«Как тебя забыть?»

Петербургское утро душило серым небом. Максим Левин проснулся от того, что чужая рука тяжело лежала на его грудной клетке. Не её. Он аккуратно, по-мужски глухо — не церемонясь, но и не грубо — сбросил конечность, сел на край постели и уставился в окно. Ритм дождя совпадал с частотой его мигрени. — Как тебя забыть? — мысль ударила под дых, хотя он знал правило: экстрасенсу нельзя врать себе. А себе он врал уже третий месяц. Рядом заворочалась девушка. Катя, Лена, Даша… Он не помнил. Обычная, тёплая, астрально никакая. Максим нашарил джинсы, привычным жестом нащупывая в заднем кармане пустоту — раньше там всегда лежали её заколки. Ангелина оставляла их везде в качестве навигационных маячков.       «Убрать её из головы — всё равно что вырезать себе висок», — подумал он, наливая виски в кружку из-под кофе. За окном промелькнула рыжая кошка. Максим вздрогнул. У Ангелины были точно такие же глаза.

***

Она сидела в своей бывшей мастерской на Лиговском. Вокруг, как трупный запах, висела тишина. Изосимова вертела в пальцах серебряную ложку, пытаясь навести порчу на собственное одиночество. Не получалось. Чай остыл. Ангелина закурила — жест резкий, злой, не женственный, а скорее усталый. Она никогда не плакала при посторонних. Сейчас рядом не было даже кота. — Сволочь, — выдохнула она в потолок, имея в виду себя. Зеркало напротив пошло рябью. Картинка из будущего (или прошлого?) показала Максима: он склонился над чужой ладонью, читает линию жизни. Та самая, где их судьбы переплелись удавкой.       «Легко ли тебе, Макс?» — мысленно спросила она. Ответ пришёл эхом чужой боли. Ей всегда было слишком легко читать его. Она встала, скинула на пол шарф, которым он когда-то укутывал её горло. Красивое движение бёдер — не кокетство, а чистая физика сброшенного веса. Ангелина недоедала, он недосыпал. Экстрасенсорика жрала ресурс, а любовь — остатки. Она подошла к карте города на стене. Иголки, нитки, фотографии. Последний ритуал назывался «Чёрный ворон» — чтобы забыть. Она так и не провела его. Потому что знала правду: экстрасенсам запрещено стирать память. Это разрывает тонкую ткань реальности. Но она была готова порвать всё, лишь бы не чувствовать, как в груди у неё разрывается чужой фантомный пульс.

***

Встретились они на Невском, как в плохой мелодраме. Максим замер у витрины антикварного магазина. Ангелина выходила из подворотни. Между ними пролетела стая голубей. Жест Вселенной. Он посмотрел на неё так, как смотрят на солнце перед затмением — не отрываясь и зная, что ослепнешь. В его взгляде не было спокойствия. Был мужской, глухой, болезненный интерес к источнику собственной боли. — Привет, Лина. — Здравствуй, Максим Николаевич. «Николаевич» резануло по уху. Она сделала шаг назад — каблуком в лужу, брызги на пальто. Женская пластика стала неестественной, защитной, точно она превращалась в ледяную статую. — Ты плохо выглядишь, — сказал он. Правду. Не комплимент. — А ты как будто умер, — парировала она, и по её лицу скользнула тень улыбки. Та самая, из-за которой он когда-то готов был сжечь свой дар к чёртовой матери. Они стояли напротив. Мимо шли люди, обтекая их, как камни в реке. Ангелина чувствовала его ауру — рваную, с черными провалами, куда утекала сила. Он видел её — сжатую в пружину, готовую выстрелить проклятием или поцелуем. — Забыл? — спросила она тихо, почти ласково. Аккуратно, как лезвие к горлу. — А ты? — вопросом на вопрос ответил Максим, скрещивая руки на груди. Поза закрытая, чисто мужская — ни впустить, ни выпустить. Она рассмеялась. Отрывисто, невесело, запрокинув голову. Капли дождя попали на губы. — Знаешь поговорку, Максим? Экстрасенс без памяти — экстрасенс без дара. А я без дара — никто. Поэтому я помню каждую твою ложь. Каждое утро, когда ты уходил, не попрощавшись. Каждый раз, когда ты во сне звал чужое имя. — Это было имя моей умершей сестры, и ты знаешь, — ответил он жёстко, сверля её взглядом, — Ты читала мои сны. У нас не было личного пространства. Ты видела мои страхи раньше, чем я успевал их спрятать. Это… убивало. — Так легче забыть, да? — она шагнула к нему. Вплотную. Пахло от неё дымом и сухими травами, — Сделать меня виноватой? Максим не отступил. Мужчина в такой ситуации либо бежит, либо идёт на таран. Он выбрал третье: замер. И тихо, одними губами, произнёс: — Я не могу дышать без тебя. Это не метафора. У меня бронхи спазмом схватывает, когда я чувствую твой запах в городе. Как тебя забыть? Научи. Ты же экстрасенс. Ангелина медленно выдохнула ему в ключицу. Её рука — тонкая, нервная, с обкусанными ногтями — легла ему на сердце. — Мы слишком сильные, Макс. Нас создавали как оружие. А мы полюбили. Это как скрестить два ядерных реактора. Взрыв неизбежен. — Так пусть рванёт, — прохрипел он. И поцеловал её. Она ответила — с отчаянием, с укусом, с тем женским бешенством, когда одновременно хочется прижать и ударить. По щеке Максима стекло что-то мокрое. Дождь или слеза — в Петербурге не поймёшь. Она отстранилась первой. Всегда первой. — Бумеранг, — сказала Ангелина, поправляя волосы, — Если попробуешь забыть меня ритуалом, твой дар убьёт тебя. Забудешь просто так — я умру. Потому что моя магия на тебе завязана узлом. Помнишь? Максим кивнул. Потом медленно, словно разучившись за три месяца, взял её за руку. — Не хочу забывать, Лина. Хочу починить. Она горько усмехнулась: — Починить? У нас нет инструкции. Ни один экстрасенс не лечил чужую память от любви. Это убивает обоих. — Тогда умрём вместе, — сказал он просто, пожав плечами, — Но сначала попробуем жить.

***

Они оказались в его квартире спустя два часа. Молчали в такси — держались за руки, как утопающие за соломинку. Ангелина смотрела в окно, чувствуя, как вибрирует его ладонь — нервный, мужской пульс, редкий и сильный. Её сердце билось чаще, но она не подавала вида. — Раздевайся, — сказала она, как только дверь захлопнулась. Максим поднял бровь, но возражать не стал. Стянул через голову свитер, остался в одной футболке. — Без подштанников, Изосимова? — он усмехнулся, вспоминая их первую ночь вместе. — Не о том думаешь, Левин. Садись в кресло. Нам нужно развязать узел, а потом завязать новый. Правильный. Он сел. Ангелина достала из своей сумки — огромной, как бездонный колодец, — свечи, шнурок красного шёлка, ножницы и маленькое зеркальце. Всё разложила на полу. — Я провела этот ритуал мысленно, — начала она, становясь на колени перед ним, — Обычно «Чёрный ворон» стирает память. Но если сделать его в зеркальном порядке… он перекодирует боль. Мы не забудем друг друга. Мы перестанем друг друга мучить. — Звучит как бред даже для нас, — усмехнулся Максим, но вставать не спешил. Она нравилась ему такой: сосредоточенной, с горящими глазами, когда она колдовала. — Заткнись и дай левую руку. Он протянул ладонь. Ангелина завязала шнурок на его запястье, второй конец — на своём. Потом чиркнула зажигалкой, зажгла свечи. — Закрой глаза, Максим. И представь самый страшный момент, когда ты хотел меня забыть. Он зажмурился. Его челюсть напряглась — желваки заходили ходуном. — Это была ночь, когда ты прочитала мой сон про сестру. Ты сказала: «Ты любишь её больше, чем меня». А я… я промолчал. — Потому что это была правда, — тихо сказала Ангелина, не открывая глаз, — Ты любил мёртвую. А живую — боялся. А я испугалась, что не могу конкурировать с призраком. — Конкурировать не надо было, — выдохнул Максим, — Надо было просто быть рядом. Но я… мужчины не умеют говорить такое вовремя. — А женщины не умеют не проверять, — ответила она. Они сидели так, красный шнурок натянут между ними, как пуповина. В комнате пахло воском и её духами — горькой полынью. — А теперь, — голос Ангелины дрогнул, — представь момент, когда нам было хорошо. Максим усмехнулся, не открывая глаз: — Первый поцелуй. У тебя пахло изолентой и кофе. Ты пришла ко мне — предложить помощь по делу. А я… наврал, что занят. Ты разозлилась. И поцеловала сама. Такого я не ожидал. — Потому что ты привык, что всё контролируешь, — улыбнулась Ангелина, — А я… я люблю брать своё силой. Она щёлкнула ножницами — шнурок упал на пол. Потом задула свечи одним выдохом. — Готово. — Что готово? — Максим открыл глаза. Его лицо казалось чужим — уставшим, но без той надрывной боли, что была утром. — Узел развязан, — Ангелина поднялась, отряхнула колени, — Теперь ты можешь меня забыть. Если захочешь. Свободен. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Встал, нависая над ней — на голову выше, шире в плечах. И спросил в полный голос: — А если я не хочу? — Тогда оставайся, — она подняла подбородок, но в глазах плескалась такая хрупкая надежда, что любой, кто умеет читать людей, сдался бы, — Но без ритуалов. Без проверок снов. Без «я умру, если ты уйдёшь». Договор? — Договор, — сказал Максим и впервые за три месяца улыбнулся не больно, а по-настоящему, — Но одно условие. — Какое? — Ты перестанешь курить. Я перестану пить. Иначе к сорока годам от наших даров останется только ипотека. Ангелина фыркнула — совсем по-девчоночьи, не по-экстрасенсорному — и ткнула его кулаком в плечо. Щитовидкой. Безболезненно-сладко. — Идиот. Идём завтракать. И убери с пола эти свечи — споткнёшься ночью.

Через полгода.

Они сидели на крыше её дома, пили зелёный чай (она — с ромашкой, он — с мятой) и смотрели, как зажигаются окна. — Знаешь, — сказал Максим, отставляя кружку, — Я иногда ловлю себя на мысли, что хочу тебя забыть. Чтобы пережить всё заново. — Глупый, — Ангелина прижалась к его плечу, накрыла его ладонь своей. У неё больше не было обкусанных ногтей, — Забыть можно только то, что не имеет значения. А мы с тобой… мы слишком много значим. Внизу сигналила машина. Где-то орала чайка. Петербург шумел привычной жизнью. И в этом шуме тонуло последнее эхо вопроса «как тебя забыть?». Потому что ответ нашёлся: Никак. Просто научись помнить без боли.

Конец.