Salty.

Прохладная вода струилась меж пальцев: Джером отмыл последнюю чашку от мутно-красных разводов и принялся аккуратно расставлять чистую посуду по ящикам. От мокрых тарелок, вилок и стаканов на кухонном полотенце проступили следы-полумесяцы, а из крана, закрученного до упора, в пустую раковину продолжали срываться капли воды. Этот звук делал кухню совсем унылой — из приоткрытого окна сквозил ветер, а солнце, заболоченное туманом и серыми-серыми тучами, за весь день не отбросило ни единого светлого луча. Джером выглянул на улицу, свесившись через подоконник, но ничего интересного не обнаружил: верхушки деревьев кренились и гнулись, пропуская потоки ветра сквозь пожухло-тонкие ветки, а туманные, грузные облака опоясывали крыши ближайших домов, воздвигнутых за горизонтом. Дерьмовая погода. Грустная и немного душная, словно перед дождём. Наверное, поэтому Скэриэл и решил остаться дома, а потом остановил Джерома, натягивающего кеды посреди коридора, и прошептал: «побудь со мной, ладно?». С утра он и впрямь был странным. Но не таким странным, каким стал под вечер. Накинув на себя одну только футболку, он выперся на крыльцо в домашних штанах и отмахнулся, когда Джером спросил, куда он собирается. Сказал только: «я курить» хриплым полутоном. И больше не возвращался. Но Батлер, честно говоря, быстро забил на это, погруженный в домашние обязанности — он не думал о нём, пока развешивал бельё, не думал о нём, пока ставил ещё сырые, корично-ванильные куски теста в духовку, и не думал даже тогда, когда курил на балконе. А ведь Скэриэл тоже мог покурить на балконе, зачем он вышел на улицу? Эта мысль стала беспокоить Джерома примерно через час — уже тогда, когда кухня была отполирована до блеска, а противень с коричными булками давно остыл. Так что выйти на улицу ему всё же пришлось. Превозмогая усталость, осевшую на плечи, Батлер схватил первую кофту, что попалась ему под руку, накинул её поверх футболки и затянул шнурки черных конверсов. Ещё через минуту — оказался по ту сторону входной двери и тут же поморщился от потока ветра, хлестанувшего его по волосам. Лоу сидел на ступеньках дощатого крыльца, докуривал пятую и был повёрнут к Джерому спиной — плечи дрожали, будто заведённые, в мелкой лихорадке. — Нам смеситель менять надо, — лениво бросил Батлер, сделал пару шагов вперёд и, разминая плечи, устроился рядом, — Кран подтекает пиздец как. Усаживаясь на скрипучие половицы, он аккуратно вытянул сигарету из пальцев Лоу, приставил к своим губам и вздохнул: — Дуй домой, идиот, ты весь трясёшься. Лицо Скэриэла, скрытое под завесой волнистых волос, болезненно исказилось. Он попытался ответить, но тут же растерялся, когда ответить не вышло: начиная с тихого «я..», Скэриэл запнулся и всхлипнул, царапнув ногтями острые коленки. Он хотел ответить: Я не замёрз. Но горло сдавило. И тогда Джером понял, почему Лоу рванул на улицу, почему не вернулся и почему его так трясло, что плечи бились в судороге. — Скэр, — чрезвычайно серьёзно и чрезвычайно тихо шелохнулся Батлер, — Ты плачешь?.. Их колени соприкоснулись, когда Джером обеспокоенно подался ближе: занёс руку в воздухе, а потом аккуратно, едва касаясь Скэриэла, заправил за ухо прядь его волос. По щеке, горячей и бледной, вниз спускался целый ручей: быстро, обильно и зрелищно — точно у плачущей иконы. От стыда Скэриэл быстро спрятал лицо в ладонях, но и это не помогло — надрывный, сдавленный всхлип скользнул из мокрых губ и сменился следующим так быстро, что он больше не смог это контролировать. Слёзы покатились градом, грудная клетка — затрещала, часто-часто вздымаясь, и весь Лоу стал выглядеть меньше, тоньше, будто ему было чертовски больно. Джером, раскрыв глаза от удивления, так и замер — испуганно и неловко. Скэриэл никогда не плакал. Нет, не так — Джером никогда не видел, чтобы Скэриэл плакал. Его глаза никогда не были такими мокрыми, красными и потерянными, плечи не дрожали, а грудная клетка не ходила ходуном от всхлипов. Джером никогда не видел его таким сломленным. — Что случилось? — спросил он осторожно. Но ответа не последовало. Тогда он осторожно погладил Лоу по волосам и робко, так, словно Скэриэл хрустальный, притянул его к себе. Как в замедленной съёмке, ужасно опасливо. Половицы снова скрипнули. Тонкая футболка заскрипела, сжатая в пальцах — Скэриэл припал к груди Джерома и в очередной раз вздрогнул, глотая собственные слёзы. В тот вечер Джером открыл для себя что-то пугающе новое: Из глаз Скэриэла катилось всё, что он когда-либо чувствовал, и всё, что он когда-либо прятал за улыбкой: что утаивал, отчего юлил и корчился. Из глаз Скэриэла слезоточило всё то, что он похоронил в себе однажды: интернат и его мерзкие, рвущиеся простыни, тело Райли, разлагающееся в земле, гибкий, полупрозрачный пакет с физраствором, прокапывающий по кровостоку, и слова Джерома: «мы можем выкинуть это кресло? Эдвард больше никогда на него не сядет». Куча болезненных, солёных и пыльных, покрытых липкой грязью воспоминаний. — Скэриэл, всё будет хорошо, — печально прошептал Джером, зарываясь носом в его волосы, — Слышишь? Они просидели так пару минут, сотню часов или тысячу суток — до тех пор, пока у Лоу не осталось сил на дыхание. Батлер сжимал его в объятиях, укачивал и целовал в покрытый испариной, холодный висок, когда ему выпадала такая возможность — голову Скэриэл поднимал редко. Ветер стих только к полудню. Смятые, насквозь мокрые вещи Джером бросил на край кровати. Оставшись в одних штанах, едва держащихся на бёдрах, он пустил Лоу в свою комнату: под хлопковым одеялом Скэр прибился к нему так близко, что неровное дыхание жгло обнажённую кожу, и прижался к его груди — обессиленно, как бездомный щенок, всхлипывающий с каждым глубоким вдохом.