Колыбель огненной птицы

      С щербатых скал Тлалокана весь Натлан — как на ладони. За широкими желтыми, зелеными равнинами, за испещренными ущельями, утесами горами, далеко на юго-востоке видны бирюзовые земли Народа Родников.       В пушистых рыжих облаках и молочной дымке вечернего тумана Часке хватало одного только взгляда в сторону Мецтли, чтобы сердце укололо сладостным оттенком печали, и рука дернула поводья в сторону ручьев Тойек. Свежий прохладный ветер развевал ее волосы и наполнял душу глубоким чувством свободы. Все свое человеческое детство она тянулась к свободе. Ее волновали не только споры и драки, но и независимость. "Это" внутри нее сковывало все тело, удерживало, не пускало, и Часка сбегала снова и снова. От плохого или от хорошего — не имело значения, ведь все, что могло остановить ее чудовищный голод, было только препятствиям, требующим преодоления. Она выросла и поумнела с тех пор, как единственной целью жизни являлось выживание, а ее радовали сырое мясо на обед и солома вместо постели. Она обросла всей это человеческой оболочкой, начав разговаривать, заведя друзей и знакомых, научившись жить среди людей. Но желание свободы не исчезло.       Раньше любые отношения с людьми казались ей клеткой. Куичи и человеские родители стали исключением. И, пожалуй, Герои.       Ритуальный посох журчал флогистоном, рамывая туман следом конденсата. Часка бывала несколько раз в пустынях Сумеру, и там, как и в Натлане, дневной жар превращался ночью в холод. На высоте, не в разломах и не около океана. В пещерах Детей Эха флогистон прогревал самый толстый камень, а с океана всегда тянуло теплым бризом. И бриз нес запах солнца и пепла.       Часка винила в остром обонянии свое прошлое, проведеное в гнезде под теплым одеялом перьев своей матери. Красные блестящие перья кололись и щекотали лицо, а еще пахли пепельником и пылью.       Обоняние пригождалось в охоте — давно, и в быту — сейчас. Соплеменники иногда шутили, что ее нюх был больше метафорическим, способным уловить зарождающиеся драки по всей территории Клана, а иногда — даже дальше. Но она мастерски отличала доброе мясо от слежавшегося на рынке и настоящее мондштатское вино от его подделок в барах. И знала, как разнятся запахи неопасной вспышки огня и страшного пожара.       Муалани пахла солью океана и пестрыми соцветиями гибискуса. А с недавних пор еще и шипогрушами. Часка не очень хорошо разбиралась в сладком, разве что в выпивке, однако этим летом она попробовала столько шипогрушей и заврианского печенья, что могла бы стать критиком. Но, конечно, ей было далеко до уровня Варесы.       Как только они оказались на островах, Муалани попросила Путешественника достать пару шипогрушей и, получив мякоть колючего плода, предложила его Часке. Пахло сладко и свежо, но вкус оказался кислым и сахарным с остринкой. Часка скривилась от кислоты, а Муалани засмеялась, откусывая еще.       Беспечный курорт действительно расслабил ее, и она впервые за долгое время почувствовала свободу, общаясь с людьми. В одну из ночей они впятером лежали, наблюдая за звездами. Ни один из них не помнил названий созвездий, Часке вспомнился лишь Ифа, возбужденно рассказывающий ей о том, сколько созвездий знает Оророн, и на какое именно похож сам. Он тогда вызвался в поздний патруль "размять косточки", и с тех пор она больше не брала его.       — Архонты, они мне оба твердили об этом же! — сказала Муалани, пихая ее локтем, — Я совсем ничего не поняла. Оророн говорит загадками, а Ифа слишком влюблен!       "Я тоже", — подумала вдруг Часка, вспоминая, как ничего не понимала в разговорах Муалани о различиях между двумя горячими источниками, но слушала с упоением, внимая все плюсы и минусы, будто была неопытной туристкой, между тем полной энтузиазма и энергии. Ей под стать были горы и каньоны, никак не низменности и водоемы. Влажные перья сохли как правило сутки. Однако на курорте она не думала об этом. Только о белых волнистых волосах, впопыхах собранных в неряшливый хвостик. И о тонких молочных линиях на загоревшем поджаром теле. А еще, возможно, о лучезарной улыбке и звонком смехе.       Эта мысль не смущала, только придавала сил. Часка ощущала, что может решить любой спор и победить кого угодно, ведь это новое чувство развивалось в ней, словно дерево растило огонь.       Вернувшись домой, Часка стала снисходительнее к Ифе, потерявшему голову от загадочных речей Оророна. Она застала их однажды сидящими в обнимку на крыше ветклиники, и Оророн попросил подержать все в секрете от бабушки Ситлали, чтобы Ифе от нее не досталось. В замен сохраненной тайне он погадал Часке на пепле.       — Сейчас ты птица, чьи крылья свободны. Твои перья волнует лишь скорость потока. Следуй инстинктам, ведь пламя твоего сердца творит дорогу к покою твоей души, — сказал он, выводя пальцами дюны в пепле сожженого пера.       Пока Ифа изумленно смотрел на них, Часка понимала, что с Оророн у нее куда больше общего, чем казалось. И следовала совету.       Иногда она оставляла доверенных на патруль, а сама натягивала поводья и держала шляпу, отправляясь к ручьям.       В сумерках Муалани светилась даже ярче флогистоновых жуков. Ее легко было найти по белой макушке и непрерывному потоку слов.       В прохладе вечера, выползающей из тьмы после захода солнца, только от нее и от океана исходило тепло.       Они не общались слишком много, и Часка однажды призналась себе, что ей так спокойнее. Какой бы силой не владело Орудие, ей все еще приходилось решать большинство конфликтов словами, словами, что смертельно утомляли за весь день.       Шумные Мецтли знали Часку — в конце концов, весь Натлан знал друг друга —, они приветствовали ее, интересовались делами Клана и показывали дорогу к Муалани. Даже вечером та была занята работой: путешественниками, туристами, вопросами размещения гостей и организацией экскурсионных мероприятий.       — Часка! — кричала она, заметив, размахивая руками, — Подожди пару минут!       И вскоре действительно приходила. Часка слушала о ее дне, пока они гуляли вдоль горячих источников, ужинали сидя на траве под кроной белокаштанных дубов, заходили за покупками и наблюдали за семействами кохолазавров. Муалани рассказывала обо всем, что приходило ей в голову, смеялась и шутила. Замолкала только на пляже, в песке, купаясь в отраженном от водной глади свете луны. Часка выбирала одежду для патруля так, чтобы в ней было легко купаться. На всякий случай.       — Часка, — позвала Муалани, — Эй, Часка.       Часка посмотрела на нее, на блики в ее глазах, похожие в свете звезд на рыбок.       — Ты мне нравишься, — Муалани повернулась и взглянула в ответ, улыбаясь.       Часка тоже улыбнулась переплетая их пальцы. Гладкие, светлые, почти белые и запекшиеся солнцем, загоревшие, шершавые от сухости. Муалани другой рукой стянула ее шляпу, что с глухим звуком завалилась на песок и гальку, и запустила непослушную фиолетовую челку за ухо. Часка поцеловала ее, понимая, что не только на запах, но и на вкус Муалани была морской солью, гибискусом и шипогрушей. Сапоги составили компанию шляпе.       Песок скрипел в волосах, спутанных теплым бризом. Чувственный океан прохладой обнимал Часку. Она спала в самой нежной колыбели, устроив голову на груди Муалани. Ей снились красные скалы Тлалокана, глубокие синие воды и девушка с кожей, блестящей золотом в солнечном свете.