Дитя Солнца

Вначале не было ничего. И в этой пустоте летал Великий Прародитель Жизни. В свой срок он отложил яйцо, а из того яйца родились три Дракона: Земля-родительница, Небо, покрывающее её, и чистый Воздух, что стоит между ними. Воздух не может ни дать, ни принять жизнь, но помогает братьям. От дыхания Прародителя появились первые люди. Подобно Великому, они могли и дать, и принять жизнь. Но тяжело им жилось в этом мире: молодые щенки-Драконы игрались и дрались, оттого в мире часто случались большие беды. Постепенно Драконы выросли, успокоились и сейчас реже терзают мир. И они тоже стали давать своё дыхание. От Земли стали появляться омеги, от Неба — альфы, а дети Воздуха — такие же, как он, чистые утробой, и жар влечения почти не тревожит их. -1- Впервые он увидел его на исходе дня. Хёнджин заготавливал травы у подножия горы. Горькую траву лучше собирать вечером, когда растения почти спят, а ещё Хаюн сказал, что шкодливые щенки будто бы видели в этих местах цветок возрождения, хотя сам парень такому не верил. Эти сорванцы что угодно могли придумать, лишь бы избежать наказания. Но поискать всё же надо, мало ли. Корзинка была уже полна, и горьковатый запах въелся в пальцы, когда Хёнджин увидел дозорных. Между ними шёл ещё не вошедший в возраст юнец. Шёл тяжело, прихрамывая, закутанный в странную накидку. Хёнджин задумался: он не помнил, чтобы из дома юных кто-то убегал. Наверное, надо помочь: идти до деревни ещё долго, тем более когда парень в таком состоянии, засветло не успеют, скорее всего на опушке сделают привал до утра. Так что питьё с горькой травы придётся очень кстати. Только подойдя к костру, Хёнджин понял, как сильно он ошибался. Не юный. Точно взрослый, но такой необычный. Мельче, чем многие в их деревне, а в лице не было незрелой мягкости. Тело сухое, сильное, плечи широкие, бёдра узкие. Такой, скорее всего, альфой уродился или чистым. Носить тяжело было бы. Хотя лицо красиво до невозможности, даже с этими пятнышками грязи — ну чисто омежье. Но самым странным были его волосы: светлые, отливающие теплотой, особенно в свете костра, затянутые в растрёпанные косы. Такие в их деревне носили омеги, когда были в тягости. Глаза грустные, но взор опасливый, видно, что не доверяет. На Хёнджина и дозорных смотрел с настороженностью. — Привет, Хёнджин, опять из деревни сбежал? — Я за травами ходил, меня Хаюн послал, вот видишь, целая корзина с собой. — Да нам даже смотреть не надо, и так по запаху понятно. Но неужто ближе не нашлось? — Моё дело — собрать что велено, а за вопросами это к мудрым. А это кто с вами? — Да кто ж его знает, приблудыш какой-то. Вчера на дозор вышел. По-нашему совсем не говорит. Но видно, что в беду какую попал, так что ведём к мудрым, а там пусть разбираются. — Сразу вдвоём? — Да кто его знает, он дикий какой-то. — Я могу утром сопроводить. Отсюда ему бежать некуда, да и сил не хватит, а мне как раз на рассвете возвращаться. — Доброе решение. Тогда я прямо сейчас и вернусь, а Юн уже утром после ночного отдыха. — Старший развернулся и лёгким бегом побежал обратно в гору. Там тропа хорошо проложена, в такую ясную ночь не убьётся. Второй же дозорный, завернувшись в плащ, улёгся спать, а Хёнджин остался на бдении. Пока отвар подходил, Хёнджин рассматривал чужака. Вроде сам целый, только лодыжка опухла — наверное, вывихнул или растянул, но то дело поправимое. Сидел насупившись, завернувшись в свою шкуру. Она тоже была странного тёплого цвета, совсем как его волосы. Таких зверей в долине отродясь не водилось, и Хёнджин не помнил, чтобы даже старики о таких рассказывали. — Хёнджин, — парень положил руку на сердце и улыбнулся, потом протянул руку в сторону незнакомца и ещё раз улыбнулся, вопросительно приподняв брови. Чужак сначала посмотрел на него в недоумении, но потом нахмурился, вытащил из-под шкуры руку и приложил к своему сердцу. — Феликс. А Хёнджин будто забыл, как дышать. Низкий голос прошёл по венам прямо в затылок, а потом с мурашками спустился к кончикам пальцев. — Феликс, — имя такое мягкое и нежное, как ягоду во рту смакуешь. Хёнджин ещё раз улыбнулся и протянул чужаку миску с подошедшим отваром, взяв себе вторую. Но, несмотря на горький вкус, ему было сладко, и улыбка никак не сходила с губ. Так и сидел до утра, да только на чужака глядел больше, чем по сторонам. Утром они завтракали лепёшками с травяным сбором, который Хёнджин набрал прямо тут. Чужак на еду смотрел так, будто видел её впервые. Поворачивал лепёшку во все стороны, принюхивался. Периодически поднимал глаза на Хёнджина, который ел не спеша, наслаждаясь утром. Видно, что спросить хотел, но всё равно ведь не поймут друг друга. Так что просто повторил за сопровождающими и тоже приступил к завтраку. Аккуратно откусил, прислушался к себе и, видно сделав какие-то свои выводы, быстро съел, почти не жуя. Совсем оголодал. Дозорный попрощался с ними и убежал, а Хёнджин взмахом руки позвал чужака с собой. Приглядывать за ним не имело смысла, куда ему бежать, но Хёнджин всё равно украдкой бросал взгляды, не в силах совладать с собой. При свете дня он выглядел ещё чуднее. Кожа темнее, чем у них, почти как у стариков в конце лета, которые любят погреть кости на солнце. Пятна на коже, что он ночью принял за грязь, не смылись в ручье, у которого они остановились освежиться, так что чужак напомнил Хёнджину дикого камышового кота. Тоже светлый, пятнистый, с настороженным взглядом. Порой так же замирал и вслушивался в окружающие звуки. Наверняка, если бы нога была здорова, то и походка была бы такая же лёгкая, пружинистая. Естественно, заметили их задолго до подхода к деревне. За частокол они заходили уже окружённые шумными щенками и юными. Взрослые тоже провожали их взглядами, но от дел не отрывались — всё равно на вечернем собрании всё расскажут. Усадив пришлого в центральном круге, Хёнджин растворился среди окружающих соплеменников. Вскоре вышли мудрые. Они попробовали поговорить с незнакомцем, но ничего не выйюшло. В свою очередь Хёнджин рассказал, что раненый чужак вышел к дозорным, а больше про него ничего не известно. Имя он почему-то не стал называть. Вдруг он ошибся. Да и сам чужак ничего не произнёс. Мудрые посовещались и решили, что пришлый останется в деревне, и его примут как своего. Племя видно было благословлено Драконами на новую кровь. Чистые научат его языку, словно щенка, а взрослые обычаям. Имя ему дали Ёнбок. Но в мыслях Хёнджина он был Феликсом. -2- Ёнбок быстро учился местному языку и вскоре рассказал, что он из далёкого племени кочевников. Они на некоторое время остановились у бескрайней воды, но однажды большая волна смыла поселение, только он и спасся. С тех самых пор он искал своё место. В горы полез из интереса, и как он там не сгинул, а вышел на дозорных — это было чистое везение. Не зря мудрые ему такое имя дали. Первородные Драконы явно благоволили ему. Благодаря способности хорошо плавать, Ёнбока часто отправляли помощником к рыбакам, но он не чурался никакой работы: где-то подержать, донести, на охоту сходить. А вот посадки с рисом вызывали у него истинное недоумение и восхищение. В его племени земледелия не знали. Новая еда приводила в восторг, и вскоре он сам уже просился помогать в полях. Хёнджин не искал встреч с чужаком, но видел его часто. Сам, не имея постоянного дела и помогая где придётся, нередко оказывался с Ёнбоком в одной компании. Тот много слушал, часто переспрашивал в непонятных местах. Сам с удовольствием делился историями из жизни. Его голос уже не вводил в ступор, но всё ещё вызывал мурашки. А улыбка заставляла сердце сжиматься от неизведанной ранее нежности, так что Хёнджин ловил себя на том, что порой делал какую-то глупость, лишь бы новый знакомец ещё раз улыбнулся. О нём хотелось заботиться. Он такой маленький, красивый и хрупкий. Совсем не похож на коренастых жителей долины. Ещё косы эти, которые Ёнбок упорно продолжал каждое утро заплетать по обычаю своего племени. Говорил, что это украшение сильного охотника, альфы. Хёнджин в ответ смеялся, что на омегу он похож куда больше, а Ёнбок в ответ только злился. В их племени омеги, о которых надо заботиться, не были уважаемы, племя поклонялось покрывающему Небу и Солнцу, дающему силы. Хёнджин этого понять не мог. Ведь его племя зависело от Земли-родительницы, и быть омегой — давать новую жизнь — было почётно. Они так и не смогли понять друг друга, но оба избегали этой темы, чтобы не ссориться. Да и солнечный покровитель так подходил Ёнбоку, что это даже казалось правильным. Только вот остальным в племени не объяснишь, и они продолжали оберегать пришельца, похожего на омегу, чем порой приводили того в бешенство. Связь их крепла, и в свой очередной жар Хёнджин подумал, что хочет предложить Феликсу выйти вместе на арену. Сам он уже давно вошёл в пору, но, несмотря на это, брачного круга избегал. Тело изнывало от жара в положенные сроки, но ни покрывать, ни принимать ему не хотелось. Мудрые пока не настаивали, но Хёнджин чувствовал, что скоро ему зададут вопрос, почему он сознательно отказывается дарить племени щенков. Его нельзя было даже чистым назвать — ведь ни с альфой, ни с омегой он ещё ни разу не был. Даже свой первый жар он убежал в пустующий домик на окраине и провёл его там, не подпуская к себе даже чистых. Так и ходил неприкаянным по племени — без пары, без ремесла. -3- За три дня до Равноденствия вся деревня была взбудоражена. Соплеменники готовили праздничные украшения, дарили подарки и сговаривались на пары. Чистые готовили угощения, вошедшие за этот год в пору юные готовились получить взрослое имя и переселиться в общий дом, а щенки совсем отбились от рук, всем мешая и путаясь под ногами. Один только Ёнбок потерялся в этом хаосе. Никто толком не объяснял ему, что происходит, да и Хёнджин, замученный поручениями, видел его только у вечернего костра за ужином. Рассказал, что это праздник плодородия. Урожай снят, и омега-земля отдыхала перед новым циклом — самое время найти себе альфу, достойного дать новую жизнь. Потом будет период дождей, покрывающих землю, а после отдыха она родит новую жизнь — травы и посевы. Феликс слушал, открыв рот. В его землях такого не было. Только спросил, как определить альфу. Уже полуспящий Хёнджин сказал, что они определяют это на арене, ведь альфа должен быть сильным, чтобы позаботиться об омеге в тягости и пока щенок совсем ручной. Самое время предложить Феликсу выйти с ним на брачную арену, но соплеменники вокруг и усталость придержали язык. Такое предложение хотелось не между делом сделать, а приберечь до момента, когда они остались бы наедине. Только вот подходящего времени до самого праздника так и не нашлось. А в сам и подавно. Ёнбок ушёл с утра молиться своим богам и приносить жертвы так, как учили его дома, а Хёнджин остался с племенем. Это был долгий день, но и много радости в нём было. Ёнбок появился только вечером. Руки и бедра его были покрыты узорами, глаза подведены углём, а волосы заплетены во множество сложных косичек. Он был так красив, что Хёнджин замер от восхищения, да и не он один. Сейчас бы подойти, рассказать о том, как тянется к нему сердце, но странная робость держала на месте. Когда зазвучали барабаны, приглашающие пары на арену, Ёнбок весь будто напрягся и с остальными пошёл поближе. Первым под смех и улюлюканье выскочил Джису. Маленький омега вызвал, одного из самых крупных жителей деревни. Все смеялись, пока они даже не боролись, а игрались на вытоптанном поле. Когда, наконец, альфа поймал верткого противника и прижал его лопатки к земле, тот всё равно изловчился, вывернулся и убежал в сторону домиков для пар. Видно, так не терпелось ему гнездо соорудить, что даже конца праздника дожидаться не стал. Ёнбок недоуменно смотрел на это, но спрашивать не стал. Потом на арену вышли Чан с Минхеком. Оба сильные, ладные. Вот они уже боролись по-настоящему. Видно заранее не смогли договориться, кто кого покрывать будет. Долго силой мерились, и Чану больших усилий стоило прижать Минхека к земле. Племя приветствовало победителя, и под крики толпы они пошли прочь. В этот момент Хёнджин увидел, как Чанбин что-то сказал Ёнбоку, покровительственно погладив того по голове. По покрасневшему лицу Хёнджин понял, что сейчас недоброе произойдёт, и только дёрнулся подойти, как Феликс уже выскочил на арену. — Ты, — голос прозвучал низко, гортанно. Он ткнул пальцем в сторону Чанбина, а потом указал в центр круга. — Иди. Дерись. Гул стих. Хёнджин почувствовал, как холод спускается по хребту, хотя солнце ещё грело макушки собравшимся. Ёнбок вызывал Чанбина на арену. Чанбин растерянно оглянулся на мудрых. На его лице мелькнуло неверие. Он-то думал, что просто подшучивает, просто опекает странного чужака, да только отказаться было нельзя. Предки, Драконы-Прародители, не разрешали отвергать вызов, брошенный открыто. — Я не хочу... — начал Чанбин, но мудрый покачал головой. — Вызов сделан. В круг. И они вышли. Хёнджин смотрел на арену, но не видел ничего. Ноги словно проросли в землю, а в глазах пелена слёз. Ёнбок по сравнению с сильным, коренастым Чанбином казался куда слабее, но Хёнджин знал, что это лишь видимость. Чужак стелился над землёй, уходил от захватов с лёгкостью камышового кота, а его удары были точны и экономны. Чанбин продержался недолго. Ёнбок уронил его на лопатки резко, чисто, не оставив сомнений. Повисла тишина. Маленький боец выпрямился, тяжело дыша, и улыбнулся. Он искал глазами Хёнджина. Улыбка у него была гордая, светлая, она говорила: «Видишь? Я не слабый. Я — альфа. Я достоин». Он ждал, что Хёнджин улыбнётся в ответ, что подойдёт и признает его правоту. Но Хёнджин попятился. Горло перехватило. Племя безмолвствовало, глядя на поверженного Чанбина, который медленно поднимался, отряхивая пыль. Мудрые зашептались, кто-то из юных прыснул, но осёкся, а потом раздались крики, приветствующие новую пару. Но Хёнджин их уже не слышал. Ноги наконец оторвались от земли и понесли к реке, к укромному месту, где никто его не потревожит. Грудину разрывало от невыносимой боли, хотя никаких ран не было. Хёнджин лежал, свернувшись меж корнями печального дерева, когда услышал торопливые шаги. — Хёнджин! — голос был сбивчивым от бега, радостным и обиженным одновременно. — Я показал, что я сильный. Я могу... с тобой. Я был в круге, как у вас. — Ты не понимаешь... Ты ничего не понимаешь. Это брачный круг. Ты показал силу. Ты покрыл Чанбина, и теперь будешь с ним. Он понесёт от тебя. И увидел, как медленно гаснет радость в глазах Феликса, уступая место ужасу. Остаток вечера Хёнджин просидел у реки, где вода тихо пела о холодных горных вершинах. В деревню он вернулся затемно. Ёнбока нигде не было видно. Говорили, мудрые долго объясняли ему, что произошло. Говорили, он сидел, сжав голову руками, и повторял что-то на своём языке. Только никто его не понимал. -4- В следующий раз увиделись они не скоро. На рассвете Ёнбок ушёл в один из домиков для пар и в общий дом больше не возвращался. Теперь его заботы были направлены на обустройство временного жилья: надо было утеплить дом до периода белого покоя, заготовить припасов, дров. Он будто намеренно избегал Хёнджина, да и тому не хотелось говорить. Только тяжело стало без улыбок Феликса, без его подшучиваний и множества вопросов — будто не со взрослым говоришь, а с любознательным щенком. Теперь же он видел того только изредка и всегда серьёзного и хмурого. Через три седмицы у Чанбина пришёл жар. Он провёл его с Ёнбоком, как и положено, но только метки не получил. В деревне шептались, что так не положено. Они вроде вместе, но и свободные. К ним даже мудрые приходили поговорить, но всё осталось по-прежнему. А ещё через луну деревня узнала, что Чанбин понёс. В груди всколыхнулась притихшая было боль, и Хёнджин понял, что тайно надеялся о том, что не принесёт этот союз плода и уже к следующему празднику Феликс будет свободен. Ноги опять понесли его в тайное место, но оно оказалось занято. Светлая макушка виднелась средь голых ветвей. Феликс не выглядел счастливым от полученного благословения Драконов. Хёнджин постоял немного не в силах решиться подойти, да так и ушёл, не потревожив чужого уединения. Время шло. Ёнбок смотрел за Чанбином, будто меткой связанный: оберегал от забот, еду приносил, шкуры шил. Всё делал, чтобы тяжесть Чанбину облегчить, только глаза его были пустыми. Хёнджин узнал о походе случайно. Чистые готовили припасы: вяленое мясо, лепёшки, сушёные травы. Спросил у Хаюна, и тот удивлённо поднял брови. — Так Ёнбок уходит. За шкурой солнечного зверя. Говорит, что щенок Чанбина должен быть укутан как положено. Мудрые разрешили — негоже нам идти поперёк законов его предков. У Хёнджина похолодели пальцы. Он помнил рассказы Феликса о том звере — быстром, как падающая звезда, и злом, как голодный огонь. В племени кочевников шкуру добывали до спаривания, иначе альфа не имел права даже смотреть в сторону омеги. Феликс опоздал. Но всё равно шёл. Не для Чанбина даже, а для щенка, да для долга. Для того чтобы сделать хоть что-то правильно. — Я пойду с ним, — Хёнджин даже не сразу понял, что это он сказал. Хаюн посмотрел долго, внимательно, но спрашивать не стал. Только сказал: — Травы возьми. Много. Когда на рассвете Ёнбок зашёл за сумками, Хёнджин уже ждал его. Одетый тепло, по-походному, он молча протянул Феликсу одну котомку, подхватил вторую и все так же, не произнеся ни слова, пошёл к воротам. Они шли рядом, будто давно сговорились. Уже за воротами Хёнджин остановился, посмотрел на вопросительно поднявшего брови Феликса и с вызовом сказал: — Ты не знаешь наших гор! — Не знаю. — Заблудишься, не сможешь вернуться, опять останешься без племени. — Заблужусь. — Поэтому я иду с тобой. — Иди, — и Феликс ему улыбнулся тепло, радостно, совсем как до арены. Дальше они шли молча, не решаясь нарушить молчание, которое уже не давило, но и не сближало сильнее. Хёнджин боялся новой боли, а Феликс не настаивал. Горы встретили их холодом. Знакомая с детства тропа таила новые угрозы. Через два дня они миновали дозорный пост и вышли в места, где Хёнджин никогда не был. Феликс шёл впереди уверенно, будто его что-то вело вперёд. А ещё через несколько дней они спустились с гор по другую сторону от долины. Тут было холоднее, чем в родных местах. Стали появляться незнакомые растения. Про некоторые из них Феликс рассказывал, какие-то были незнакомы и ему. На третью ночь они развели костёр в расщелине, где старые сосны сплелись корнями, создавая подобие крова. Хёнджин варил отвар, когда заметил, как Феликс сжался у огня, обхватив колени руками. Дрожь шла по его телу, мелкая, против воли. — Ты замёрз? — спросил Хёнджин. Феликс мотнул головой. Почти тот же момент Хёнджин почуял запах. Тягучий, сладкий, ударивший в затылок и спустившийся по хребту горячей волной. Феликс не поставил метку, которая давала временное освобождение от жара, и он пришел. Только здесь нет Чанбина. Они здесь одни. Феликс поднял голову, а в глазах его уже не было ясности. Только муть жара. Ноздри раздувались, когда он невольно вёл носом, вдыхая запах Хёнджина, который чуял даже сквозь аромат готовящегося питья. — Не подходи, — прошептал он. Голос сорвался. Низкий обычно, сейчас стал хриплым, почти умоляющим. — Пожалуйста. Не подходи. Хёнджин замер. Запах Феликса бил в ноздри, просился под кожу, обещал что-то такое, от чего пересыхало в горле. Хотелось подойти, касаться, сжимать, и что-то ещё, неясное. Всё нутро тянуло к нему, требовало близости. Будто не Феликс от жара мучается, а сам Хёнджин. Только понимал он, что нельзя. В долине ждал Чанбин, что носил феликсова щенка. Так что он только плотнее закутался в шкуры, взял питьё и сел подальше, чтобы не тянуть нутро им обоим. Всю ночь и день Хёнджин слышал сбивчивое дыхание, иногда тихие стоны, которые Феликс давил в себе, закусывая край шкуры. Ни разу тот не позвал. Ни разу не попытался приблизиться. Только лежал, свернувшись в тугой клубок, и ждал, когда отпустит. Жар отступил только к вечеру следующего дня. Феликс встал, шатаясь, подошёл к ручью и долго мыл лицо ледяной водой. Вернулся с серыми кругами под глазами, и такой бледный, что даже солнечные поцелуи на щеках почти перестали быть видны. — Идём, — сказал только. И они пошли дальше. Солнечного зверя нашли ещё через пять дней. Он лежал на плоском камне, грел шкуру, даже на вид такую мягкую, что казалось, будто она светится изнутри. Феликс замер, выдохнул, и Хёнджин увидел, как в нём просыпается охотник. Не тот, кто рвётся в бой с криком, а тот, кто знает, что ошибка стоит жизни. — Стой здесь, — шепнул Феликс. — Не двигайся. Он снял свои одежды, положил наземь и пошёл. Бесшумно босиком, сжимая в руке только нож. Хёнджин смотрел, как разворачивается смертельный танец. Зверь почуяв опасность, вскочил и оскалился. Он был вдвое крупнее, и каждый удар его когтистой лапы мог забрать жизнь. Но Феликс не лез на рожон. Он уходил, кружил, изматывал и ждал, когда противник ошибётся. А когда ошибка пришла — ударил. Один раз. В горло. Зверь дёрнулся и затих. Феликс постоял над ним, тяжело дыша. На боку расплывалось красное — всё-таки достал зверь. Неглубоко, но кровь текла. Он наклонился, провёл рукой по тёплой шкуре и повернулся к Хёнджину. — Теперь можно, — сказал тихо. — Теперь правильно. В его глазах стояли слёзы. Им пришлось задержаться на несколько дней, пока шкуру подготовили, пока рана затянулась. И эти дни были наполнены радостным спокойствием. Феликс, вынужденный сидеть на месте, рассказывал истории своего племени, учил языку. Теперь уже Хёнджин был похож на неразумного щенка. Но всё равно пришло время возвращаться в долину. С каждым днём они вновь отдалялись друг от друга. Разговоры возникали всё реже, Феликс всё сильнее хмурился. И в деревню они вошли почти как тогда, полгода назад, — молча, в окружении любопытных щенков. Только в этот раз хромающий Феликс нёс в руках солнечную шкуру. Он положил её к ногам Чанбина, поглаживающего округлившийся живот. Тот молча кивнул и пошёл в дом, а Феликс пошёл за ним, ни разу не обернувшись. Хёнджин же пошёл к чистым — вернуть оставшиеся припасы и поделиться найденными по дороге травами. Хаюн внимательно выслушал, зачем-то послушал биение крови в руках, помял живот, что-то одобрительно хмыкнул себе и отпустил. -5- На исходе белого покоя, когда солнце уже дарило не только свет, но и тепло, появился первый щенок чужака. Феликс вынес его, закутанного в солнечную шкуру, знакомить с племенем. Маленький, со светлым, почти прозрачным пушком на голове. Феликс держал его с трепетом, а лицо озаряла нежная улыбка. Время шло, щенок подрастал. Феликс разделял заботы с Чанбином, но тепла между ними так и не было. Ёнбок его полностью отдавал малышу: напевал ему колыбельные на языке своего племени, вырезал из дерева диковинных зверей, носил на себе, пока малыш крепко хватался за косы и заливисто хохотал. Хёнджин смотрел на всё это издалека. Он больше не подходил к Феликсу, чтобы не растравливать душу. Жар приходил в свой срок, но Хёнджин уходил в эти дни в дальнюю хижину, не желая никого к себе подпускать. Слышал, что чужак тоже уходит из деревни во время жара, избегая пары. Больше всего в такие дни Хёнджин боялся пересечься с ним. Дни сменялись днями, сезоны проходили мимо. Два праздника равноденствия прошли. Хёнджин продолжал отказываться от даров и ни с кем не договаривался на поединок. Мудрые отправили его жить к чистым, и племя отстало от травника, который стал тенью того жизнерадостного красавца, каким он был несколько зим назад. Между тем светловолосый щенок встал на ноги, научился говорить, а потом и бегать вместе с другими. Чанбин окончательно оправился после родов, снова стал сильным, вернулся к работе в полях. Феликс оставался рядом, но расстояние между ними не сокращалось. В день, когда чистые забрали всех подросших щенков в свой дом, ни Чанбин, ни Феликс не вернулись в хижину, которая была их пристанищем последние годы. — Мы свободны, — сказал Чанбин Феликсу вечером у общего костра. — Свободны, — эхом отозвался тот. Они помолчали. — Ты ведь не меня хотел. — Нет. — Я знаю. Иди уже, хватит ждать. Феликс поднял голову. В свете огня его глаза блеснули живым. -6- Праздник Равноденствия наступил через неделю. Деревня снова гудела — украшали дома, готовили угощения. Хёнджин, как обычно, держался в стороне, помогал чистым с травами и не искал ничьих взглядов. Он ждал этого праздника и боялся его. Они с Феликсом так и не поговорили, продолжая избегать друг друга. Потом зазвучали барабаны. По племени пронёсся взволнованный шёпот. В самой середине арены стоял Ёнбок — маленький, светловолосый, с заплетёнными в сложные косы волосами, с узорами на руках и ногах, с углём на глазах. Ёнбок стоял в центре круга и смотрел прямо на него. — Хёнджин, — низкий голос разнёсся по поляне. — Выходи. Борись. Тишина упала на деревню, будто густой туман съел все звуки. Хёнджин смотрел на Феликса, на его дрожащие от напряжения руки, на то, как он кусает губу, боясь того, что будет дальше. Ноги сами понесли в круг. Они стояли друг напротив друга — чужак, нарушающий традиции, и травник, который не нашёл своего места в племени. Феликс сделал шаг, занося руку для захвата. Хёнджин мог бы увернуться. Мог бы показать, что тоже умеет стелиться над землёй и бить точно. Он тренировался. Вместо этого он сделал шаг вперёд и обмяк. Позволил Феликсу повалить себя, прижать лопатки к твёрдой земле. Тишина взорвалась криками. Феликс склонился над ним, растерянный, не верящий. — Ты… но почему?.. — Потому что я выбираю тебя, — сказал Хёнджин тихо. — Всегда тебя. С первого костра. И в первый раз за много лун улыбнулся по-настоящему. Крики и свист оглулушали. Мудрые одобрительно кивали — они всё поняли, и им не нужно было объяснений. Феликс поднялся и протянул Хёнджину руку. Тот взял её, и они пошли прочь в хижину, что стояла на отшибе, у самой реки. Теперь они вместе обустраивали свой дом, вспоминали, как разговаривать друг с другом, говорили обо всём, избегая лишь того, что было последние пару лет. А ещё через неделю жар пришёл к Феликсу. Маленький домик наполнился манящим запахом, и Хёнджин первым протянул руку, молчаливо спрашивая разрешения. Феликс схватился за неё и притянул к себе, носом ведя вдоль шеи. Хёнджин знал, что должно произойти, и, дрожа от волнения, попытался опуститься животом на шкуры. Но Феликс удержал его за плечи, аккуратно укладывая спиной. — Хочу видеть тебя. Несмотря на жар, Феликс был очень аккуратным и нежным, зная, что для Хёнджина это единение будет впервые. И когда он, вошёл, Хёнджин испытал не боль, а восторг, да такой, что слёзы закрыли глаза. Феликс двигался не спеша, внимательно наблюдая за его лицом, и когда оба стали подходить к пику, прокусил набухшую железу. И мир Хёнджина взорвался: боль, восторг и такое тепло, что затопило сознание. Вечером жар неожиданно настиг и Хёнджина. А под конец горячки Хёнджин укусил Феликса в ответ. Так не было принято, но так было правильно. Теперь они оба чувствовали друг друга. А через луну чистые подтвердили, что семя Феликса прижилось. И в этот раз его глаза лучились таким счастьем, что он не мог его в себе удержать, рассказывая радостную весть каждому встречному. Вечером они снова сплелись на шкурах — уже не для потомства, а для радости. Ни в тягости, ни когда щенок появился на свет — светлый и пятнистый, как его родитель, — Хёнджин не знал ни забот, ни тревог. Феликс заботился о нём словами и делами, а через связь передавал тепло. Когда подросшего щенка забрали вместе с остальными, они не стали возвращаться в общий дом. А на Равноденствие Феликс с улыбкой опять вызвал Хёнджина. Но стоило Хёнджину вступить в круг, как Феликс лёг на спину. Толпа замерла. — Я хочу, чтобы все видели: я не только беру. Я и даю. Но ты — самое важное в моей жизни. Жар вновь пришёл к ним сразу обоим, но тягости не случилось. Тело Феликса не приняло семя, но они не печалились: их связь не в щенках, не в крови. Она в чём-то другом — в том, как Феликс смотрел на него у костра, как заплетал Хёнджину волосы по своему обычаю, как нежно обнимал по утрам, как смешил даже в самый тяжелый день. В том, как они дарили ласки друг другу долгими ночами. На следующем Равноденствии они опять вышли в круг. И снова. И снова. И каждый раз кто-то из них уступал, кто-то побеждал, но оба уходили счастливые. Светловолосых детей в племени становилось всё больше. В отличие от остальных щенков стаи, они точно знали, кто их родители, знали язык и легенды родного племени Ёнбока. И даже когда вырастали, часто приходили в родительский дом, где их всегда ждали совет и помощь. Через много лет, когда волосы Хёнджина и Феликса сравнялись по цвету, а силы уже не позволяли охотиться и работать в полях, они, вопреки традиции, не ушли к чистым, а остались в облюбованном ими доме. А их дети приходили и ухаживали за ними до самой смерти. Спустя многие годы в племени рассказывали щенкам историю о чужаке с солнечными волосами, который не знал законов, и о травнике, который дождался. Историю о двух душах, которые нашли друг друга и никогда более не разлучались. О тех, кто научил племя, что щенки могут знать своих родителей и не расставаться с ними.