Kiss the bruise

Все в школе знали Мин Юнги как того, кого лучше не трогать. Его взгляд резал стекло, а слова оставляли синяки на несколько дней. Он разбивал чужие телефоны, если его начинали снимать. Он мог опрокинуть поднос в столовой просто потому, что кто-то посмел сесть на его «место». Его боялись. Ненавидели исподтишка. Но никто не смел сказать ничего в лицо. Все, кроме Пак Чимина. Чимин появился в школе в середине года — перевёлся из другого района. И уже на второй день, проходя мимо Юнги в коридоре, он улыбнулся шире солнца и сказал: — Привет! А у тебя кроссовки классные. Где брал? Юнги тогда даже не ответил. Просто прищурился, как удав на кролика, и пошёл дальше. Но Чимин не отстал. Он здоровался каждый день. Подсаживался на соседнюю парту, когда учитель объявлял работу в парах. Смеялся — искренне, со звоном — над грубыми шутками Юнги, которые другим внушали ужас. — Ты чё, реально не боишься? — спросил его однажды Тэхён, одноклассник, шепотом. — А чего бояться? — Чимин пожал плечами. — В нём собака спит. Я просто не хочу её будить. Тэхён не понял, но переспрашивать не стал. * * * Это случилось в пятницу, на большой перемене. Чимин вышел в туалет на третьем этаже — подальше от шума — и случайно услышал разговор за стенкой. Две девочки из параллели, копошась у зеркала, говорили тихо, но зло: — Моя мама работает в полиции. Сказала, что его мать нашли в собственной квартире. Удары тупым предметом. И он был там один. — Юнги? Тот урод из "А"? — Да. Его допрашивали. Но выпустили — не хватило улик. Все знают, что его гнев — это патология. У него нет тормозов. Если он смог разбить окно при директоре, то что мешает... — Заткнись, сюда кто-то идёт. Чимин замер. Тело стало ватным. Мать Юнги... убита? А его... подозревали? Он так резко втянул воздух, что девочки выглянули, увидели его бледное лицо и тут же смылись. Он не знал, что делать. Сердце колотилось где-то в горле. Единственное, что всплыло — найти Юнги. Сказать ему что-то. Или ничего не говорить, просто быть рядом. Чимин оббежал три этажа. В спортивном зале пусто. В библиотеке — тишина. У чёрного хода, за мусорными баками, он услышал голоса. — Маменькин убийца! — Монстр! Ты даже плакать не умеешь, да? Трое парней из старших классов окружили Юнги, который сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Его глаза были абсолютно сухими, но кулаки сжимались, ногти впивались в ладони до побеления костяшек. — А ну разошлись! — голос Чимина прозвучал слишком тонко, слишком по-детски для такой сцены. Парни обернулись. Самый здоровый, с бритой головой, усмехнулся: — О, подпевала пришёл. Ты же с ним постоянно таскаешься. Тоже псих? — Я сказал: отошли от него. — Чимин шагнул вперёд. Его трясло. Но он не отступил. — Ваших же родителей вызовут, когда я расскажу, что старшеклассники устраивают самосуд над несовершеннолетним. У меня телефон на запись работает. Проваливайте. Он блефовал. Телефон был в кармане, разряженный. Но парни на секунду замешкались, потом сплюнули и ушли, бросив напоследок: «Ещё встретишься с нами, убийца». Когда они скрылись, Чимин выдохнул так, будто за ним гнались. И тут же опустился на колени перед Юнги. — Эй... — ладонь потянулась к плечу. — Ты как? Юнги поднял голову. В его глазах было такое, от чего Чимину захотелось разрыдаться. Не злоба. Не гнев. Огромная, неуклюжая, звериная боль. — Не трогай меня, — прорычал он. Но голос сорвался на последнем слове. — Юнги... — Я сказал — не трогай! — он оттолкнул руку так сильно, что Чимин упал на деревянный пол. — Ты слышал? Я — убийца. Все так думают. Даже учителя. И чёрт с ними! Иди к своим нормальным друзьям, пока я не сделал больно и тебе. Он вскочил. Чимин остался сидеть на полу, глядя снизу вверх. Он не злился. Он видел: плечи Юнги дрожат. Он слышал, как тот дышит — прерывисто, как загнанный зверь. И тогда Чимин сказал то, чего Юнги не ожидал. — Монстрик? Юнги замер. В его груди поселилась злость. Монстрик?! Что за хрень? — Чё ты сказал? Чимин медленно поднялся. Стряхнул пыль с брюк. Подошёл вплотную — рискованно близко. И прошептал, глядя прямо в глаза: — Я сказал: монстрик. Маленький, злой, напуганный монстрик. Которому просто нужна чья-то рука, чтобы перестать дрожать. – Завали, блять. Юнги развернулся у пошел дальше, стараясь игнорировать то тёплое чувство, которое возникло от прозвища – не смотря на то, что обидное. Придурок. * * * После того дня Юнги стал избегать Чимина специально. Менял маршруты, выходил из класса, стоило тому появиться в дверях. Обедал в туалете. А если их сводила судьба в коридоре, то он отводил взгляд и проходил мимо, как сквозь призрака. Чимин не давил. Он просто продолжал делать своё: здоровался, улыбался, оставлял на краю парты Юнги шоколадное молоко то, что сам любил. После каждого раза оно исчезало. Чимин заметил — и ничего не сказал. Ещё через три дня Юнги не выдержал. Было уже темно. Осенний холод сквозил через разбитое окно в запасном крыле школы, где Юнги прятался от всех. Он сидел на подоконнике, сжавшись в комок, и смотрел на фонари за окном. Не плакал. Он вообще разучился плакать после той ночи, когда маму увозили в чёрном мешке. — Я знал, что найду тебя здесь. Юнги вздрогнул. В проходе стоял Чимин — в расстёгнутой куртке, без шапки, с красными от ветра щеками. Он искал его полчаса – что-то подсказывало, что он должен быть рядом именно в этот момент. — Ты зачем ходишь за мной? — голос Юнги прозвучал глухо, без огня. — Не надоело? — Не надоело, — Чимин подошел ближе, на расстояние вытянутой руки. Не подходил слишком близко. — Наоборот. Скучаю по твоим колкостям. Юнги фыркнул — то ли насмешливо, то ли всхлипнул. — Ты ненормальный, Чимин. — Знаю. Мне говорили. Повисла тишина. Слышно было, как где-то далеко хлопает дверь спортзала. — Я не убивал её, — сказал вдруг Юнги так тихо, что Чимин едва разобрал. — Она была единственным человеком. Который видел во мне не чудовище. А потом пришёл её новый парень. Они поссорились. А я был в своей комнате, в наушниках. Ничего не слышал. А когда вышел — она лежала на кухне в луже. И этот мудак убежал. А полиция... они решили, что это я. Потому что у меня якобы «проблемы с гневом». Потому что я однажды разбил вазу в школе. Истеричка, блядь. Последние слова он выплюнул с такой ненавистью, что воздух задрожал. Чимин молчал несколько секунд. Потом встал. Пересёк разделявшее их пространство — десять шагов, как десять лет — и молча опустился на подоконник рядом с Юнги. Не обнял. Просто положил свою ладонь поверх его холодных, костлявых пальцев. Юнги дёрнулся было — но Чимин сжал крепче. — Я верю тебе, — сказал он просто. — Ты не убийца. Ты просто дурак, который боится показать, что у него есть сердце. — Отвали, — выдавил Юнги, но пальцы разжались. И он не убрал руку. Они просидели так до самого звонка на последний урок. Чимин не говорил больше ничего. Юнги — тоже. Но когда они встали, чтобы уйти, Юнги вдруг дёрнул Чимина за рукав: — Слышь, Чимин? — М? — Ты сам-то понял, во что ввязался? Со мной шутки плохи. Чимин улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, от которой у Юнги каждый раз что-то сжималось в груди. — А я и не шучу, монстрик. Юнги отвернулся, но ухи порозовели. Дни тянулись дальше. Слухи не утихали — наоборот, обрастали новыми страшными деталями. Кто-то написал в школьном чате, что Юнги «опасен для общества». Классная руководительница вызвала его на беседу с психологом. Родители учеников писали заявления с требованием исключить «этого психопата». Юнги стал ещё злее. Он больше не просто огрызался — он провоцировал драки. Однажды врезал старшекласснику, который назвал его «маменькиным сынком», и сломал тому нос. Чимина рядом не было, но он узнал об этом от учителей. — Ты снова? — спросил Чимин, застав Юнги в медпункте. Тот сидел со льдом на скуле и смотрел в стену. — А тебе какое дело? — его голос сиплый. — Никакого, — Чимин вздохнул и сел на край кушетки. Но потом всё же дернул за ледяной компресс, приложил его к скуле Юнги сам. — Держи ровно, а то толка не будет. Юнги не сопротивлялся. Он смотрел на Чимина так, будто видел впервые. Будто перед ним был не одноклассник с мягкими щеками и пухлыми губами, а кто-то нереальный. — Ты реально ненормальный, — повторил он почти шёпотом. — Все меня за монстра считают. А ты всё равно лезешь, придурок. — Ну и что? Монстры тоже заслуживают, чтобы их гладили по головке, — Чимин провёл пальцами по его волосам, и Юнги вздрогнул, как от удара током. — Спокойно. — Не надо... — но голос предательски дрогнул. Чимин убрал руку. Разочарованно, но деликатно. — Хорошо. Как скажешь. Он уже встал, когда Юнги схватил его за запястье — резко, почти больно. — Не уходи. — Ты же сказал «не надо». — Я сказал «не надо»? — Юнги сглотнул. — Я не то имел в виду. Чимин опустился обратно. Снова придвинулся. На этот раз Юнги сам — сам! — прижался головой к его плечу. Так неловко, будто впервые в жизни к кому-то прикасался. — Чимин... — выдохнул он. — Мне страшно. И тогда Чимин обнял его — по-настоящему, крепко, как обнимают самого дорогого человека. Юнги сначала одеревенел, как доска. А потом — сломался. С глухим, рваным всхлипом, от которого у Чимина разорвалось сердце, он уткнулся носом в чужую шею и заплакал. Не красиво. Не киношно. А по-настоящему — с соплями, с всхлипами, с грязными словами вперемешку. «Почему она ушла, блять? За что? Я ничего не сделал, я ни в чём не виноват, а они все, суки... они ненавидят меня». Чимин гладил его по спине и шептал: — Всё хорошо, монстрик. Я здесь. Ты не один. После того дня Юнги изменился. Не стал вдруг добрым и пушистым — нет. Он по-прежнему мог оскалиться на любого, кто косился в его сторону. Но рядом с Чимином... с Чимином он превращался во что-то другое. Он перестал вырывать руку, когда Чимин брал его за руку под партой. Он начал ждать его у выхода из школы — молча, прислонившись к стене, но Чимин видел, как он оживает, когда замечает знакомую фигуру. А потом, через три недели, случилось то, что Чимин запомнил навсегда. Они сидели на крыше — Юнги курил вяло, без удовольствия, Чимин сидел рядом и болтал ногами. Солнце закатывалось, красило небо в персиковый. — Слушай, — начал Юнги неожиданно. — А почему ты называешь меня «монстрик»? Это обидно вообще-то. Чимин засмеялся — звонко, как колокольчик. Так светло и мило, что у Юнги что-то сжалось в груди. — Ну потому что ты похож на того монстра из мультика, который сначала злой и страшный, а потом оказывается, что он просто в домике сидел, потому что ему страшно. — Какого мультика? — Не важно, — Чимин склонил голову набок. — Не нравится? Перестану. — Не переставай, — буркнул Юнги и отвернулся, пряча улыбку. — Идиот. Они помолчали. А потом Юнги вдруг щёлкнул Чимина по лбу. — Ай! — Ты тогда, ну когда этих дебилов отогнал, — Юнги мялся, как нашкодивший щенок. — Ты стоял перед ними сжатыми кулачками. И такой злой был. Типа маленькая фея с бензопилой. — Сравнил, — фыркнул Чимин. — Не фея, — Юнги выпустил колечко дыма вверх. — Принцесса. Моя маленькая принцесса. Чимин подавился воздухом. Принцесса? — Чего? — Принцесса с характером. Которая не боится замарать руки, но при этом пахнет чертовой клубникой. Чимин покраснел до корней волос. — Я не пахну клубникой! — Ещё как пахнешь, — Юнги наклонился ближе, принюхался к его шее – провел носом по нежной коже, от которой несло клубникой. Чимин весь покрылся мурашками. — Кондиционер для белья, да? Детский. Сладкий. — Отвали, — Чимин легонько толкнул его в плечо, но Юнги не отодвинулся. — Не отвалю. Теперь ты от меня никуда не денешься, принцесса. — Он усмехнулся, но в усмешке не было яда. Было что-то новое — нежное, почти благоговейное. — Ты же сам выбрал монстра. Не жалуйся. Чимин смотрел на него — на этого мальчишку с острыми скулами и тёмными глазами, который всего час назад плакал у него на плече. На того, кого все боялись. Кого называли убийцей. Кто сам верил, что он чудовище. А Чимин видел другое. Видел, как дрожат его ресницы. Как он кусает губу, когда хочет сказать что-то важное, но боится. Как сжимает пальцы в кулак, чтобы не протянуть руку первым. И Чимин сделал первый шаг. Он наклонился и поцеловал Юнги в челюсть — туда, где ещё алел свежий синяк от вчерашней драки. Легко, почти невесомо. Как будто заклеил пластырем. Юнги замер на его плече. Весь. Даже сигарета повисла в воздухе. — Что... — выдавил он. Голос сел. — Ты сказал, что я твоя принцесса, — Чимин улыбнулся, хотя уши горели огнём. — А принцессы целуют монстров. Чтобы они не боялись. — Я не боюсь, — хрипло ответил Юнги. Но его руки дрожали, когда он тушил сигарету о перила. — Боишься, — мягко сказал Чимин. — Боишься, что я уйду. Что я тоже подумаю про тебя плохо. Что... Он не договорил. Потому что Юнги вдруг схватил его за воротник школьной рубашки — грубо, почти зло — и притянул к себе. На секунду их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. Глаза Юнги были дикими, влажными, но в них горело что-то такое, от чего у Чимина подкосились ноги. – Больно вообще-то, – фыркнул Чимин, но замер следом, забыв о боли, ведь глаза Юнги... Щенячие. Ласковые. — Ты дурак, — прошептал Юнги, заметив его взгляд. — Конченый дурак. Ты хоть понимаешь, что со мной связываешься? — Понимаю, — выдохнул Чимин. И сам потянулся вперёд. Их первый настоящий поцелуй вышел неуклюжим. Юнги слишком сильно сжал пальцы на чужом затылке, Чимин ударился носом о его нос, и они на секунду замерли, сбитые с толку. А потом Юнги тихо выругался — «чё за хрень» — и наклонился снова, уже аккуратнее. Губы у него были сухими и горькими от табака, а пахло от него дымом, мятной жвачкой и чем-то ещё — тем самым, чем пахнет, когда долго не спишь и слишком много думаешь. Чимин целовал его в ответ так, будто учился плавать: осторожно, с зажмуренными глазами, доверяя течению. Юнги вёл — жёстко, требовательно, но в какой-то момент его руки скользнули с затылка на щёки Чимина, и он отстранился ровно на миллиметр, чтобы прошептать: — Не смей жалеть об этом, принцесса. — Не пожалею, — Чимин коснулся его скулы кончиками пальцев. — Монстрик. Юнги снова поцеловал его — теперь по-настоящему, глубоко, так, что Чимину пришлось вцепиться ему в плечи, чтобы не упасть с подоконника. На крыше дул ветер, где-то внизу хлопала дверь спортзала, и всё это было неправильным, невозможным, сумасшедшим — но идеальным. Когда они оторвались друг от друга, у обоих кружилась голова. Юнги уткнулся носом Чимину в макушку и выдохнул: — Принцесса моя... ты хоть знаешь, как я тебя боюсь потерять? — Не потеряешь, — пообещал Чимин. И добавил, хитро прищурившись: — Но если хочешь закрепить — пригласи меня погулять. После школы. Как на свидание. Юнги хмыкнул. В его голосе прорезалась та самая, старая, хулиганская нотка: — Думаешь, я боюсь? После того, как ты поцеловал меня в челюсть перед всем городом? — Перед всем городом? — рассмеялся Чимин. — Тут никого не было! — Были. Воробьи. Вон тот голубь. Я считаю. Чимин закатил глаза, но улыбка не сходила с лица. — Так что, после школы? — переспросил он. Юнги вздохнул, сделал вид, что раздумывает целую вечность, целых три секунды, и кивнул. — Ладно. Но я не умею ходить на свидания. Так что придётся тебе самому... — он сбился, снова покраснел. — Короче, романтику обеспечишь ты. — Договорились, — Чимин легко чмокнул его в щёку. — Жди у выхода в 15:30. И оденься теплее, монстрик. — Сам оденься, принцесса, — буркнул Юнги, но в его глазах плясали солнечные зайчики. В 15:28 Чимин уже стоял у школьных ворот. Он переоделся в белый свитер: мягкий, с высоким горлом, который делал его похожим на зефирку и чёрные джинсы, поверх чего было бежевое пальто. Трясся не столько от холода, сколько от нервов. Потому что, ну, это же Мин Юнги. Хулиган, монстр, от которого шарахается вся школа. А сейчас этот самый монстр пойдёт с ним гулять. По собственной воле. — Ты, блять, принцесса или снеговик? — раздался голос за спиной. Чимин обернулся. Юнги стоял, засунув руки в карманы авиатора, шапка натянута до бровей, из-под неё торчат нечёсаные кончики волос. Он смотрел куда-то в сторону — и только сейчас Чимин заметил, что на щеках у него розовеет то ли от мороза, то ли от смущения. — Привет, — сказал Чимин и улыбнулся так, что у Юнги, кажется, сердце пропустило удар. — Привет, — буркнул тот. — Куда пойдём? — А куда ты хочешь? — Я не знаю. Я на свидания не хожу, я уже говорил. — Тогда покажу я, — Чимин без стеснения взял его за руку. Ладонь Юнги была ледяной и чуть потной. Он дёрнулся было, но Чимин не отпустил. — Пойдём. Только честно: если захочешь уйти — скажи. Не терпи из вежливости. — Я вообще не умею терпеть из вежливости, забыл? — фыркнул Юнги, но пальцы его в ответ сжались вокруг чужой ладони. Они пошли через парк. Чимин знал здесь каждый уголок: маленькое кафе с самым лучшим горячим шоколадом, лавочку у фонтана: сейчас замёрзшего, но всё равно красивого, и тайную аллейку, где зимой развешивают гирлянды. — Холодно? — спросил Чимин через пять минут молчания. Молчали они не потому, что не о чем было говорить — просто рядом чувствовалось так правильно, что слова казались лишними. — Нет, — соврал Юнги. Плечи его дрожали. Чимин остановился, стянул с себя шарф и намотал вокруг шеи Юнги. Тот замер, как статуя. — Что ты... — Не мёрзни, — просто сказал Чимин. — Ты же моё сокровище. Сокровища не должны мёрзнуть. Юнги отвернулся так резко, что хрустнула шея. Но Чимин успел заметить, как его глаза блеснули. — Ты невозможен, — выдавил он. — Тоже мне новость. Они зашли в кафе — маленькое, полупустое, пахнущее корицей и вафлями. Юнги сел в самый дальний угол, спиной к стене, откуда виден был весь зал. Привычка. Чимин не стал комментировать — просто сел напротив и заказал два горячих шоколада с маршмеллоу. — Я ненавижу сладкое, — сказал Юнги, когда официантка поставила кружки. — А этот полюбишь, — Чимин пододвинул к нему чашку. — Попробуй. Ради меня. Юнги посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который раньше заставлял людей бежать. А потом сделал глоток. Поморщился. Потом ещё один. И ещё. — Ну? — спросил Чимин, подперев щёку кулаком. — Пойдёт, — сдался Юнги и даже не убрал руку, когда Чимин накрыл своей ладонью его пальцы поверх кружки. Они болтали о всякой ерунде — о том, как Чимин в детстве боялся пылесоса, а Юнги однажды подрался с мальчишкой во дворе из-за последнего куска пиццы. О том, что Чимин умеет печь печенье, но всегда забывает про соль. О том, что Юнги пишет музыку, но никому не показывает. — Покажешь мне когда-нибудь? — спросил Чимин. — Может быть, — Юнги опустил глаза, потом добавил. — Тебе обязательно, если не прогонишь. — Не прогоню, монстрик. Никогда. После кафе они пошли к набережной. Уже стемнело, фонари зажглись, и снег начал падать — редкий, крупный, как пух. Чимин шёл первым, тропинкой между сугробов, а Юнги в двух шагах позади — и вдруг схватил его за воротник пальто, развернул к себе. — Ты чего? — удивился Чимин. Юнги смотрел на него странно. Серьёзно. И в то же время так, будто видел впервые. Снежинки запутались в его ресницах, и Чимину вдруг безумно захотелось сдуть их. — Ты правда хочешь быть со мной? — спросил Юнги. — Со мной, у которого репутация психопата. Которого все считают убийцей. Который... — Заткнись, — мягко перебил Чимин. — Я уже ответил. Сто раз. Сто один раз отвечу, если надо. Он поднялся на цыпочки, потому что Юнги всё-таки был выше, и поцеловал его — медленно, не спеша, проводя губами по нижней губе, пробуя на вкус горячий шоколад и холодный воздух. Юнги обхватил его за талию — несмело сначала, а потом крепко, прижимая к себе так, будто боялся, что Чимин растворится в снегопаде. — Чимин, — выдохнул Юнги в губы. — М? – Чимин чуть наклонил голову набок, чтобы углубить поцелуй. — Ты... ты даже не представляешь, что ты для меня делаешь. — Представляю, — Чимин коснулся его щеки — та была мокрой. То ли от снега, то ли нет. — Я делаю то, что должен был сделать кто-то другой много лет назад. Просто быть рядом. Юнги уронил голову ему на плечо. Стоял, сжимая чужое пальто в кулаках, и молчал. А Чимин гладил его по спине и смотрел, как снег оседает на их куртках, превращая их в двух снеговиков, которым не холодно, потому что они греют друг друга. — Пойдём домой? — спросил наконец Чимин. — Можешь переночевать у меня. Мама не будет против, она тебя любит. — Твоя мама меня вообще не знает, — хмыкнул Юнги. — Зато я знаю. А ей достаточно моего слова. Они пошли к дому Чимина, держась за руки. Шли медленно, потому что Чимин то и дело останавливался поймать снежинку языком, а Юнги смотрел на это с такой нежностью, что любой прохожий точно понял бы: этот угрюмый парень с острыми скулами влюблён. Безнадёжно. Бесповоротно. По-настоящему. У подъезда Чимин обернулся и чмокнул Юнги в уголок губ: — Спасибо за свидание, монстрик. — Не за что, принцесса, — Юнги, кажется, впервые в жизни улыбнулся так открыто, что у Чимина перехватило дыхание. — Это было... это было хорошо. — Только хорошо? — Лучше, чем хорошо, — выдохнул Юнги и притянул его к себе для последнего поцелуя — долгого, сладкого, такого, после которого захотелось остаться в этом моменте навсегда. В подъезде горел тусклый свет, пахло жареными пирожками из первой квартиры, и где-то наверху играла музыка. Обычный вечер. Но для них двоих — самый первый вечер из всех, что будут. Самый запоминающийся. Тот, с которого началось их «навсегда», о котором они оба пока боялись говорить вслух. Но Чимин верил. А Юнги впервые в жизни разрешил себе тоже поверить.