Полночь на площади Гриммо

      В доме номер двенадцать по площади Гриммо никогда не было по-настоящему тихо. Даже в самые глубокие часы ночи, когда все живые обитатели — члены Ордена Феникса, сквиб-домовик Кикимер, случайно заночевавшие авроры и дети, которых Молли Уизли упорно продолжала называть «слишком маленькими для всего этого», — давно провалились в тяжёлый, тревожный сон, сам дом продолжал жить своей собственной, нездоровой жизнью. Старые половицы вздыхали под тяжестью невидимых шагов, портреты бормотали что-то во сне на забытых языках, трубы стонали в стенах, как раненые звери, а закопчённые люстры изредка позвякивали хрустальными подвесками, словно их задевал сквозняк, которого не могло быть в закрытом со всех сторон особняке. Но в эту ночь — через несколько дней после Рождества, когда за окнами кружился редкий снег, оседавший на грязных улочках Лондона белой, обманчиво чистой пеленой, — в доме царила та особенная тишина, которая бывает только перед чем-то непоправимым.       Сириус Блэк не спал.       Это не было чем-то необычным — за долгие годы в Азкабане его внутренние часы сломались навсегда, и теперь он редко ложился раньше трёх ночи, а иногда и вовсе забывал о сне по два-три дня, бродя по комнатам своего родового гнезда, которое он ненавидел всей душой, но которое за последние месяцы стало чем-то вроде дома. Он прошёл через гостиную на первом этаже, где догорал камин, отбрасывая на потолок пляшущие тени, миновал столовую с её длинным столом, за которым днём спорили о стратегии войны, и теперь бесцельно блуждал по второму этажу, где пахло старыми обоями, пылью и чем-то ещё — сладковато-приторным, как отцветающие лилии, что напоминало ему о матери, и от этого воспоминания хотелось выть. На нём была только старая рубашка, расстёгнутая на груди, и потрёпанные домашние штаны, а в руке он держал почти пустой стакан огневиски — не для того, чтобы напиться, а чтобы просто чувствовать тепло, разливающееся по пищеводу, когда внутри было слишком холодно.       Он уже собирался вернуться в свою комнату и всё-таки попытаться уснуть, когда услышал звук.       Сначала Сириус подумал, что ему показалось — дом часто шептал по ночам, особенно в коридоре на третьем этаже, где портрет его прабабки ворчал на маглов даже в глубоком сне. Но звук повторился, и от него по спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Это был всхлип. Тихий, сдавленный, почти неуловимый, но совершенно определённый — кто-то плакал. Или стонал от боли. Или и то, и другое вместе, смешанное в один звук, от которого у любого нормального человека сжалось бы сердце.       Сириус поставил стакан на ближайший комод, даже не заметив, как расплескал остатки огневиски на полированную крышку, и бесшумно, с привычкой человека, который много лет учился не издавать ни звука, двинулся по коридору. Его босые ступни ступали по холодному дереву — одна половица, вторая, третья, — и он старался не дышать слишком громко, потому что если кому-то в этом доме было плохо посреди ночи, этот кто-то не хотел, чтобы его находили. Но Сириус был крёстным отцом Гарри, и за последние полгода он привык проверять каждый угол этого проклятого дома, каждую комнату, каждый закуток, где его крестник мог спрятаться от кошмаров, которые преследовали мальчика даже наяву.       Коридор на третьем этаже был самым тёмным во всём особняке — здесь давно перегорели свечи в бра, а магия, поддерживавшая порядок в доме, умерла вместе с последней из Блэков, не пожелавших служить новым хозяевам. Сириус шёл почти на ощупь, вытянув вперёд руку, чтобы не врезаться в стену, и его пальцы скользили по холодным, шершавым обоям, на которых он отчётливо чувствовал выпуклый узор — виноградные лозы и листья, символ плодородия и смерти, переплетённые в вечном танце. И в самом конце этого коридора, там, где поворот вёл к маленькой ванной комнате, которую раньше использовала прислуга, он увидел свет.       Тонкая полоска золотистого сияния пробивалась из-под двери — не магического, а обычного, свечного или от карманного фонарика, — и этот свет казался тёплым, почти ласковым, таким неуместным в этом царстве мрака и запустения. Сириус замер на мгновение, прислушиваясь, и снова услышал тот звук — теперь уже отчётливее, потому что между ним и источником не осталось ничего, кроме старой дубовой двери с потускневшей латунной ручкой. Это был стон. Женский. И не от боли — по крайней мере, не от той боли, которая заставляет людей кричать или звать на помощь. Этот стон был другим: низким, горловым, срывающимся с губ вместе с дыханием, которое явно не хотели выпускать наружу. Он был полным, тягучим, как расплавленный мёд, и в нём слышалось что-то такое, от чего Сириус вдруг почувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой, подглядывающим за старшекурсницами в заброшенном классе Хогвартса.       Он должен был уйти. Разум, ещё не до конца затуманенный огневиски и бессонницей, подал голос где-то на задворках сознания: «Сириус, развернись. Это не твоё дело. Это не твоя комната. Иди спать». Но ноги не слушались — или он сам не хотел их слушать, потому что внутри уже включилось то древнее, животное чувство, которое заставляет родителей проверять каждый шорох в комнате ребёнка, даже когда ребёнок уже вырос и сам стал отцом.       Он подошёл к двери. Бесшумно, как умел только он — беглый каторжник, анимаг, человек, который двенадцать лет прятался от смерти и научился двигаться так, что его не слышали даже дементоры. Он прижался плечом к косяку и медленно, на долю дюйма, наклонился вперёд, чтобы заглянуть в щель между дверью и косяком — туда, где старый замок не закрывался до конца и всегда оставалась узкая, в палец толщиной, полоска пространства.       И он увидел их.       Ванная комната была маленькой — раковина, зеркало над ней с потрескавшейся рамой, старая чугунная ванна на львиных лапах и каменный пол, выложенный чёрно-белой плиткой в шахматном порядке. Свеча стояла на краю раковины, оплывшая почти до основания, и её пламя отбрасывало на стены дрожащие тени, заставляя их плясать в такт невидимой мелодии. Но всё это — комната, свеча, тени — было просто декорацией, фоном для того, что происходило у дальней стены, прямо под потрескавшейся штукатуркой.       Гарри стоял к двери спиной. Сириус видел его широкие плечи — худые, мальчишеские ещё, но уже наливающиеся той особенной мужской силой, которая приходит к тем, кто слишком рано узнал, что такое держать палочку в руке не для забавы, а для того, чтобы защитить тех, кого любишь. Футболки на нём не было — она валялась на полу, смятая, белая, почти невидимая в полумраке, — и Сириус видел каждый позвонок на его спине, когда Гарри чуть наклонялся вперёд, чтобы прижаться лицом к чьей-то шее. Его джинсы — старые, потёртые на коленях — были спущены спереди ровно настолько, чтобы не мешать тому, чем он занимался, и Сириусу не нужно было объяснять, что именно происходило, потому что ритмичные, почти механические движения Гарри говорили сами за себя.       Гвен была прижата к стене.       Он держал её на весу — Сириус не сразу понял, как это возможно, пока не разглядел, что одна рука Гарри обхватывала её под ягодицу, приподнимая и прижимая к себе одновременно, а второй он запустил в её волосы — в эти бешеные рыжие кудри, которые даже в тусклом свете свечи горели, как пожар, — и слегка тянул их назад, заставляя её запрокидывать голову всё выше и выше, открывая длинную, бледную шею, усыпанную веснушками, как небо усыпано звёздами. На ней была тонкая ночная майка — почти прозрачная, кружевная по краям, явно не из тех вещей, которые Молли Уизли покупала своим дочерям в магазине мадам Малкин, — и она сползла с одного плеча, обнажая ключицу и часть груди, маленькой, круглой, с тёмным соском, который Сириус заметил краем глаза и тут же отвёл взгляд, потому что даже мысль о том, чтобы смотреть на это, казалась ему святотатством. Трусы на Гвен были — тонкое кружево того же бледно-розового цвета, что и майка, — но они не выполняли свою функцию, потому что были просто сдвинуты в сторону, и Сириус понимал, что именно туда, сквозь эту ткань, сейчас входил Гарри, и от этого понимания у него пересохло во рту, а ладони стали липкими от пота.       Гвен не сопротивлялась. Наоборот — её ноги, бледные, с такими же веснушками на бёдрах, как на лице и шее, обвивали поясницу Гарри, скрещиваясь на его спине, и она притягивала его к себе с каждым его движением, с каждым толчком, который заставлял её голову чуть сильнее ударяться о стену. Её глаза были закрыты — Сириус видел это, когда пламя свечи на секунду осветило её лицо, — и на этом лице не было ни боли, ни страдания, ни даже той театральной страсти, которую показывают в дешёвых романах. Там было что-то другое — что-то, от чего Сириусу вдруг стало не по себе, потому что он узнал это выражение. Он видел его в зеркале много лет назад, когда был почти таким же молодым, как Гарри, и когда мир ещё не рухнул, а война казалась приключением. Это было лицо человека, который перестал контролировать себя и не хотел возвращать этот контроль. Это было лицо человека, который нашёл то, что искал всю жизнь, и боялся только одного — что это исчезнет.       Гарри двигался — нет, это слово было слишком мягким для того, что делал Гарри. Он вдалбливался в неё, и это было грубо, почти жестоко, но в этой грубости не было злости — только отчаяние, только голод, только то, что нельзя утолить разговорами и прогулками при луне. Его голова уткнулась в изгиб шеи Гвен, и Сириус видел, как двигаются его губы — он целовал её, кусал, вдыхал запах её кожи, и каждый его выдох вырывался вместе со стоном, который он, в отличие от Гвен, даже не пытался сдерживать. Её стоны были тихими — почти беззвучными, больше похожими на всхлипы, чем на крики удовольствия, — и в этом тоже было что-то неправильное, потому что настоящая Гвен, та Гвен, которую знал Сириус, никогда ничего не делала тихо. Она врывалась в комнату, как ураган, перекрикивала близнецов, смеялась так, что звенели стёкла, и спорила с Молли за завтраком на весь дом. А здесь она была почти беззвучной — только редкие, сдавленные стоны вырывались из её горла, и каждый из них был громче любого крика, потому что в них слышалось то, что она не доверила бы никому на свете.       И в какой-то момент Гарри поднял голову. Сириус увидел его лицо — не целиком, только в профиль, когда свеча дрогнула от сквозняка и свет на секунду упал прямо на скулы, на подбородок, на губы, приоткрытые и влажные. На этом лице не было ничего детского. Ничего от того мальчика, который одиннадцатилетним стоял на платформе Кингс-Кросс и не знал, как зайти в волшебный поезд. Это было лицо мужчины — измождённое, жёсткое, с тенями под глазами от бессонных ночей, со шрамом, который горел алым, когда Волдеморт был близко, с выражением человека, который видел смерть и знал, что она придёт снова. И когда Гарри смотрел на Гвен — на её запрокинутое лицо, на её закрытые глаза, на её приоткрытые губы, — в его взгляде было что-то такое, от чего Сириус понял, что этот мальчик, его крестник, его Джеймс, оживший и помолодевший на двадцать лет, никогда уже не будет прежним.       «Это не игра, — подумал Сириус, и мысль эта была холодной, как вода из озера зимой. — Это не подростковое увлечение. Это навсегда».       Он не знал, сколько простоял так — минуту, пять, десять. Время в этой ванной комнате, казалось, остановилось или пошло по кругу, потому что движения Гарри стали медленнее, глубже, и Гвен вдруг открыла глаза — ярко-синие, даже в полумраке, — и посмотрела прямо на него. Не на дверь. Не на щель, в которую подглядывал Сириус. Она посмотрела на Гарри, и в её взгляде было столько нежности, столько принятия, столько «я здесь, я с тобой, я твоя», что у Сириуса защемило сердце. Она провела рукой по его спине — медленно, от лопаток до поясницы, — и он выгнулся под этим прикосновением, как кошка, и прижался к ней ещё сильнее, и она обхватила его ногами так, что между ними не осталось воздуха.       — Гарри, — прошептала она. Не «Поттер», не «Избранный», не «мальчик-который-выжил». Просто Гарри. Её Гарри.       И он что-то ответил — Сириус не расслышал слов, только хриплый, сбитый голос, который дрожал на грани срыва. И тогда Гвен улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась на Святочном балу, когда никто не видел, той улыбкой, которая была только для него, для того, кто заслужил её, пройдя сквозь пламя и тьму.       Сириус отступил от двери.       Он сделал это медленно, осторожно, как будто каждый шаг мог стоить ему жизни, и только когда оказался в дальнем конце коридора, позволил себе выдохнуть. В груди было пусто и тяжело одновременно — так бывает, когда смотришь на чужое счастье и понимаешь, что своего у тебя уже никогда не будет. Он прошёл по лестнице вниз, не зажигая света, нашёл на кухне початую бутылку огневиски и сел за стол, глядя на свои руки — руки, которые дрожали, хотя он не чувствовал ни холода, ни страха.       «Джеймс, — подумал он, поднимая стакан к невидимому собеседнику. — Твой сын только что занимался любовью с дочерью Молли Уизли в ванной комнате моего дома. И знаешь что? Я не имею права его осуждать. Потому что в шестнадцать лет я делал вещи и похуже».       Он выпил. Огонь обжёг горло, но не согрел.       А где-то на третьем этаже, в маленькой ванной комнате, догорала свеча, и двое детей, которые слишком рано стали взрослыми, продолжали своё тихое, отчаянное, невозможное счастье, не зная и не желая знать, что за ними кто-то наблюдал. И только дом, старый проклятый дом Блэков, скрипел половицами и вздыхал трубами, пряча их секрет в своих тёмных, пыльных углах, как прятал секреты всех, кто когда-то жил под этой крышей.       На кухне Сириус просидел до утра.       А когда первые лучи солнца пробились сквозь грязные окна и упали на его лицо, он всё ещё сидел, глядя в одну точку, и думал о том, что война — это не только заклинания и смерти. Война — это ещё и то, как быстро дети перестают быть детьми. И как больно на это смотреть.