316

Макс часто мечтал о том, как возвращается в квартиру 316.  Небольшая, но пропитанная жизнью и присутствием, она всегда могла согреть теплыми объятьями, поцелуем в макушку и зеленым чаем, что был заварен в стеклянном чайнике среди вьющихся растений. Время и пространство в ней всегда замирало до состояния секунды перед «большим взрывом».  В ней хотелось задохнуться.  Задохнуться, сделав слишком большой вдох, наполняя легкие пылью с клавиш пианино, древесиной ловцов снов, украшенных черепами и мхом, потрепанной бумагой книг из семейной библиотеки и человеком. Человеком, который создавал вокруг себя миры.  Шарль был издевкой вселенной, одной большой шуткой над Ферстапенным. Манегаск любил говорить, но умел слушать и слышать, часто терялся в мыслях, но наполнял пространство до краев одним лишь задумчивым присутствием и красиво говорил почти на шекспировском английском, так искусно вплетая в него нити французского, что казалось, будто его собеседник всегда понимал язык любви. Он сводил с ума. Возможно, потому что сам давно был сумасшедшим.  Макс же был холоден, серьезен и педантичен. Мужчина умел чувствовать и проживать, но предпочитал рациональность импульсивности, двойной эспрессо другим напиткам, пробирающий холод зимы лучам солнца. Каждый миг жизни был под железным контролем ледяных глаз. Четкий режим дня, исторические фильмы, четкое попадание в роль и узкий круг друзей.   Пока на съемочную площадку не ворвался вихрь из взлохмаченных кудрей, сбившихся на кончик носа очков и толстым сценарием, полной версии которого наверняка не было даже у самого сценариста. Он дважды пролил кофе, трижды сбивал с ног персонал и бесконечно терял листы с яркими пометками. Парень очаровывал поголовно каждого, непреднамеренно находя слабости и ударяя четко в центр.  Они долго были просто коллегами. Неловкие первые дни, тимбилдинги и молчаливые чаты тихо перерастали в бутылку вина на команду после удачного съемочного дня, поход с минимальными удобствами, чтобы актеры прочувствовали атмосферу и в фотографии без повода. В предложения подвезти, когда писатель засиживался со сценаристом над правками, в «я заезжал за кофе, увидев в меню отвар с розмарином, спросил, а мне его в подарок дали, забирай», в тихий сбор упавших листов сценария, когда Шарль эмоционально рассказывал об одной из сцен, размахивая руками и в невозможность оторвать взгляд.  Леклер был узлом оголенных нервов для Макса. Невыносимо мелькающим на задворках сознания, когда ты неосознанно думаешь о чем-то, но стоит чуть сильнее сконцентрироваться на мыслях, как тут же забываешь о чем именно. Был зудящими кончиками пальцев в желании прикоснуться.  На одних из посиделок у режиссера виски тихо вытесняло излюбленное вино, а щеки краснели от искреннего смеха, душевной компании и мимолетного зрительного контакта. В диалоге что-то промелькнуло про перекур и кудрявая макушка скрылась в соседней комнате с выходом на балкон. Макс увязался за ним, нащупывая в кармане пачку и зажигалку.  В тот вечер в свете луны нидерландец узнал, что Макс в главной роли — ультиматум того, что этот фильм вообще будет сниматься, о том, как прекрасны глаза цвета моря в шторм и как он восхитительно пахнет. Последнее прозвучало очень тихо из-за того, что Шарль устало уткнулся лбом в плечо напротив, снимая очки и протирая глаза. В тот вечер Ферстаппен понял, что не в силах бороться с желанием его поцеловать.  После недельного тревожного избегания, Леклер был зажат в углу гримерки спокойно-догоняющим актером, который вполне себе доходчиво объяснил парню, что его речи на балконе чертовски отзываются в душе у нидерландца.   И вот в квартире у монегаска появилась вторая щетка, запасная одежда на размер больше, а в чайнике заварки всегда хватало на двоих. Поцелуи украдкой в углах съемочной площадки переросли в неспешные, теплые неги в белом постельном белье, а вечера из режима и построения планов на завтра стали попыткой разобраться в лабиринте мыслей кудрявого парня, лениво играющего мелодии собственного сочинения. 

♡

Премьера произвела фурор. Званные ужины, конференции и вечеринки. Вечеринки наполненные избытком алкоголя, множеством людей и фразами «выпей немного, мир не рухнет от одного бокала». Но мир рухнул, слившись в одну сплошную карусель из света, музыки и приглушенных ощущений. Это была ошибка, которую не оправдать ничем. Необъяснимый порыв, который слишком дорого стоил.  На утро в твиттере самой обсуждаемой темой стали видео, где Макс Ферстапен целует какую-то девушку и уезжает с ней, а в излюбленном за эти месяцы чате сообщения не доходили до получателя. Звонки сначала просто упирались в голосовую почту, а после начали обрываться после третьего гудка. В окнах квартиры, которую актер полюбил больше, чем свою, по вечерам больше не загорался свет.  Шарль больше не приходил на мероприятия, аргументируя это тем, что медийность — это не его, и он уже сделал все возможное для фильма. Перестал выходить на связь. Сменил номер, устав от попыток Макса дозвониться с других номеров. Он просто пропал.  Ферстаппен был одержим. Одержим зеленым чаем с розмарином, книгами одного автора, ловцами снов и мыслями о кудрявом улыбчивом парне. Он помнил каждую его деталь: ямочки на щеках, паутинку морщин в уголках глаз, перелив радужки на солнце, каждую родинку и его неповторимый запах.  Время шло, не лечило, но стирало детали из памяти. Новые знакомства, новые проекты, трехцветная кошка, чайник для заварки снова сменился туркой, классическая музыка перестала играть на постоянном реплее. Стало легче, стало возможно дышать.  Но в моменты особой слабости, Макс представлял как вот-вот войдет в квартиру 316, а там, за круглым дубовым столом сидит Шарль, подобрав под себя ноги, перечитывает свои заметки и ждет, когда вскипит вода. Мечтал о том, как уснет на мягком диване, пока узловатые пальцы играют мелодию, которую сочинили лично для него. Будто все хорошо. Будто ничего и не случилось.