгновенно отозвалась новой вспышкой боли. Пол под ним был ледяным. Ламинат или что-то вроде - гладкий, твёрдый, без единой трещинки, - и холод от него проникал в самую сердцевину плоти, смешиваясь с жаром, который всё ещё пульсировал внутри. Сверху - шпилька, снизу - лёд пола. Член оказался зажат между двумя безжалостными поверхностями, и Джаббер заскулил, подаваясь вперёд всем телом. Его лоб, мокрый от испарины, уткнулся в колено Занки. Он даже не заметил, как это вышло - просто тело само искало хоть какую-то опору, хоть что-то, за что можно зацепиться. Давление от этого только усилилось. Стоило ему навалиться головой на колено Занки, как бёдра сами собой сместились вперёд, и член оказался прижат к полу ещё плотнее. Шпилька прошлась по нему, надавила сильнее, и Джаббер захлебнулся воздухом. А потом Занка сместил стопу. Он переставил её, медленно, почти лениво, и теперь на член давила уже не шпилька. Вся площадь подошвы. Лакированная кожа туфли легла на голую плоть плашмя, накрыв её целиком - от основания до головки, - и прижала к холодному полу всем весом. Ощущение изменилось мгновенно. Шпилька была точечной - острая боль, собранная в одной маленькой точке, игла, входящая в сознание. А это... Тупое, разлитое, всепоглощающее давление. Как будто на него положили что-то тяжёлое и не собирались убирать. Туфля была гладкой. Лакированная подошва скользила по коже члена - чуть-чуть, на миллиметр, - когда Занка переносил вес, и это трение, сухое, обжигающее, заставило Джаббера вскрикнуть. Подошва не была холодной, как пол. Она была тёплой. Она хранила тепло чужой ноги - тепло Занки, - и это ощущение, тепло сверху и холод снизу, разрывало его на части. Джаббер чувствовал каждый изгиб подошвы. Там, где свод стопы приподнимался над полом, давление ослабевало - и член в этом месте пульсировал свободнее, наливался кровью. А там, где подушечка стопы вжималась в него, - кожа натягивалась до предела, до белизны, до ощущения, что она вот-вот лопнет. Он посмотрел вниз - и пожалел. Или нет? Его член лежал на полу, распластанный, красный, блестящий от собственной смазки, которая уже начала сочиться из головки и теперь размазывалась по ламинату, смешиваясь с пылью в мутную, скользкую плёнку. А сверху - лакированная туфля. Чёрная, блестящая, которая выглядывала из-под носка алым полумесяцем. Она накрывала его плоть целиком, по-хозяйски, как накрывают что-то, что принадлежит тебе. Что-то, что можно раздавить. Занка даже не смотрел на это. Он смотрел Джабберу в глаза - сверху вниз, всё с тем же холодным, брезгливым выражением, - и медленно, мучительно медленно покачивал стопу из стороны в сторону. Туфля тёрлась о член. Лакированная кожа скользила по влажной от смазки головке, собирая её, размазывая, и каждое движение отдавалось в теле Джаббера судорогой. Это было не трение ради удовольствия - слишком сухо, слишком грубо, слишком безжалостно. Смазки не хватало, чтобы сделать его приятным. Кожа туфли цеплялась за нежную плоть, тянула её за собой, и Джаббер чувствовал, как тонкая кожица на головке натягивается, как она горит от этого трения, как каждое микроскопическое смещение подошвы отзывается вспышкой боли. Он заскулил. Громче. Влажнее. Слюна снова потекла из угла рта. И тут его прорвало. Язык наконец отлип от нёба. - Блять... Занка... да... вот так... - слова полились из него потоком, грязным, сбивчивым, перемежаемым влажными всхлипами. - Ты... ты такой ахуенный... такой пиздец крутой... дави... дави сильнее, пожалуйста, ещё чуть-чуть... Он не контролировал себя. Язык двигался сам по себе, выплёвывая всё, что копилось внутри: восхищение, благоговение, мольбу, - и от звука собственного голоса, жалкого, скулящего, ему становилось только хреновее и только лучше одновременно. Слюна летела с губ, он захлёбывался словами, давился ими, но не мог остановиться. - Никто... никто так не делал... ты... ты просто... я даже не... Занка смотрел на этот словесный понос с холодным, изучающим интересом - так смотрят на насекомое, которое бьётся о стекло. Брезгливость и спокойствие. Ни злости, ни удовольствия - только чистое, концентрированное превосходство. Он не торопился обрывать этот поток. Дал ему вылиться до конца, до последней бессвязной фразы, до хрипа, - и только потом пошевелился. Рука Занки метнулась вперёд. Пальцы сомкнулись на дредах у самого скальпа, намотали пряди на кулак и рванули вверх и назад. Голова Джаббера запрокинулась рывком. Кожа на висках натянулась, рот раскрылся сам собой - челюсть отпала вниз, и он замер в этой позе: лицо задрано вверх, горло открыто, язык лежит во рту безвольной влажной тряпкой. Занка одновременно с этим перенёс вес на носок сильнее - шпилька впилась в плоть под таким углом, что Джаббер почувствовал: ещё немного, и кожа лопнет. Тонкая, нежная кожа на стволе члена, под которой пульсировали вены, натянулась до предела. Там, где край лакированной подошвы вжимался в плоть, она побелела от давления, а вокруг этого белого пятна расползалось красное, воспалённое кольцо. Занка посмотрел на раскрытый рот Джаббера - на этот беззащитный, мокрый провал, на язык, распластанный на нижних зубах, на стекающую по подбородку слюну, - и наклонил голову чуть набок, собирая влагу в собственном рту. Он не торопился. Катал слюну на языке - густую, тягучую, - и Джаббер видел это. Видел, как двигается кадык Занки, когда он собирает её, видел, как приоткрываются его губы, видел блеск влаги между ними. А потом Занка сплюнул. Густая, тёплая слюна упала Джабберу прямо на язык. Она растеклась по языку, наполнила рот чужим вкусом и Джаббер застонал. Закрыл рот. Сглотнул. Почувствовал, как эта влага скользит в горло, как она проваливается в него, как он принимает её в себя - буквально, физически, - и от этого по телу прошла дрожь. Не возбуждения даже - чего-то более глубокого. Облегчения. Благодарности. Подчинения. А нога Занки всё ещё давила. Шпилька сместилась - теперь она упиралась ровно в то место, где головка переходила в ствол, в самую чувствительную складку, - и продавливала её. Джаббер чувствовал, как кожа там натягивается всё тоньше, как край шпильки оставляет на ней белую полосу, которая через секунду наливается красным. Ещё немного - и полоса лопнет. Ещё немного - и выступит кровь. Он хотел этого. - Давай... - прохрипел он, и голос был сорванным, влажным, едва слышным. - Ещё... Занка надавил. Шпилька вошла глубже - не проткнула, но прошлась по коже с нажимом, оставляя за собой ссадину. Тонкая, алая полоса проступила на боку члена, и капля крови - маленькая, круглая, яркая - выкатилась из неё и потекла вниз, к ламинату, смешиваясь с остатками смазки. Джаббер увидел эту каплю. Почувствовал жжение там, где кожа разошлась. И его накрыло. Это не было оргазмом в привычном смысле - не было спермы, не было сокращений, не было разрядки. Но тело выгнулось дугой. Мышцы живота свело судорогой, бёдра задрожали, пальцы на ногах поджались, и Джаббер закричал - глухо, в сжатые зубы, захлёбываясь собственным голосом. Сухой оргазм прокатился по нему волной: от члена, распластанного под туфлей, вверх по позвоночнику, в затылок, в кончики пальцев. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, и он рухнул вперёд, уткнувшись лбом в пол рядом с собственной кровью. Джаббер не особо помнил, как оказался на кровати. Последнее, что осталось в памяти обрывком - холодный пол под щекой, запах собственной крови, чужое дыхание где-то над головой. А потом - провал. Не обморок, нет. Скорее густое, вязкое забытьё, в которое он соскользнул, как в тёплую воду. Очнулся он один. Комната изменилась. Подсветка по краям потолка теперь горела тёплым, почти солнечным белым светом, от которого пространство перестало быть инопланетным и стало просто... комнатой. Тяжёлые шторы были раздвинуты, и за окном угадывался вечерний город - далёкие огни, редкие фары, тёмное небо. Окна были приоткрыты, и в комнату тянуло прохладным воздухом - свежим, без примесей, без духов, без всего. Он пах спокойствием. Так пахнет воздух после грозы или в самом начале выходного дня, когда никуда не надо. Джаббер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. На нём не было одеяла - только простыня под ним, прохладная, гладкая, явно дорогая. Он чувствовал её всей кожей. Чувствовал, как саднит между ног. Там всё горело. Пекло так, словно к промежности приложили раскалённый металл. Даже без движения, даже просто лёжа неподвижно, он ощущал каждый миллиметр собственной плоти - там, где шпилька оставила ссадины, где швы джинсов врезались в кожу, где головка, всё ещё чувствительная, пульсировала в такт сердцу. Если бы он попытался свести ноги, наверное, закричал бы. Ему казалось, что ближайшую неделю он вообще не сможет ходить - только вот так, на спине, с широко разведёнными коленями, как сейчас, и дышать. Но ему было хорошо. По телу разливалась боль - густая, усталая, сытая. Она не была острой, как во время сессии. Она была другой. Она жила теперь в мышцах, в коже, в костях - как молочная кислота после долгой тренировки, только глубже, основательнее. Она заполнила его целиком, заняла все пустоты, вытеснила всё лишнее. С её помощью он чувствовал своё тело. Каждую его границу. Каждый изгиб. Он чувствовал, что жив. По-настоящему жив - не в режиме выживания, не в бесконечной гонке, не в тупом оцепенении между работой и сном, а вот так: телом. Которому больно. Которое только что прошло через что-то настоящее и осталось целым. Джаббер медленно выдохнул - длинно, с присвистом, - и прикрыл глаза. В комнате было тихо. За окном едва слышно шумел город - не так, как в его районе, где вечно орали соседи и сигналили машины, а далеко, приглушённо, как шум моря в раковине. Воздух холодил разгорячённую кожу. Простыня под ним была влажной от пота. Он лежал и чувствовал, как впервые за очень, очень долгое время внутри ничего не скребёт. Ни голода, ни злости, ни тоски, ни потребности бежать. Он удовлетворён. Вот что это было. Удовлетворение. Раньше он испытывал его только короткими вспышками - после оргазма, после удачной драки, после дозы, - и оно всегда уходило быстро, оставляя после себя пустоту ещё большую, чем до. А сейчас оно не уходило. Оно лежало внутри, тяжёлое и спокойное, и не собиралось покидать его. Джаббер улыбнулся - криво, одними уголками губ, - и не открывая глаз, просто лежал дальше. Но в итоге Джаббер открыл глаза, услышав шаги. Мягкие, почти неслышные - босые ноги по полу, - но в этой оглушительной тишине он уловил их сразу, мгновенно, как собака улавливает звук шагов хозяина ещё с лестничной клетки. Занка зашёл в комнату. Джаббер скосил взгляд и замер. Это был не тот Занка, что стоял у стены со скрещенными руками и смотрел на него с брезгливой надменностью, цедя сквозь зубы «ты жалок» и «ебучий мусор». Не тот Занка, что наступал шпилькой на его член. Это был кто-то совершенно другой - и эта перемена ударила Джаббера сильнее, чем он ожидал. Спортивные штаны. Мягкие, свободные, с затёртыми складками на коленях - явно не новые, явно любимые. Толстовка - оверсайз, серая, с широким воротом, который съехал набок, приоткрывая край ключицы. Никаких туфель, никаких строгих брюк, никакой водолазки. Босые ноги на полу - и Джаббер поймал себя на том, что смотрит на них, на эти голые ступни. Те же самые ноги. Те же самые пальцы. И лицо. Лицо у Занки было другое. Расслабленное, спокойное, без этой жёсткой складки между бровей. Он выглядел... обычно. По-домашнему. Как человек, который только что вышел из душа или собирается пить чай перед сном. Джаббер моргнул. И где-то в глубине памяти - всё ещё мутной, всё ещё плывущей после сухого оргазма - всплыла та самая встреча. Первая встреча. Занка зачем-то назначил её в кафешке. Не в отеле, не у себя дома, не в каком-нибудь клубе - а в кофейне с дурацкими бумажными салфетками, жирными круассанами и кучей видов чая в меню. Джаббер тогда опоздал на десять минут - пробки, да и честно говоря, он не особо торопился. Он уже знал, как это обычно бывает: списываешься на сайте, договариваешься на вечер, приходишь, раздеваешься, получаешь своё и уходишь. Иногда даже не уходишь - иногда тебя просто выставляют за дверь. Всё чётко, всё по делу. А тут - кофейня. Сраная кофейня с цветочками на подоконниках. Он залетел внутрь, заранее ожидая увидеть кого угодно: мутного типа в коже, накачанного мужика с тяжёлым взглядом, уставшего офисного клерка с залысинами, который компенсирует свои комплексы чужим телом. Кого-то, кто выглядит так, как пахнут его желания - тёмно, опасно, грязно. А увидел парня с гладко уложенными волосами, в толстовке. Тот сидел за столиком у окна, пил чай и смотрел в телефон. В прозрачном чайнике плавали какие-то листья, и весь этот натюрморт был до того мирным, до того обыкновенным, что Джаббер на секунду замер в дверях. «Вот это он? - подумал он тогда, разглядывая эту картину. - Да ну не, херня какая-то». Он даже обернулся - проверить, не зашёл ли кто-то следом. Нет. Никого. Только этот парень, который наконец поднял взгляд от телефона, увидел Джаббера и коротко кивнул: садись. Джаббер сел напротив. Всё ещё не веря. Занка выглядел как студент старших курсов или младший сотрудник какой-нибудь скучной конторы - вежливый, собранный, немного отстранённый. Никакой угрозы. Никакой тёмной ауры, которую он ожидал. Он даже говорил спокойно - не вкрадчиво, не угрожающе, а так, будто обсуждал дедлайны по проекту. - Попробуй, - сказал он тогда, пододвигая чайник. - Успокаивает. Джаббер посмотрел на чайник. Потом на Занку. Потом снова на чайник. Внутри колыхалась зеленоватая жидкость с плавающими листьями. Пахло травой. - Нет, спасибо... - сказал он. Занка пожал плечами и налил себе ещё. Джаббер сидел, откинувшись на спинку стула, и обтекал, понимая две вещи. Первая: сегодня пиздить его никто не будет. Этот парень выглядел так, будто не способен даже на подзатыльник, не то что на удар. Вторая: что за хуйню он несёт? А Занка говорил много. Спокойно, методично. Перед ним на столе лежал маленький блокнот - кожаный, явно дорогой, - и он иногда заглядывал в него, сверяясь с какими-то заметками. - ...что касается стоп-слов, для меня привычна система светофора: зелёный - терпимо, жёлтый - нужно замедлиться, красный - стоп. Ты можешь предложить свои варианты, но имей в виду - я не спрашиваю в процессе. Если понимаешь, что нужно сменить тон, ты используешь стоп-слово сам. Устраивает? Джаббер сидел с максимально тупым выражением. Какой нахуй светофор? Он нахмурился, моргнул, потом ещё раз. Глаза по пять копеек. В голове не укладывалось. Стоп-слова? Он слышал о них, конечно, - где-то краем уха, в каких-то статьях, - но сам никогда не использовал. Его предыдущие партнёры - если их можно было так назвать - не спрашивали, устраивает ли его что-то. Они просто делали. Больно - терпи. Не можешь терпеть - уходи. Никто не предлагал ему чего-то подобного. - Э-э... да? - выдавил он наконец. - Только, Бога ради, прошу - не терпи, - продолжил Занка, и его голос стал чуть твёрже, чуть настойчивее. - Если больно, значит, больно. Не строй из себя героя. Я сразу предупреждаю, чтобы потом не было обид, что я где-то перетянул или сильно ударил. Он сказал это так, будто действительно волновался. Будто ему было не всё равно. Будто он уже видел таких героев, которые терпели до последнего, а потом исчезали с обидой и травмой. - Да понял я, не дурак. Занка посмотрел на него - долгим, изучающим взглядом, - и Джабберу на секунду показалось, что тот видит его насквозь. Видит, что он дурак. Видит, что он понятия не имеет, во что ввязывается. Но Занка ничего не сказал, лишь кивнул. - Тогда на этом всё. Я напишу тебе удобное время и скину накануне адрес. Он закрыл блокнот - аккуратно, без хлопка, - допил чай, поднялся, кивнул на прощание и ушёл, оставив Джаббера одного за столиком с недопитым кофе и полным ощущением, что его развели на какую-то хуйню. Что сейчас он выйдет из кафешки, а в личке на сайте его уже ждёт бан. Что всё это было каким-то розыгрышем, и ничего не будет. Что чувак сейчас сядет в метро и поедет домой, и забудет о нём через пять минут. Но адрес пришёл в тот же день. И рекомендации. И список того, что можно и нельзя делать перед сессией. И просьба принести справки. Джаббер перечитывал это сообщение трижды, а потом подумал: его точно собираются бить, а не на органы продать? И вот теперь этот же парень стоял перед ним - в спортивных штанах, босой, с лицом человека, который только что сделал какую-то домашнюю рутину вроде мытья посуды, - и смотрел на него, разбитого, распластанного на кровати. Джаббер смотрел в ответ и чувствовал, как прошлое и настоящее схлопываются в одну точку. Тот Занка в кафешке, этот Занка в туфлях, этот Занка в толстовке - всё это был один и тот же человек. Спокойный, методичный, дотошный. А потом он моргнул - и реальность вернулась. Воспоминания схлынули так же быстро, как накатили, оставив после себя только сухой осадок в горле и знакомое, въевшееся под кожу правило: сессия закончилась - вали. Не задерживайся. Не жди, пока на тебя начнут смотреть по-другому, пока в голосе появится неловкость, пока захочется заполнить тишину дурацкими фразами. Он это проходил. Сотню раз. Поднимаешься, натягиваешь штаны, исчезаешь. Быстро. Без прощаний. Кому нужен саб после встречи? Саб после встречи - это грязная тарелка. Никому не хочется держать её на столе дольше, чем нужно. Он упёрся ладонями в матрас и начал подниматься. Тело не слушалось. Мышцы дрожали мелкой, противной дрожью - адреналин уже ушёл, а усталость только-только начинает проступать изнутри. Между ног горело. Джаббер встал, широко расставив колени - свести их было невозможно, любое касание отдавалось в паху рваной вспышкой, - и уже собирался сделать шаг. Чужая ладонь легла на плечо. Пальцы сомкнулись - не грубо, но крепко, - и одним коротким движением вернули его обратно. Матрас под ним скрипнул. Джаббер поднял глаза. Занка уже открывал аптечку. Маленький пластиковый бокс с красным крестом на крышке, застёжки щёлкнули, и на тумбочку один за другим легли: ватные диски, флакон с чем-то прозрачным, тюбик мази, пластырь в бумажной упаковке. Запахло спиртом. Резко, холодно - так пахнет в процедурном кабинете. Джаббер следил за его руками. Занка смочил ватный диск, отжал о край флакона и опустился перед ним на корточки. Одна рука легла на бедро Джаббера, фиксируя, вторая - прижала диск к ссадине. Спирт обжёг разорванную кожу, и Джаббер зашипел, дёрнулся, но Занка держал. Пальцы на бедре не давили сильно - просто лежали, тёплые, спокойные, и от этого было странно. Не больно - странно. - Что ты делаешь? - голос у Джаббера вышел сиплым. - Обрабатываю. Ты хочешь заражение получить? Сиди смирно. Джаббер поджал губы. Смотрел, как Занка протирает каждую ссадину, каждую царапину, оставленную краем шпильки. Тот двигался без спешки, без брезгливости, без лишней нежности - как делают рутинную работу, которую делали уже много раз. Потом отложил диск, выдавил на пальцы мазь - густую, с травянистым запахом, - и начал наносить. Пальцы у него были прохладными, мазь - ещё холоднее, и там, где она ложилась на воспалённую кожу, жжение медленно отступало, сменяясь глухим, почти приятным онемением. Занка наклеил пластырь - ровно, без единой складки, - и только потом поднял глаза. Джаббер молчал. Он просто не знал, что говорить. Предыдущие доминанты - все до единого - не делали ничего подобного. Как только он вставал на ноги, его выставляли за дверь. Иногда даже ширинку не давали застегнуть - «на улице застегнёшь». А этот сидел перед ним, стараясь притупить боль. - Болит где? - спросил Занка как бы между делом, вытирая пальцы. - А... э-э-э... - Джаббер всё ещё пытался осознать происходящее. - Везде? Но так ведь и должно быть...? Занка глянул на него. Коротко. Снизу вверх. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Джаббер почувствовал себя идиотом, который сказал глупость. Занка тихо вздохнул и отвернулся, растёр остатки крема по своим рукам, а потом вдруг взял Джаббера за стопу. Пальцы обхватили пятку, большой палец упёрся в свод. И надавил. С какой-то странной, отработанной точностью. Джаббер дёрнул ногу на себя, морщась. - Ты что творишь?! - Боишься щекотки? - Занка даже не поднял головы, продолжая давить на стопу. - Массаж. Чтобы судорог потом не было. Он сказал это так, будто объяснял что-то очевидное. Как говорят с тем, кто не знает базовых вещей, и в этом нет его вины. Просто кто-то должен был объяснить раньше, но не объяснил. А Джаббер как побитая псина на него смотрит. И в каком-то сильном напряжении и оцепенении находится, пока Занка ему руки разминает, шею. Пальцы находят какие-то точки, о которых сам Джаббер даже не подозревал, и давят - точечно, с непонятной анатомической осведомлённостью. Иногда это почти больно - тупое, глубинное давление, от которого хочется дёрнуться, - но Занка не останавливается, а через секунду мышца под его рукой расслабляется, словно её отпускает застарелый спазм. Тело Джаббера всё ещё потряхивает - мелко, глубоко, где-то в бёдрах и в животе, - и он сам не понимает, от чего именно. От того, что было? От того, что сейчас? Он чувствует, как под чужими пальцами уходит напряжение, о существовании которого он даже не знал - мышцы, сжатые в комок, расправляются, кровь приливает туда, где до этого была только тупая, застоявшаяся боль. Это странно. Очень странно. Занка делает всё молча. Это не ласка. Не нежность. Это холодная, медицинская забота - хороший этикет, тот самый, о котором все пишут в правилах и который никто никогда не соблюдает. Доминант после сессии обязан убедиться, что сабмиссив в порядке. Джаббер читал об этом, но не верил. Потому что его реальность всегда была другой: избили до полусмерти - вставай и вали, дверь захлопнется раньше, чем ты успеешь придти в себя. Для него это было нормой. Тем, как устроены вещи. А Занка просто делает всё по правилам. И от этого у Джаббера внутри что-то заклинивает. Он теряется настолько, что приходит в себя, только когда Занка говорит снова: - В ванной чистые полотенца на стиралке. Сходи в горячий душ, у тебя мышцы каменные. После таких сессий необходимо хорошо расслабить мышцы. Джаббер смаргивает. Голос у Занки всё тот же - ровный, спокойный, без особого тепла. - Да ладно, не стоит. Я уже ухожу. - Нет. - Нет? - Ты идёшь в душ, после идёшь есть. Если ноги откажут - зови. В ванной стена общая с кухней, стучи, услышу. И Занка выходит из комнаты. Просто разворачивается и уходит, оставляя его сидеть на кровати. Джаббер провожает его взглядом. Есть? Еда? Для него? В голове крутятся обрывки: Занка точно фрик какой-то, это всё ещё игра, такого не бывает. Может, сессия ещё не закончилась? Может, он сейчас выйдет из душа - а там что-то ещё, к чему он не готов? Он встаёт. Ноги держат, но идут неохотно. В ванную он заходит медленно, оглядываясь. Всё здесь чрезмерно какое приличное: плитка, зеркала, полотенца на стиральной машинке - белые, пушистые, свёрнутые в такие аккуратные рулоны, что трогать их почти жалко. Он включает воду. Горячую. Залезает под струи и долго стоит, уткнувшись лбом в кафель. Мысли всё ещё скачут, но тело уже не трясёт - оно медленно отпускает, размякает, теплеет. Он перебирает в голове всё, что произошло, и не находит ни одной причины, по которой ему сейчас нужно было бы уходить. И от этого становится совсем неуютно. Джаббер шёл на кухню с полной уверенностью, что это какой-то масштабный прикол. Ну не могло быть иначе. Такое просто не случалось с ним - чтобы после всего, что было, его не выставили за дверь, а отправили в душ и теперь, кажется, собирались кормить. Он перебирал в уме варианты, один глупее другого. Может, Занка маньяк. Может, у него фетиш - накормить, а потом ударить коленом под полный желудок. Может, его вообще в рабство готовят - откармливают, как скотину перед забоем. А потом он вошёл в кухню и замер в дверях. Запах. Густой, тёплый, обволакивающий - варёное мясо, коренья, что-то травяное, - он висел в воздухе таким плотным облаком, что у Джаббера мгновенно свело желудок. Скрутило спазмом, до тупой боли где-то под рёбрами. Он только сейчас вспомнил, что ел последний раз утром. Вроде...? Вчерашнюю лапшу из пластикового лотка, холодную, не до конца разогретую, потому что микроволновка опять искрила, и он плюнул на третьей минуте. Это было... он даже не помнил во сколько. Давно. На столе мягко дымилась тарелка супа. Глубокая, керамическая. Сверху плавали жёлтые капли жира, зеленела какая-то зелень, и куски мяса - белые, разваренные. Настоящая еда. Домашняя. Джаббер смотрел на неё и чувствовал, как рот наполняется слюной - густой, горячей. Он сел за стол. Занка уже сидел напротив, подцепив ложку. Ел медленно, аккуратно, не глядя на Джаббера. И это спокойствие - это ровное, методичное поглощение супа, - взорвало Джаббера быстрее, чем любая боль до этого. - Так, - сказал он, и голос вышел хриплым, слишком громким. - В чём подвох? Меня это уже пиздец напрягает. Занка поднял глаза. Сначала на Джаббера, потом на его тарелку. Потом обратно. - Что? - тон был ровный, но в нём появилась лёгкая удивлённая нота. - Обычный куриный суп. Тебе сейчас лучше съесть что-то лёгкое, для баланс... - Ты, блять, смеёшься? - Джаббер упёрся ладонями в стол, подаваясь вперёд. - Ты мне уже час свалить не даёшь. Сначала какой-то мазью намазал, потом в душ отправил, сейчас едой кормить собрался. Ты маньяк, да? Я, блять, сразу скажу, что... - Ты... идиот? Занка сказал это без злости. Скорее с каким-то исследовательским интересом - как будто пытался понять, настоящий ли перед ним идиот или притворяется. Если раньше можно было подумать, что Занка смотрит на Джаббера как на идиота, это бред. Вот сейчас он смотрит на него как на идиота в квадрате. - Ты хочешь, чтобы у тебя член отвалился? - спросил он всё тем же ровным голосом. - Это базовый процесс после сессии. Какой придурок выгонит использованного саба? Особенно после таких практик. Джаббер молча смотрит на Занку. Занка молча смотрит на Джаббера, и во взгляде его читается яснее ясного: «блять, он идиот». В наступившей тишине желудок Джаббера издаёт звук. Громкий, протяжный, отчаянный. Такой, какой издаёт пустой, заброшенный орган, который внезапно почуял еду и теперь требует своё. Джаббер опускает глаза. Занка вздохнул и  просто пододвигает тарелку чуть ближе. Джаббер берёт ложку. Она тёплая от супа, тяжёлая, настоящая - не алюминиевая из набора за три копейки, а стальная, с гладкой ручкой. Он зачёрпывает мутноватый бульон, кусочек моркови, подносит ко рту. Первая ложка. И всё. Если не какие то нормы этикета, он бы даже ложку не использовал. Слюни текут по подбородку, бульон капает с ложки обратно в тарелку, он наклоняется над ней так низко, что пар обжигает лицо, но ему плевать. Мясо - настоящее мясо, не жилы, не хрящи, - он разрывает его зубами, почти не жуя, глотает кусками, обжигая горло. Вкус - соль, курица, морковь, что-то ещё, простое и ошеломительное, - наполняет рот, и он ловит себя на том, что стонет. Буквально стонет, как голодная тварь, которую никогда не кормили по-настоящему. Ложка стучит о дно тарелки. Он не замечает, как тарелка пустеет. Просто в какой-то момент ложка зачёрпывает воздух, и он сидит, тяжело дыша, уставившись в пустую керамическую глубину. Стыд накатывает не сразу. Сначала - только сытость. Тёплая, быстрая, почти болезненная - желудок, отвыкший от нормальной еды, сжимается вокруг съеденного. А потом он поднимает глаза. Занка ест. Медленно. У него в тарелке ещё половина. Ложка поднимается и опускается размеренно, без спешки. Джаббер смотрит на эту тарелку. На бульон, который всё ещё дымится. На кусок мяса, который Занка аккуратно подцепляет ложкой. Смотрит долго. Потом переводит взгляд на свою - пустую, с жалкими разводами жира по краям. Потом опять на тарелку Занки. Он просто пялиться. Занка замечает. Откладывает ложку, берёт его тарелку и встаёт из-за стола. Джаббер слышит, как половник звякает о кастрюлю, как льётся бульон. Тарелка возвращается к нему - полная, горячая, дымящаяся. Спасибо. Это слово скользнуло в мыслях и утонуло в обычном голоде. Берёт ложку и начинает есть снова. Медленнее. Но всё ещё жадно. Пока Занка наливал ему суп, неловкое молчание продолжалось. Оно висело в воздухе между ними - густое, как пар над кастрюлей, - и каждый, кажется, думал о своём. Джаббер, зачёрпывая новую ложку, осознал вдруг, что его обычные сессии - это не норма. Что то, как с ним обращались раньше, не было «сурово, но справедливо». Это было по-свински. А Занка, помешивая суп в своей тарелке, осознал, что этот парень - идиот. Не в прямом смысле. Просто не ценящий себя совсем человек. Привыкший к дерьму и не знающий, что бывает иначе. Джаббер зачерпнул ещё ложку. Суп был всё ещё горячим, и он дул на него - коротко, рассеянно, водя ложкой по кругу. Занка, вроде, сделал всё отлично. Серьёзно. Чуть не отдавил ему член - не каждый так может, некоторые боятся даже надавить посильнее. И довёл до такого оргазма, что перед глазами всё поплыло, и сознание, кажется, на секунду выключилось - он до сих пор не был уверен, что не отключился там, на полу. Это было... да. То, что надо. Именно то. Он поднял глаза. Занка сидел напротив и спокойно ел, не глядя на него - ложка вверх, ложка вниз, - и выглядел так, будто ничего особенного сегодня не произошло. Джаббер отвёл взгляд в сторону, в окно. За стеклом темнело, горели редкие окна в доме напротив. Но если каждый раз будет вот таким. Если каждый раз: забота, мазь, массажик, еда. Тогда нахер оно надо? Ему такое инфантильное дерьмо не нужно. Он не за этим сюда пришёл. Он пришёл за болью, за чистым, концентрированным унижением. Джаббер снова глянул на Занку - тот как раз отложил ложку и потянулся за салфеткой, вытер губы, аккуратно, уголком, - и сунул ложку в рот. Прожевал мясо. Мягкое, разваренное. Мясо, кстати, было отличное. Но с этим Занкой явно что-то не так. Он открыл рот, собираясь сказать, что больше не придёт. Что это была хорошая сессия, но он, пожалуй, поищет кого-то другого. Что всё это - душ, мазь, кухня - лишнее. Он почти сказал это. Почти. - Насчёт следующей встречи, - произнёс Занка, не поднимая глаз от тарелки. - Тебе было бы удобно на следующей неделе так же? - Да, вполне. Слова вылетели раньше, чем мозг успел их остановить. Рот открылся и выдал согласие, пока внутри всё орало: «ДА, ВОНГЕР? КАКОЕ НАХУЙ ДА? ДЖАББЕР, ТЫ ХОТЕЛ СЛИТЬ ЭТОГО ПАРНЯ. КАКОЕ НАХУЙ ДА». Но было поздно. Звук его собственного голоса ещё висел в воздухе, а Занка уже кивнул и вернулся к еде. Доедали они молча. Ложки стучали о керамику, за окном тихо шуршал город, и в этом молчании было что-то неловкое и одновременно спокойное. Потом Занка дал ему с собой какой-то мелкий тюбик мази - сунул в руку, не глядя, и сказал: «Наноси два раза в день, пока не заживёт». Вызвал такси, и пока они ждали, стоял в прихожей, прислонившись плечом к стене, и смотрел в телефон. Молчал. Джаббер тоже молчал, сжимая тюбик в ладони и чувствуя себя до абсурда неуместно в этой чистой, дорогой прихожей, среди чужого порядка. Такси пришло. Занка проводил его до двери, а потом и до самой машины - шёл сзади, на полшага позади, и Джаббер спиной чувствовал его взгляд. Следящий. Как следят за тем, кто ещё нетвёрдо держится на ногах. На ступеньках Джаббер чуть не запнулся, и Занка мгновенно перехватил его за локоть. Просто подстраховал и отпустил. В машине пахло сосновым ароматизатором и чужой кожей. Джаббер откинулся на сиденье и закрыл глаза. Тюбик с мазью всё ещё был зажат в кулаке. Дома он упал спиной на матрас. Тонкий. Продавленный. Пружина под левой лопаткой отозвалась знакомым скрипом, и Джаббер выдохнул, раскинув руки. Потолок был всё тот же - с серым пятном в углу, где прошлой зимой протекла труба от давления. Он смотрел на это пятно и пытался собрать мысли в кучу. Получалось плохо. Он стянул штаны. Медленно, морщась. Прохладный воздух коснулся саднящей промежности, и Джаббер зажмурился от удовольствия - лёгкого, почти невесомого. Там всё ещё горело, но уже не так яростно. Скорее ныло. Он лежал и осознавал. По пунктам. Медленно, как складывают пазл, где половина деталей не подходит. Первое: его намыли. В прямом смысле. Горячий душ, чистое полотенце, кедровый запах - он всё ещё чувствовал его на коже, хотя уже был дома. Второе: его накормили. И он выжрал всё - две тарелки супа были только началом, казалось, он доел всю кастрюлю, - и Занка даже не был против. Просто молча налил добавку. Третье: его отправили домой на такси. Не выставили за дверь, не сказали «добирайся сам». Вызвали машину, проводили до неё и придержали, чтобы тот не свалился по лестничному пролёту. Комфорт плюс. Охуеть. И за всё это не попросили денег. Джаббер накрыл лицо ладонями. Потёр глаза - сильно, до искр под веками. Из груди вырвался короткий, сдавленный смешок, переходящий в мат. Занка странный. Безумно странный. С такими он ещё не встречался. Он подтянул одну ногу к груди. В груди клокотало что-то подозрительное - тёплое, незнакомое, совершенно неуместное после такой сессии. Может, суп всё же был отравлен? Какая-нибудь медленная отрава, от которой ты лежишь и думаешь о чем то приятном, а потом умираешь во сне? Даже если отравлен - он был отменный. Такого вкусного супа Джаббер не ел никогда. Таким сытым он себя не чувствовал уже очень, очень давно. Он убрал ладони от лица и уставился в потолок. - Нет, этот парень точно какой-то фрик, - сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, сипло, как после долгого крика. - И ты согласился на вторую встречу с ним. Идиот. Он закрыл глаза. И стоило им закрыться, как перед внутренним взглядом всплыло: синий полумрак, холодный пол под коленями, красная подошва туфель, шпилька, прижимающая его член к ламинату. Медленно. Без жалости. Занка сверху, голос ровный, брезгливый: «Ты жалок». И от одной этой картинки, от одного воспоминания о том, как Занка смотрел на него и давил, во рту собралась густая, горячая слюна. Он сглотнул. Под ложечкой засосало - возбуждённо, голодно, - и Джаббер почувствовал, как в паху тяжелеет. - Ого, ты живой. Он резко открыл глаза и приподнялся на локтях. Посмотрел вниз, между разведённых бёдер. Член наливался кровью - медленно, но верно, - поднимаясь от живота, и с каждым толчком пульса ссадины на коже натягивались, расходились краями, напоминая о себе тупой, саднящей вспышкой. Та, что на головке - самая глубокая, оставленная краем шпильки, - запульсировала особенно сильно. Джаббер смотрел, как его плоть оживает, и чувствовал странную смесь гордости и стыда. После всего, что с ним сделали - после такого, - он всё ещё хотел. Это было почти неприлично. Рука потянулась вниз сама. Он даже не заметил, как пальцы сомкнулись у основания - осторожно, едва касаясь, там, где кожа была целой. Он закусил губу. Прикрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова встала картинка: Занка. Поза у стены. Серьги в ушах. Водолазка. Губы сжаты в тонкую линию. И взгляд. Холодный, оценивающий, брезгливый. Такой, от которого хочется провалиться сквозь землю и одновременно встать на колени и не вставать больше никогда. Джаббер провёл рукой вверх. Медленно. Кожа под пальцами была горячей, влажной - смазка уже выступила, и головка блестела в тусклом свете комнаты. Он обвёл большим пальцем вокруг неё - не касаясь самой ссадины, обходя её по краю, - и выдохнул сквозь зубы. Тупая боль смешалась с удовольствием в какую-то мутную, неразделимую субстанцию. Он не мог сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Занка в его голове сместил ногу. Лакированная туфля прошлась по стволу - Джаббер повторил это движение ладонью, медленно, с нажимом. Шпилька упёрлась в головку. Он надавил пальцем - осторожно, по краю ссадины, - и зашипел от боли. Боль была острой, отрезвляющей, но член от неё только дёрнулся и стал ещё твёрже. Ещё чувствительнее. Он начал двигать рукой - размеренно, не спеша. Не так, как делал это обычно - быстро, грубо, лишь бы кончить и забыться. По-другому. Он растягивал удовольствие, прокручивая в голове одну и ту же сцену снова и снова. Вот Занка говорит: «Ты выглядишь так жалко». И член в его ладони пульсирует. Вот Занка сплёвывает ему в рот - и Джаббер сглатывает воздух, запрокидывая голову. Вот он прижимается щекой к чужому колену, трётся об него, скулит, а шпилька давит, давит, давит - и он ускоряет руку, сам того не замечая. Каждое движение ладони вверх отзывалось жжением, но он не останавливался. Наоборот - он вёл руку до самого конца, до края, где кожа была воспалена и натянута, и только там, на самом пике боли, замедлялся. Дышал ртом - часто, влажно. Занка в его голове наклонился ближе. Серьги качнулись вперёд. «Ебучий мусор», - сказал он почти ласково. И Джаббер застонал в голос - громче, чем хотелось, громче, чем можно было в этой тонкостенной квартире, - и ускорил руку. Теперь он дрочил быстро, рвано, без ритма. Боль и удовольствие смешались окончательно - они стали одним. Он чувствовал, как ссадина на головке горит, как кожа на стволе натягивается, как яйца поджимаются, тяжёлые, полные. Перед глазами всё плыло. Он видел только синий полумрак, красную подошву, чужие серьги. И он кончил. Резко. Сильно. Сперма выплеснулась ему на живот - горячая, густая, - потекла по рёбрам, затекла в ложбинку между мышцами. Оргазм прокатился по телу судорогой - от паха вверх, к горлу, к затылку, - и Джаббер рухнул обратно на матрас, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Сердце колотилось где-то в горле. Член всё ещё пульсировал в ладони - теперь уже затухающими, слабыми толчками, - и каждая такая пульсация отдавалась в ссадинах жжением. Он лежал и смотрел в потолок. На серое пятно в углу. Дыхание постепенно выравнивалось. Тело остывало. Сперма на животе становилась липкой и холодной. Через какое-то время он потянулся к телефону. Экран загорелся. Там висело сообщение от Занки - короткое, сухое, просто напоминание: «Следующая встреча - вторник, 19:00». Джаббер посмотрел на него. Ни эмодзи, ни лишнего слова. Он откинул телефон в сторону - тот упал где-то в складках одеяла, - и закрыл глаза. Спать хотелось невыносимо. Так, как хочется спать после хорошей драки или после долгого дня, который наконец закончился. Мозг отключался. Тело гудело. И последняя мысль, которая мелькнула на грани сна, была даже не мыслью - ощущением: он ждёт вторника.