Betrayal

Воздух в Драконьем Логове застыл, удушливый от запаха тысяч немытых тел и гари старых факелов. Джекейрис чувствовал, как он оседает в легких, мешая сделать полноценный вдох. С высоты помоста толпа внизу казалась копошащимся морем безликих теней, многоголовым зверем, чей ропот отражался от сводчатых потолков низким, вибрирующим гулом. Они переговаривались, толкались, вытягивали шеи, и в этом нетерпеливом движении виделось любопытство, ведь никто из них не ждал, что корону на голову нового правителя возложат так стремительно, словно сорванный штормом лист. Эта поспешность отравляла торжество привкусом тревоги. Джейс сжимал пальцы в кулаки за спиной так сильно, что ногти впивались в ладони, но эта боль была всего лишь бледной тенью той хватки, что сковала его внутренности. В груди, под ребрами, ворочалось неприятное предчувствие. Каждый выкрик из толпы, каждый случайный лязг доспехов стражи отдавался в его сознании похоронным звоном. Это было осязаемое ощущение неизбежного, будто он стоял на краю разлома и видел, как по мрамору их наследия ползет первая, едва заметная трещина. Надвигающаяся трагедия уже вошла в зал, невидимая для простолюдинов, но отчетливо различимая для него в удлиняющихся тенях, что захлестывали пространство между колоннами. В этом шуме ему слышался шепот Неведомого, напоминающий, что за каждый шаг к трону придется платить кровью, которая еще не пролита, но уже закипает в жилах. Тишина, воцарившаяся в зале после звона скрещенных мечей, зазвенела громче стали. Джекейрис слышал как гулко бьется в ушах собственное сердце. Он бросил скользящий взгляд в сторону, и его зрачки невольно расширились, фиксируя детали, что врезались в память каленым железом. Эймонд стоял рядом с идеально прямой спиной, Хелейна казалась призрачным видением в своем нежно-голубом платье, окутывавшем её словно лоскут мирного неба, а непривычная роскошь драгоценностей, вплетенных в волосы и сверкающих на шее, подчеркивала её хрупкую красоту. Она была прекрасна, но в её глазах Джекейрис уже видел отражение грядущей войны. Чуть поодаль королева Алисента источала могущество. Её улыбка была сдержанной, едва касавшейся губ, а платье ядовито-изумрудного цвета переливалось под светом факелов, словно чешуя змеи. Этот зеленый цвет кричал о триумфе Хайтауэров, становясь знаменем их победы. Рядом с ней возвышался Отто Хайтауэр, чей взгляд был устремлен вперед с надменной уверенностью человека, наконец-то дождавшегося своего часа. В руках сира Кристона, сверкая холодной валирийской сталью и рубинами, покоилась корона Эйгона Завоевателя — венец, который должен был благословить предательство. Джекейриса мутило. Блики на клинках золотых плащей казались ему оскорблением всего того, во что он верил всю жизнь. Все происходящее было насмешкой над законами чести, веры и правды. Внезапно, словно ледяная вода за шиворот, его накрыла мысль о Драконьем Камне. Как там матушка? Там все еще царило предрассветное спокойствие, пока здесь, в сердце столицы, уже вонзали нож в спину её наследства. Он представил её лицо, её отяжелевшую от бремени походку. Она еще не знала, что её отец мертв, что его тело остыло в тишине закрытых покоев, пока заговорщики плели свои сети. Мысли Джейса лихорадочно переметнулись к младшим братьям: он ведь обещал им спуститься в пещеры под Драконьим Камнем, чтобы выбрать яйцо для их будущего брата или сестры. Но вместо тепла пещер под Драконьим Камнем он чувствовал удушающую хватку своего черного камзола с высоким воротником, что душил его, а темно-зеленый герб с трехглавым драконом на груди будто бы жег позорным клеймом. Зеленый плащ, тяжелыми складками спадающий с плеча напоминал ему похоронный саван, в который его укутали враги его матери. Он стоял здесь, среди предателей, облаченный в их цвета, и уже думал о том, как петля затягивается на его шее. Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний: ни сир Харвин, ни сир Лейнор, ни один из его отцов не учил его искусству ведения интриг. Они не готовили его к тому, что самая страшная битва развернется не на поле брани, а в Драконьем Логове, где вместо мечей разят шелка и елейные улыбки. Совесть требовала сбросить эти зеленые оковы, броситься к выходу, оседлать Вермакса и лететь на северо-восток, пока соленый ветер не выжжет из головы мысль о том, что он чуть не подписал для своих близких смертный приговор. Он должен был предупредить родных о надвигающейся опасности, но ноги казалось приросли к земле, не давая ему и возможности сдивнуться с места. Сир Кристон Коль выступил вперед и свет факелов заиграл на валирийской стали короны Завоевателя. Темный обруч опустился на голову дяди, септон совершил обряд помазания и радостные возгласы вырвались из тысячи глоток. Королева Алисента с едва заметным трепетом возложила корону на голову Хелейны, расцеловала её в обе щеки, и поклонилась перед дочерью как перед новой королевой. «Да здравствует король Эйгон!» — бесновалась толпа. Джекейрис чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Медленно он склонил голову в поклоне, признавая в дяде нового короля и подумал, что раньше в его воображении эта сцена всегда выглядела иначе. Он видел гранит Драконьего Камня, слышал рокот прибоя и видел матушку, восходящую на трон в лучах заходящего солнца. Там, в его мечтах, корона Джейхейриса сияла закатным солнцем, а не кровавым блеском рубинов. Он должен был стоять по правую руку от неё — законный наследник законной королевы. Но этого не случится. Вина и стыд жгли его внутренности сильнее, чем любое пламя, призывая выхватить меч из ножен и одним взмахом прекратить этот спектакль. Рука невольно дернулась к эфесу, но пальцы замерли, бессильно разжавшись. Гнев захлебнулся в осознании, что выбор уже сделан, и путь назад отрезан стеной из изумрудных знамен, развивающихся на стенах Красного замка. Эйгон всего на миг бросил взгляд на племянника. Встретившись с ним глазами, Джекейрис ощутил всю тяжесть своего положения. Горло сдавило спазмом, к глазам подступила влага, которую он поспешил сморгнуть, и превозмогая дурноту, растянул губы в подобии ободряющей улыбки. Он смотрел на своего короля, чувствуя, как внутри него умирает мальчик, некогда поклявшийся беречь наследие матери пламенем и кровью, рождая на свет кого-то чужого и одинокого.

***

Лунный свет ложился на миниатюрные шпили и башни каменной Валирии. Визерис годами высекал этот памятник былому величию, и теперь, когда создателя не стало, его детище покрывалось слоями пыли без должного ухода. Слуги вычистили каждый угол королевских покоев, изгоняя смрад смерти, но для Джекейриса воздух все еще был пропитан духом гниющей плоти. — Почему ты не спишь? — голос дяди нарушил тишину и выдернул его из мыслей. Эйгон рядом зашевелился, простыни с шорохом соскользнули с его плеч. Он сел и опустил голову ему на плечо, прижавшись к его боку. В темноте лицо нового короля выглядело изможденным, а синяки под глазами становились еще темнее. Джейс нащупал его ладонь и крепко сжал, переплетая их пальцы. На короткую секунду он забыл о матери, о войне, о своем поступке. — Не спится, — коротко бросил он, боясь, что более длинный ответ выдаст дрожь в голосе. — Ты жалеешь об этом? Вопрос ударил под дых. Эйгон никогда не был карикатурным глупцом, коим его рисовали Деймон и придворные сплетники. За завесой безудержного пьянства и легкомыслия скрывался бойкий ум, Джекейрис знал это. Он видел, как Эйгон замирал над книгами, когда думал, что за ним не наблюдают; знал, что его владение словом могло быть столь же искусным, как владение мечом Эймонда, если бы хоть кто-то захотел подать ему руку, а не подносить кубок с вином. Пусть он не был так хорош в валирийском, в нем жил великий государь, погребенный под слоями разочарования и отцовского пренебрежения. Именно за эту искру Джекейрис полюбил когда-то дядю и теперь эту же искру собственноручно помогает превратить в пожар, который яркими всполохами пожрет их дом. — Жалею, — выдохнул Джейс. Между ними не было места лжи; слишком много уже было принесено в жертву, чтобы осквернять их близость ложью. Эйгон, чьи таланты часто ограничивались умением искусно лгать, с ним всегда был болезненно честен в своей наготе. Веларион отвечал ему тем же. — Ты волен идти, тебя никто не держит, — король медленно отстранился, лишая Джейса тепла своего тела. Эйгон привалился спиной к резному изголовью кровати, но злости в его голосе не слышалось. Он дает Джекейрису выход, открывая дверцу клетки, видимо позабыв, что птица уже сама переломала себе крылья, когда склонила голову перед ним. Для Джекейриса уйти сейчас означало бы убить в себе остатки человека, которым он был ранее. Он не оставил Эйгона не потому, что грезил о влиянии и власти, которые ему были обещаны советом, он остался потому, что в этом проклятом, пахнущем смертью и болью замке, Эйгон был единственным, кого он не мог спасти и не мог оставить. — И куда мне идти? — тихо спросил он, не разжимая руки. — Мой дом здесь и я останусь тут. — Со мной? — робко переспросил Эйгон. Вопрос был задан не тем торжествующим монархом, что сегодня под возгласы толпы вскидывал над головой Черное пламя. Под покровом ночи, без парчового дублета и тяжелого обруча на челе, он казался Джекейрису беспомощным ребенком, затерявшимся в длинных коридорах замка. — С тобой, — кивнул Веларион и поднес руку дяди к своим губам, крепко прижавшись ими к костяшкам. Джекейрис осторожно потянул его на себя, увлекая обратно на смятые простыни. Эйгон подался навстречу с судорожным выдохом и крепко обхватил его руками, прижавшись к его груди. Снаружи завыл ветер. Сегодня из Красного замка вылетели десятки воронов, неся весть о новом правителе в каждый замок от Стены до Дорнийских марок. Наверняка один из них уже опустился на скалы Драконьего Камня, оповещая принцессу об измене. Джекейрис уже чувствовал, как за стенами комнаты мир приходит в движение. В кузнях раздуваются горны, выплевывая искры на сталь будущих мечей; в портах Дрифтмарка расправляются паруса великого флота дома Веларион; крестьяне в страхе забивают двери своих лачуг, гадая, на чьи поля первым падет драконье пламя. Мужчины прощались с семьями, еще не зная, что это их последняя встреча. Великое колесо войны провернулось и первой его жертвой стала его совесть. Здесь, в тени балдахина над королевским ложем, время замедлилось. Сейчас не было ни королей, ни наследников — только двое предателей, скованных общей тайной и виной. Они лежали неподвижно, прислушиваясь к дыханию друг друга, пока последствия их решений оползнем готовились погрести их под собой заживо.