Заслуженные извинения

***

Иногда тревога встаёт между Изуку и миром как толстая мутная стеклянная стена, не позволяя четко видеть, оставляя в одиночестве, запертого, изолированного. Он не может просто избавиться от неё — она жужжит в ушах, и заполняет собой всё пространство. У неё нет какой-то конкретной причины, это просто смутное чувство, которое нарастает со временем, не позволяя полностью жить, будто всегда оставляя его немного позади. В одиночестве, запертого, изолированного. Мидория не может справиться с этим, он не может никак решить это, ведь у тревоги нет причины, и он не может убежать от этого, потому что он сам — источник проблемы. Все, что Изуку делает, так это является одним большим источником проблем. Он пытается уснуть, ложится и пытается уснуть, но ничего не выходит. Он лежит часами и ничего не происходит. Тем не менее что-то нервное съедает его изнутри. Просверливается в его мозг дрелью, которую ты не слышишь, но будто чувствуешь вибрацию. Это есть во всем теле. Усталая энергия, которая появляется, несмотря на истощение, мешает уснуть. Мидория смотрит на потолок своей комнаты — листву деревьев за его комнатой колышет на ветру, и отбрасываемая ими тень танцует на натяженной ткани. Он не может избавиться от этого чувства, будто что-то не так, или будто что-то должно случиться скоро, настигнуть его, причинить ему боль. Нет, он знает, ничего не случится. И всё же, оно будто скребётся ему в дверь, собирается в темноте комнаты и гуляет в уголках его зрения, где-то на периферии. Он чувствует себя одиноким, запертым и изолированным. Кажется, что он не сможет позвать на помощь. Изуку крикнет, и его крик растворится в тишине. Он предоставлен сам себе в состоянии, которое делает его своим худшим врагом, заставляя хотеть вылезти из своей кожи. В комнате очень жарко. Что-то не так с его лицом, с его телом. Видит ли это кто-то, кроме него? Оно не принадлежит Мидории. Он не ощущает его, как своё, он не понимает, что должен чувствовать в нем, или как притворится, что это естественно. Изуку переворачивается на кровати, откидывая одеяло. Он ёрзает и дёргает ногой. Ему нужно что-то, чтобы успокоиться, и что-то, чтобы заснуть. Исцеляющей девочки нет, Айзава-сенсей в патруле, и он не уверен, от кого мог бы получить помощь посреди ночи. Может быть, Шинсо? О, это любимая часть Изуку. Та, где он думает, что мог бы попросить кого-нибудь помочь, но в итоге проигрывает сам не знает чему. Его проблемы кажутся слишком незначительными, чтобы кого-то беспокоить, и когда пытается уверить себя, что ему стоит позаботиться о себе, то в итоге решает, что потерпит. Становится невыносимо жарко. Он открывает окно, но сделав это, понимает что его руки дрожат, и что он не может оставаться в этой комнате. Изуку вылетает оттуда пулей, ступает по коридору, не боясь кого-нибудь разбудить, и выходит на крышу общежития, присаживаясь у края, но не свешивая с него ног. Нужно проветриться. Когда он вернётся, в комнате будет прохладнее. Может быть, когда он вернётся, он наконец сможет заснуть. Он не верит в это, но ему очень хочется, чтобы это было так. В какой момент его тело вышло на войну со сном? Мидория вздохнул, прижимая колени к груди, и доставая наушники и телефон, прихваченные из комнаты. Остаются музыка и лёгкий ветер, треплющий его волосы, футболку и шорты. Изуку чувствует себя так устало, но всё ещё беспокойно. Сделала ли это с ним Лига? Он задаётся вопросом, не было ли его чувство безопасности подорвано их внезапными атаками, но достаточно быстро понимает, что это не так. Всё это… Было куда глубже и дольше, чем Лига вообще существовала. Мидория не чувствовал себя спокойно и в безопасности дольше одного дня с четырех лет. Его тревога делала с ним ужасные вещи. Иногда их просто так много, что ему кажется, что было бы облегчением умереть, лишь бы перестать слышать нескончаемый шум в свой голове. Он мог бы надеяться на лучшую причуду в следующей жизни. Мог бы верить, что никчёмный Деку никому не нужен. Он много чего мог бы. Но умереть — это непозволительная роскошь. Изуку должен нести на себе груз ОЗВ, должен победить Лигу, должен победить ВЗО, должен быть хорошим другом, хорошим учеником, и он в конце концов только недавно перестал быть полностью бесполезным. Да и если он умрет, не передав никому причуду, он передаст Всемогущего и всех предыдущих держателей. С другой стороны, они уже ничего не смогут ему сделать, если он умрёт. Главный вопрос философии: стоит ли просыпаться завтра? Стоп, почему он вообще об этом думает? Мидория не хотел умереть. Он не хотел этого на самом деле. Хотя иногда его поглащали подобные мысли, затягивая в спираль ненависти, усталости и безнадёжности, пока ему не оставалось ничего, как позволить себе утонуть в этом, а потом все равно проснуться завтра. У него ведь на самом деле не было выбора, не правда ли? Спина устала, и Изуку откинулся на неё, ложась на крышу чтобы смотреть в небо. Тяжёлые грозовые тучи надвигались на UA, обещая непогоду в скором времени. Это его не беспокоило, хотя он и не знал, сколько ещё будет лежать так. Нужно найти силы, чтобы подняться и вернуться, но ему не хотелось в комнату. Там все ещё было душно и одиноко, изолированно. Мидории на самом деле уже вообще ничего не хочется. Он не уверен, зачем продолжает делать что-нибудь из того, что делает. Все это не имеет никакого смысла. Он тяжело вздыхает, желая спать, но не будучи способным на это. Руки и ноги ныли. Особенно пальцы рук. Он не только видел тучи, но и чувствовал предстоящую грозу. Чувствовал ещё с сегодняшнего киновечера, на котором он отчаянно делал вид, что его не мучают периодически возвращающиеся боли от многократных переломов, раздробивших ему кости. Он надеется, что никто в классе не узнает, как это ощущается — использовать ОЗВ. Эта причуда ломала его слабое тело десятки раз, и все же он никогда не жалел о том, что она была у него. Она причиняла ужасную боль, и всё же, только благодаря ей его воспринимали как человека, только благодаря ей он имел шанс стать героем. Он доверил бы свод жизнь половине учеников и учителей UA, но доверить себя мог только паре людей. Наверное, Шинсо, Айзаве и Сущему Мику, хоть они все и были своеобразными, он мог сказать, кому можно доверить что-то важное при случае. Ноющее чувство в руках прервало ход его мысли. Было больно. И, возможно, очень обидно. Он обижался. Изуку не был уверен, на что. Обижаться не было в его характере, и он мог делать это только в шутку, как правило не держа зла ни на кого. А сейчас… Ему просто хотелось вести себя немного эгоистично, особенно когда никто этого не видел, и когда он не мог никого обидеть своим поведением. Так что он заслужил право быть немного обидчивым и мелочным. Так вот. Он обижался. В уголках глаз собралась влага. Обижался на причуду? На Всемогущего? Ну, вряд ли. На общество в целом? Наверное. Но всё ещё не то. На жизнь в целом? Может быть. Но глупо обижаться на такое общее понятие, вряд ли она могла попросить у него прощения каким либо образом. Он вздохнул, складывая руки на груди. Прошло уже минут 20. Светлеть всё не начинало, наоборот, небо заволокло плотнее. С сильным порывом ветра пара мелких капель упала на его лицо тут и там. Мидория не пошевелился чтобы смахнуть их. Прохладный ветер делал чуть легче его рукам. Он просто так устал. От всех этих размышлений, своих чувств, своей боли, куда бы он ни пошёл. Везде его ждали сломанные кости, пролитая кровь, синяки и гематомы, воздействия причуд самого разного и извращенного толка. Это не от Одного За Всех, это было с ним всегда, одна из тех вещей за которые жизни стоило извинится. Изуку ожидал какую-нибудь фруктовую картину у своей больничной койки (в которой он по общему признанию спал больше, чем в кровати), но ничего не приходило. Он задавался вопросом, была ли смерть на самом деле нежнее? Мидория не может помочь с тем, что постоянно задаётся разными вопросами на своеобразные темы. Наверное, именно из этого и вылился причудливый анализ (помимо психологической травмы и высокого интеллекта разумеется, хотя иногда думалось, что все это взаимосвязанные факторы). Так вот, смерть, да? Его опыт подсказывал, что для большинства людей она жестока. Хотя, лично для него? Ему нравилось представлять, что она нежная и тёплая, что она даёт ему всё, чего ему не хватает; она пахнет как букет цветов на день рождения или как свежее постельное белье; выглядит как пыль в солнечных лучах, пронизывающих общую комнату в общежитии; на ощупь как пушистая кошка, мурчит под его израненными пальцами, тычется маленьким лбом в его губы. Смерть встречает его из школы и говорит с ним про его день. Смерть ведёт машину и включает его любимую радиостанцию. Смерть дует на его ожоги. По щеке скатилась слеза, теряясь в волосах. На пути к профессиональному героизму (который, он начинал сомневаться, что сможет пройти живым) Изуку встречался с ней много раз. У него так же начал появляться список людей, которые ждали его там. Так что ему хотелось вообразить себе, что она могла быть и вполне любящей, и он даже имел наглость хотеть этого для себя, как эгоист, которым он был. Эти мысли слегка успокаивали его тревогу, как холодный ветер на его руках, но он понимал, что это немного странно. Однако… Разве ему не было позволено немного помечтать? — Знаешь, немного крипово видеть как кто-то вроде тебя говорит про «нежность смерти». Со страху Мидория дёргается, телефон падает и проводные наушники с ним. — Ш-шинсо-кун! Что ты тут делаешь? Хитоши склоняет голову, прожигая его скептическим взглядом. — А что ты тут делаешь? — М-мне просто не спалось?.. — голос звучит неуверенно, несмотря на то, что он говорит правду. — Лааадно — все ещё подозревающим тоном тянет Шинсо. Он возвращает голову в предыдущее положение, складывая руку на шею — В любом случае, тут всего пять этажей. И это все ещё странно, но ладно. Мидория посмотрел на него, недоумевая, но на самом деле не зная, что должен ответить. Хотя, он же не ответил на вопрос Изуку?.. На самом деле, в данный момент ему было совсем не важно, что сказал бы Хитоши. Несмотря на то, что ему было одиноко, он не хотел чтобы его видели таким. Это просто не тот Деку, к которому все привыкли. Ну, то есть, на самом деле он был одним целым, хотя люди кажется воспринимали только более жизнерадостную часть его личности, что было удобно. Та часть напоминала ему героя, которым он хотел быть. А эта, которой он распоряжался сейчас перед Шинсо… Была больше похожа на беспричудного. Хитоши все ещё не знал, что Изуку не всегда обладал своей причудой. Но он не вообще должен был знать, правда? Может быть, Мидории очень хотелось рассказать это хоть кому-нибудь, а может, ему очень хотелось рассказать это Шинсо, чтобы он понял, что они одинаковые. Что Изуку не избалованный ребёнок, всегда довольствовавшийся прекрасной и одобряемой обществом силой. Он не был, а сила была красива, но в той же мере болезненна и убийственна. Иногда его пугает то, что он мог бы ей делать если бы сошёл с ума, если бы не смог контролировать новый аспект причуды и просто… Разгромил все, с сопутствующими жертвами. Если бы рядом не было кого-то, кто успокоил бы его. В любом случае, то, что думал о нем Хитоши, тоже было обидно. В том смысле, что он буквально не мог выбрать ничего настолько же далёкого от правды чем то, во что верил. Хотя, на удивление, Шинсо кажется начинал теплеть к нему, при этом все ещё считая что Мидория идиот, не понимающий что значит слово «дискриминация». Занятно. Но, возвращаясь к реальности… — Ш-шинсо-кун, прости, если напугал. -… Всё нормально. Ты не против, что я тоже тут посижу? Он задал вопрос!!! — С-сиди, конечно. Возможно то, что Изуку всегда поощрял его вопросы, и отвечал на них, не боясь «контроля разума» — которого, к слову, было вообще глупо бояться, потому что Хитоши буквально никогда не пользовался ей, чтобы сделать что-то плохое — возможно это и было причиной потепления в их отношениях. Шинсо присел недалеко, свешивая ноги и сильно горбя спину. Изуку заметил термос с кофе зажатый у него в руках. Они молчат ещё пару минут. Мидория лежит и смотрит в темное небо, Хитоши куда-то в горизонт. Несмотря на то, что Изуку всё ещё чувствовал некоторую неприязнь к себе с чужой стороны, он так же чувствовал себя в безопасности с ним. Его тревога все ещё жужжала и сверлила где-то в затылке, но он больше не был таким одиноким, запертым и изолированным. По странному стечению обстоятельств или по одному вполне конкретному, открывающему термос, стало чуть лучше. Хотя он все ещё не хотел возвращаться в комнату. Интересно, почему он чувствовал себя так безопасно рядом с ним? Мидория долго думал об этом, но на самом деле не был уверен, в чём причина. Да, они были похожи, но разве это всё? В общем, думать об этом было слишком сложно, и в процессе Мидория натыкался на такие мысли, о которых думать было вовсе страшно. Не мог же он быть влюблен, правда? Это бы его убило. Шинсо никогда не ответил бы взаимностью, а постоянное чувство тоски по кому-то столь же близкому сколь недостижимому звучало как-то деталь, от добавления которой рушится вся конструкция. Хрупкой конструкцией в этом случае было его ментальное здоровье. Он не был влюблен в Хитоши. — Что ты имел в виду, когда бормотал про смерть? — Шинсо не поворачивается к нему, продолжая смотреть на горизонт. Изуку открывает рот, не зная, что ответить. Когда он начинает говорить, его голос тихий и писклявый. — К-когда я был маленьким, б-был уверен, что скоро умру. И-и сейчас, будучи на геройском… Я-я уже чуть не умер н-несколько раз. Но мне н-нравится успокаивать себя тем, что с-смерть — это хорошо. Что это м-милосердно. — Почему ты раньше думал, что скоро умрёшь? До геройского, я имею ввиду. Вау, да сегодня был парад вопросов. Хитоши задаёт один за одним. Изуку уже не хочется отвечать. Но это было бы невежливо, не правда ли? — С-статистика. Шинсо наконец поворачивается и сочувствующе смотрит. — Ты был чем-то болен? Тебе не обязательно отвечать, если что. Мидория тяжело вздыхает, присаживаясь. Губы дрожат. — В-в какому-то смысле… — Сейчас он собирается разыграть ультимативную карточку, не рассказывая все, а только стерильную версию — В-видишь ли, моя причуда слишком с-сильна для моего тела. В-все первые разы я ломал одну и-или несколько костей, и до сих пор… — Он делает вздох и жмуриться, чтобы набраться решимости закончить историю без неконтролируемо сжимающегося горла — В-в общем, я не мог активировать её д-до пятнадцати лет, иначе о-она убила бы меня. Я-я вообще не знал, что о-она есть, пока не активировал её. Изуку делает несколько вдохов, заканчивая речь шепотом. — Я-я был беспричудным до п-пятнадцати. Он почти ждёт удара, сильно сжимаясь, пытаясь защитить себя, и и даже не замечает, как участилось его дыхание. Но удар не приходит. Ладонь мягко ложится на его плечо, и он слышит своё имя сквозь толстый слой воды в его ушах. Слегка напоминает ему грязевого злодея. — Изуку? Он поднимает глаза, только теперь поняв, что не отозвался по фамилии или когда его назвали «деку» в попытке достучаться. Хитоши выглядел обеспокоенно и встревоженно. — У тебя чуть не случилась паническая атака. Я… — он теряется, будучи неуверенным, что сказать — …Скажи Сотриголове, он поможет. Он знает, как с этим справиться. Исцеляющая девочка тоже, но… Изуку решает закончить за него — Н-но я и так слишком часто у неё бываю. Шинсо слабо улыбается, оценив шутку, однако теперь отчасти осознавая, сколько боли причиняла Мидории его причуда. Изуку обнаруживает их сидящими гораздо ближе, чем раньше, практически бок о бок. После того как вдалеке раздается низкий раскат грома, Хитоши подаёт голос. — Прости меня. Я считал, что это причуда была у тебя всегда, и я неправильно к тебе относился. Мне жаль. Ты… — он немного мнётся, отводя взгляд — Ты куда больше, чем просто очередной выскочка. Я начал понимать это ещё раньше, но теперь осознаю полностью. Мидория пожимает плечами. — Это нормально. Ты не мог знать. Шинсо ещё немного смотрит туда, куда он смотрел (ведь главное чтобы не в чужие глаза), а потом набирается сил задать ещё один вопрос. — Может, ты хотел бы сходить со мной куда-нибудь завтра вечером? Я немного заглажу вину и мы просто… Потусуемся? Как подростки? Может быть, жизнь всё-таки могла извинится перед ним, и делала это прямо сейчас.

***