Снова

Сейчас многие ходят в залы. И парни, и девушки — все хотят держаться в форме. Это популярно: держать себя в руках. Это не про диеты и не про фитнес-блогеров с отфильтрованными прессами. Это про залы. Железо, грифы, блины, запах резины и чужого пота. Парни жмут от груди, девушки гонят «тележку» в кардиозоне, и все они хотят одного: чтобы тело слушалось, когда голова не слушается. Модная нынче теория: в зал лучше всего идти с забитой головой и злым. Не отвлекаться на разговоры, не листать ленту между подходами. Пришёл, загрузил штангу — и выплеснул всю накопившуюся горечь в жим лёжа, в становую, в присед. Чтобы на выходе осталась только физическая усталость, а ментальная — испарилась вместе с трёхручейным потом. Миша разделял этот подход не потому, что читал умные статьи. Просто жизнь сложилась так, что в последнее время его походы в зал совпадали исключительно с пиками эмоционального напряжения. Ни разу за последние месяцы он не пришёл туда расслабленным и спокойным. Только злым. Только когда уже не мог сидеть на месте. Он вкладывался на полную — до отказа в мышцах, до головокружения, до того состояния, когда полотенце выжимать не надо, оно само течёт. И ему чертовски повезло, что зал находится на первых этажах его офиса. Две минуты на лифте — и ты уже переодеваешься. Удобно. Практично. Почти как личный спортзал, но без лишней пафосности. Сегодня такой день настал снова. Даже раньше, чем он ожидал. Всё началось утром, а закончилось только к концу обеда. Долгое совещание, долгие переговоры, долго идёт время. И не просто плановое совещание — экстренное. Обсуждали глобальные проблемы, которые сейчас творятся в стране. И, как всегда, всё заваливалось на плечи Московского. На него. На Столицу Российской Федерации. На великую Москву. На Михаила Юрьевича — человека, который должен был слушать, решать, подписывать и отвечать. За всех. Регионы ждали от него чуда, и каждый просил о своём. Ростов — защиты от неба. Краснодар — спокойствия на земле. Туапсе — помощи. И это далеко не все горда, которые писали ему, звонили и требовали помощи. А ещё там, далеко от стола совещаний, протестовали люди, и каждый новый закон вызывал выговор, митинг и новую волну недовольства. В зале совещаний было душно. Миша сидел во главе длинного стола, рядом с ним — несколько ключевых министров и советников. Друг напротив друга, и все перекрикивали. Голоса накладывались: цифры, доклады, требования. Никто никого не слушал. Каждый тянул в свою сторону. У Миши раскалывалась голова — не с похмелья, а от этого гама, от бесконечных «надо», «срочно», «вы должны». Он закрыл глаза на секунду. Не помогло. Вот Ростов: сообщения сыплются одно за другим. Беспилотники 24/7 маячат над Ростовской областью. Не прекращается ни днём, ни ночью. И в отчётах — упаси Господи — столько мата и ругательств, что читать вслух было бы стыдно. Миша понимал абсурдность: военные доклады, официальные бумаги, а там фразы, которые в приличном обществе не произносят. «Конечно, надо поговорить с Алексеем Донским», — подумал он, — «но не сейчас. Сейчас это не главное». И отложил бумагу в сторону. Краснодар не отставал: короткие, рубленые сообщения. «Дронов сегодня убирали». Без подробностей. Без эмоций. Только сухая констатация факта — но за ней читалась грубость, беспокойство, привычная усталость. Ещё пару смс по поводу беспилотной атаки ночью и затишье. Миша понимал: там на местах люди уже не спят нормально. А потом Туапсе. Там с недавнего времени произошла настоящая авария. Сразу несколько чрезвычайных ситуаций, и причина у всех одна — пожары на объектах топливной инфраструктуры после налётов украинских БПЛА. Миша видел кадры вчера вечером. Чёрный дым, мелькание пожарных машин, люди в форме бегут, а над головой — опять этот противный гул. Надо срочно отвлечь людей чем-то и он уже сейчас в голове думает как, ведь крутить по телеку балет уже не вариант.  И сегодня, прямо за десять минут до начала совещания, ему прилетел новый отчёт. Он перечитал его дважды, сжимая в руках лист. Начиная с полуночи 29 апреля украинские беспилотники атаковали восемь регионов России. Восемь. Включая Пермский край и Оренбуржье. Теперь уже не только юг, не только приграничье. Туда, где люди ещё недавно чувствовали себя в безопасности. У Миши задрожали руки. Он положил лист на стол, но пальцы не слушались. Волосы на затылке встали дыбом — физическое, почти животное ощущение ужаса и ярости одновременно. Миша очень злился. Злость поднималась из груди к горлу, и он с трудом сдерживался, чтобы не рявкнуть на кого-нибудь из этих орущих вокруг. Шум стал фоном, он смотрел в бумаги, буквы плыли, а в голове слышалось лишь его сердцебиение. Он чувствует, как он теряет самообладание, рассудок мутнеет, он жмурится и пытается взять себя в руки, ведь это не конец. Сверху на него легла ещё эта вся ситуация в стане. Протесты, митинги. За каждый новый закон — выговор и протест. Люди выходят на улицы, чего-то требуют, чего-то не хотят. Миша смотрел на бумаги и думал истерично: «Да что они возомнили о себе?» Мысль проскочила резкая, злая, и в тот же миг он почувствовал, как его глаза темнеют. Буквально — в порыве гнева они отдавали багряностью, как у разъярённого быка. Он сжал край стола так, что побелели костяшки. За этим наблюдал со стороны один человек. Его давний друг, который приехал погостить на неделю — помочь, чем сможет, поддержать хотя бы присутствием. Пожарский Святослав Юрьевич. Он сидел чуть поодаль, не вмешиваясь в перепалку, и смотрел на Мишу. Ничего не говорил. Только слегка нахмурился: слишком хорошо он знал эту мимику, этот застывший взгляд и сжатые челюсти. Миша тем временем совсем ушёл в себя. Он не слушал выступающих. Не слышал ни аргументов, ни криков. Он вчитывался в каждую строчку бумаг, которые лежали перед ним: как растут цены, как люди выходят на протесты, какие цифры приходят из регионов и как отключение интернета влияет на людей. А с последним Московский знал, что плохая идея, ведь сейчас всё строится на одном лишь интернете. Что создали люди — теперь от этого нельзя отказаться так просто. И с каждым новым абзацем он сдавливал дерево стола сильнее. Стиснул зубы до скрежета. Продержался он еле-еле. Наконец, когда последний оратор выдохся, Миша резко поднялся. Не глядя ни на кого, бросил короткое: «Совещание окончено. Все вопросы на почту или же оставляйте Артёму» и указал небрежно на Балашиху, который всё это время стоял рядом за спиной Московского старшего. И вышел из-за стола, не дожидаясь вопросов. Шагнул к двери, толкнул её со всей силы — она ударилась о стену с глухим грохотом. Заправил светлые волосы назад, выдохнул так тяжело, словно только что поднял штангу своего веса. И быстро зашагал прочь — в коридор, к лифтам, подальше от этих голосов, бумаг и требований. С ним почти бегом поравнялся Святослав. Шёл в ногу, смотрел искоса — осторожно, без жалости, без лишних слов. Через несколько шагов спокойно и ровно сказал: — Может, в зал? Тебе нужно остыть. Я с тобой буду. Миша не повернул голову. Смотрел прямо перед собой, на створки лифта немигающим взглядом. Дёрнул плечом — нервно, резко. Фыркнул. — Я и так туда собирался. В его голосе не было благодарности. Только усталая, колючая решимость. И Святослав, знавший его много лет, понял: спорить не о чем. Они спустятся на третий этаж. Переоденутся. И следующие два часа Миша будет выжимать из себя всё, до последней капли пота и злости. *** Миша переодевался быстро. Расстегнул запонки, стянул рубашку через голову (Саша его за такое всегда причитал, мол, нельзя так снимать рубашки), следом пиджак — всё это небрежно повесил в шкафчик, даже не поправив плечики. Хлопнул дверцей, повернул ключ. Накинул старую белую футболку с чёрными буквами «ЛДПР» — мятая, но чистая, пахнущая порошком. Снизу — чёрные широкие шорты, почти до колена. Сунул в карман кейс с наушниками, в другую руку — бутылку воды и телефон. Вышел в зал. Пожарский уже был там. Сидел на скамье у стойки с гантелями, делал разминку на плечи. Увидел Мишу — кинул быстрый взгляд, внимательно оглядел с головы до ног: бледное лицо, зажатые скулы, футболку «ЛДПР». Святослав чуть прищурился, будто оценивая, насколько друг сегодня на пределе, потом кивнул — коротко, одному себе, и продолжил заниматься, не отвлекаясь больше. Михаил лишь устало вздохнул. Ни здороваться, ни комментировать этот молчаливый осмотр сил не было. Он подошёл к свободной раме, скинул на подоконник бутылку, номерок от шкафчика и телефон — экраном вниз, чтобы не отсвечивал. Потом достал наушники. AirPods. Последняя модель, белая, скользкая. Напялил их в уши, включил шумоподавление. Какая же ирония! Он ведь сам, стоя на трибуне, призывал всю Россию переходить с «эппл» на другие бренды. Говорил про импортозамещение, про безопасность, про то, что пора отказываться от недружественных технологий. Красиво говорил. Аргументированно. А сам ходил с последним айфоном и этими дурацкими затычками. Будто играл со страной злую шутку — или с самим собой. Хотя сейчас, надо признать, стало полегче. К блокировкам привыкли. Но люди всё равно кипят и возмущаются: приложения не скачать, музыку не послушать, карты ложатся криво. И всё это, конечно, списывают на него. На Мишу. На правительство. В его адрес летят сообщения — одно хлеще другого. В адрес чиновников, депутатов, всех, кто сидит в этих кабинетах и принимает решения. Гневные, оскорбительные, а иногда и откровенно страшные. Миша пытался закрывать на это глаза. Говорил себе: «работа у тебя такая, не сахар». Но сегодня — не получалось. Сегодня он наоборот прокручивал в голове каждое слово. Каждое сообщение от Ростова, каждую цифру из нового отчёта про беспилотники. Списки, приходящие каждый день — сколько погибло людей на СВО. Сухие строчки. Имена. Возраст. Он сжимал челюсть, пока не хрустело. Он взял гантели — средний вес, чтобы на разминку. Сделал рывковое упражнение на плечи, потом на бицепс. Дышал шумно, через рот. Глаза смотрели в одну точку — в стену перед ним, в грязно-белую краску, — и он буквально прожигал её взглядом. Пот уже начинал выступать на лбу и на шее, стекал за воротник футболки. А мысли всё не отпускали. Международные проблемы. Куда ж без них. Россия пыталась решить, утихомирить, договориться — но Запад не шёл на уступки. Санкции. Вечная эта тема. Санкционное давление, геополитическое напряжение — слова, от которых уже тошнило. Ограничение сотрудничества по всем фронтам. Противостояние с Западом продолжалось, и Миша знал: конца этому не видно. Он помнил свой шок, когда первые пакеты санкций ударили по российским компаниям. По топ-менеджерам. По нему самому, кстати, тоже — личные счета заморозили, въезд закрыли в три десятка стран. А потом начались вторичные санкции: давили на партнёров России, на страны, которые ещё пытались сохранять нейтралитет. Всё это создавало такую неопределённость для бизнеса, что у любого нормального человека голова пошла бы кругом. Отношения с Евросоюзом? Тоже трещина на трещине. Русофобская повестка, которую продвигали некоторые европейские страны — Польша, страны Балтии. Особенно Прибалтика. Миша перечитал вчерашнюю аналитику: Эстония, Латвия, Литва постоянно требовали новых санкций, новых ограничений, новых заявлений. Словно им мало было своей собственной экономической боли. И ещё этот Балтийский регион. Резкие риски обострения. Миша вспомнил, как его докладчик сегодня утром, перед совещанием, вкратце обрисовал ситуацию: попытки задержания российских судов из-за подозрений, что они принадлежат «теневому флоту». Формулировка, от которой у него задергался глаз. Теневой флот. Прекрасное оправдание, чтобы хватать корабли, проверять документы, устраивать провокации в нейтральных водах. Миша сглотнул, и злость накрыла снова. Только сильнее. Он перешёл к штанге. Лёг на скамью, снял гриф с софитов. Вес — приличный, словно он хотел наказать себя за бессилие. С громким выдохом поднял штангу вверх, медленно опустил к груди — и резко, почти взрывным движением, снова выжал. Пот заливал лицо, капал с подбородка на футболку, смешивался с запахом металла и резины. Он повторил. Ещё раз. Ещё. В груди горело. Мышцы дрожали. В голове всё ещё крутились отчёты, санкции, имена погибших, русофобские лозунги из Европарламента, крики в зале совещаний. Но с каждым жимом — хотя бы чуть-чуть, хотя бы на миллиметр — становилось легче дышать. Казалось ли? Святослав бросил очередной взгляд со стороны, нахмурился, но ничего не сказал. Только взял чуть меньший вес и начал делать жим параллельно — чтобы быть рядом, если вдруг Миша сорвётся. Миша не сорвётся. Он продавит. Как и эту штангу. Как и всё остальное. В нём слишком многое копилось и он сдерживался из последних сил, а сейчас, здесь, он может выместить всю злобу в силовые упражнения и на своё бездейственное тело.  А что же про экономику? Миша готов рвать на голове волосы. И не потому, что они у него отросли — просто сил терпеть уже нет. Замедление. Стагнация. Слова, от которых сводит зубы. Гражданский сектор задыхается, а по данным Минэкономразвития, в начале 2026 года ВВП России снижался. Не рухнул — нет, они там все молодцы, удержали. Но снижался. И цифры эти Миша знал наизусть, потому что вчера сам пересматривал сводку перед выступлением. Экономический рост поддерживается преимущественно оборонным сектором — спасибо, конечно, броне и пороху. А частная экономика? Давление системное, кредиты дорогие, спрос падает, инвестиции заморожены. И деньги нужны всем. Людям его страны — на еду, на жильё, на лечение. Государству — на фронт, на производство, на социальные обязательства. А бюджета не хватает, и Миша уже который месяц слушает, как министры спорят, что урезать, с кого доначислить, где найти резервы. Решать эти проблемы было умопомрачительно. Невыносимо. Он и так своим режимом никогда не хвастался — ложился далеко за полночь, вставал затемно, работал без выходных. Но последние полгода спать вообще не было времени. Мешки под глазами стали отчётливее и роднее. Честное слово, без этих мешков его бы никто не узнал и не признал. Ни советники, ни охрана, ни города, казалось, ни даже Саша, который видел его разным. Миша не признавал этого вслух — никогда бы не пожаловался на усталость, — но сейчас он чувствовал: выдыхается быстрее, чем раньше. Силы кончались ещё до обеда, а вечером он просто выключался, как компьютер, на пару часов перед следующим совещанием. Перейдя на другой тренажёр — кроссовер, где нужно сводить руки с тросами, — Миша взялся за рукоятки и попробовал сделать движение. И ничего не вышло. Руки тряслись. Пальцы едва сжимали резиновые ручки. Он попытался снова — мышцы отказали, будто кто-то выключил рубильник. Он зажмурился. И в голове, как назло, высветилась та самая новость про безработицу. Кадровый дефицит в одних регионах. В оборонке, в логистике, в IT — людей не хватает, зарплаты растут, специалистов перекупают с бонусами. А в других регионах — избыток рабочей силы. Заводы стоят, предприятия сокращают, люди переходят на неполную занятость. Два дня в неделю работают, три — дома сидят. Ха! А кто работать будет? Кто налоги платить? Кто страну поднимать?  Миша открыл глаза. Резко, с яростью. В зеркале напротив — он сам: взъерошенный, потный, с потемневшим взглядом. Обычно его глаза были светлыми, голубыми, почти прозрачными — за это в юности девчонки бегали за ним и засматривались. Сейчас они становились тёмными. То ли от освещения в зале так казалось, то ли и правда темнели в приступе гнева. Всё плыло, ему показалось, что что-то красное даже мелькнуло, но он не зациклился на этом. Миша рывком, через «не могу», сомкнул руки на тренажёре. Тросы натянулись, блоки скрипнули. Ещё раз — мышцы заныли, но пошли. Ещё. И ещё. Злоба пробивалась в каждую клеточку тела, растекалась по венам, заменяя собой кровь. Она не хотела уходить — наоборот, сильнее въедалась в плоть, жгла грудь огнём, отчего дыхание становилось всё чаще, всё тяжелее. Сколько это уже будет продолжаться? Сколько уже можно? Миша же делает всё! Всё, что в его силах. И даже больше. Чтобы Россия была единой. Великой страной. Которая не сломается ни под кем! Мы гордые. Несломленные. Нам не нужна Европа и всё, что с ней связано! Миша всегда знал: в Евросоюзе его никто не любит. Даже если на каких-то саммитах, двусторонних встречах кто-то говорил приятные слова, жал руку с натянутой улыбкой — он знал. За спиной они думали только об одном: как от него избавиться. Как свергнуть, как наказать, как заставить Россию стоять на коленях. От этих взглядов — лживых, масляных, притворных — становилось невыносимо тошно. Он сжал кулаки. Прямо на тренажёре, сжимая резиновые ручки так, что побелели костяшки. Злился на всех. На Европу — за лицемерие и санкции. На людей, которые его предают — пишут гадости, выходят на митинги, смеют сомневаться. На себя — за то, что не может сделать всё сразу, за то, что руки трясутся, за то, что Голова раскалывается. Миша отошёл от кроссовера и перекинулся на скамью для пресса. Лёг, зафиксировал ноги под валиками и начал делать скручивания. Рывками. Очень быстро. Не сбавляя темпа. Хмурился так, что между бровей пролегла глубокая складка. Футболка «ЛДПР» давно промокла насквозь, прилипла к груди и животу. Волосы растрепались, выбились из-за ушей, прилипли ко лбу мокрыми прядями. Тело горело и отчаянно просило остановиться. Но Миша не слушал. Мышцы пресса ныли. Сердце колотилось где-то в горле. Разум затуманился — он уже не считал подходы, просто делал, делал, делал, пока в глазах не начало темнеть. — ...восемьдесят... девяносто... сто... Он сбился. Сто десять. На сто десятом повторении Миша резко сел, не разгибая спины. Дышал тяжело — ртом, хрипло, как загнанная лошадь. Живот скрутило неприятной болью — перетренировался. Ноги мелко подрагивали от напряжения, икры сводило. Он взялся руками за голову, сцепил пальцы в замок и закрыл глаза. Слушал своё сердцебиение — гулкое, неровное, слишком быстрое. Потом разомкнул руки, поставил крупные ладони на колени, опустил голову вниз, затем зарываясь пальцами в мокрые светлые волосы. Глаза горели яростью. Сейчас он ничего не мог сделать — ни повлиять на курс валюты, ни остановить дроны, ни заставить Европу уважать себя. Только сидеть на скамье в тренажёрном зале и дышать. Если бы его сейчас кто-то тронул — он бы точно сорвался. Без вариантов. — Миш... — тихо позвал кто-то. Московский резко поднял голову, дёрнувшись всем телом. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял Пожарский. Святослав смотрел на него — оглядел с головы до ног: влажную футболку, трясущиеся руки, запавшие щёки, тёмные круги под глазами. Его лицо оставалось нейтральным, даже равнодушным, но Миша знал друга слишком долго — за этой маской проскальзывало беспокойство. Настоящее, мужское, без сюсюканий. Святослав вздохнул. Протянул Мише руку — широкую, надёжную. — Вставай. Два часа уже прошло. Нужно уходить, иначе ты совсем выдохнешься. Миша посмотрел на часы. На своём запястье — новые, недавно купил. И правда. Два часа и десять минут. Он и не заметил, как пролетело время. А толку? Он не успокоился. Тело ныло от боли, голова гудела и болела, как после трёхдневного запоя (хотя он вообще не пил). И Нижний этот — смотрит на него с подозрением, что ли? Чего он так пялит? Михаил раздражённо вздохнул, но руку принял. Пожарский дёрнул на себя — легко, будто поднимал пустой рюкзак. Миша поднялся, пошатнулся, ухватился за стойку тренажёра. Потом подтянул край футболки вверх, оголив пресс — красный, забитый, налитый кровью, — и вытер лицо этим же краем. Полоска ткани стала мокрой, хоть выжимай. — Ладно, — сказал Миша хрипло. Кивнул. — Я ещё на дорожке минут пять пробегу и пойдём. Святослав хотел возразить — по глазам видел, — но промолчал. Только отошёл в сторону. Миша, не глядя на друга, направился к беговой дорожке. Включил её — средняя скорость, без уклона. Шаг, потом трусца. Последнее упражнение. Сам себе обещал: пять минут, и в душ. Пять минут — и можно будет выдохнуть. Он бежал. И думал: о дронах, о санкциях, о новых законов, которые сам поддерживал и подписывал. Но хотя бы здесь, на этой дорожке, никто от него ничего не требовал. Бежать сначала было легко. Размеренный шаг, мягкое переступание полотна, ветерок от встроенного вентилятора — и Миша прикрыл веки, пытаясь погрузиться в себя. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Всё само устаканится, надо просто подождать. Он почти поверил в это. Почти. — Ха, эти законы новые — просто посмешище, — раздалось сбоку. Миша нахмурился, не открывая глаз. Голос молодой, нахальный, с лёгкой усмешкой. Второй приятель хмыкнул: — Да я вообще туда, в эту политику, с двадцать пятого года не лезу. Как услышал про цензуру — всё. Почти всего уже. — Серьёзно? — Первый не унимался, голос становился громче. — А ты слышал про последний? Говорят, скоро выдвинут запрет на улицах вообще о чём угодно говорить. Вот представь: выходишь на улицу, а тебе уже нельзя сказать «погода плохая» — сразу штраф. — Да брось, — отмахнулся худой, но без уверенности. — Не таких дураков. — Таких же, — настаивал первый. — Они уже всё перекрыли. Говорят о свободе слова, а сами что? Запрещают каждый шорох. Я вчера в соцсетях написал «надоело» — через два часа пост удалили. За что? За что?! — А ты не пиши, — усмехнулся другой. — Ага, молчи и терпи. Ну, знаешь... Миша сжал руки в кулаки. Пальцы впились в резину поручней. В груди заворочалось что-то тяжёлое. Парни засмеялись — нервно, зло, и продолжили разминаться, но уже молча. Миша дальше не слушал их. Закрыл глаза, хмурясь так, что лицо свело судорогой. В висках застучало. Но голоса не смолкали. Они только множились. С другой стороны, ближе к окнам, на фитболе сидели две девушки. Одна — в розовом топе и лосинах в цветочек, с длинными волосами, собранными в высокий хвост. Вторая — покрепче, в чёрном, с короткой стрижкой и серьгой в носу. — Ты видела? — спросила розовая, энергично поднимая гантель. — Запрет на английский язык. Это же абсурд! — Да ты что? — подруга отложила телефон. — Полностью? — Не полностью, но вывески запрещены на иностранных языках. Баннеры. Названия магазинов. Всё, что не на кириллице. Представляешь, «CoFFee» теперь не прокатит, надо говорить «крепкий напиток, который бодрит, но не алкоголь»? Господи! А если напишешь «Sale» — штраф. — Это же идиотизм, — фыркнула чёрная. — А как же туристы? Как же международные бренды? — А никак. Пусть учат русский. И это только начало. Я слышала, что если ФСБ скажет — интернет отключают целиком. Вот просто раз — и нет интернета. — Да знаю это. Не уж то это не сбои просто? — Чёрная округлила глаза. — Чистая правда. Знакомая работает в провайдере, говорит, уже инструкции спустили. На всякий случай. — Ну что это такое? — возмутилась чёрная. — Что за новая Северная Корея? — Тише, — одёрнула её розовая, оглядываясь. — Услышит кто — нам же хуже. — Да пусть слышат. Правда глаза колет. Они рассмеялись — громко, на весь зал, и продолжили свои упражнения. Московский не мог уже это слышать. Злость новой волной накатывала, заливала грудь, поднималась к горлу. Его рука потянулась к панели управления дорожкой и нажала кнопку увеличения скорости. И ещё раз. И ещё. Ноги заныли, заболели, икры горели огнём, но он бежал. Быстрее. Ещё быстрее. Полотно под ногами мелькало, превращаясь в серую ленту. Голоса не стихали. Они отовсюду — Миша уже не понимал, кто говорит, откуда. Слева? Сзади? В голове? — ...вот эти блокировки приложений, бесит уже... — нудный мужской голос. — ...за что им платим, а? — отвечал ему другой. — ...а вы слышали про штрафы? В прошлом месяце соседа оштрафовали за то, что он на лавочке сидел и газету читал. Газету! Сказали, подозрительно выглядит. — Да ладно, не может быть. — Может-может. У нас теперь любой чих — повод для протокола. — И за что такая жизнь? — За Родину, мать её... И вдруг — ярко, как вспышка — перед глазами встал образ. Саша. Его любимый Саша, который стоял со сложенными руками на груди и хмурил тонкие брови. Он так же смотрел, когда в его городе задержали девчонку, которая пела песни иноагентов. Из-под круглых очков смотрели серые глаза. Но сейчас они потемнели. Стали осуждающими, тяжёлыми. В них застыла тупая, холодная злость. И в голове Миши звучал эхом голос Саши — тихий, почти спокойный, от которого по спине бежали мурашки: — «Цензура рушит фундамент культуры», — процитировал он Пушкина. И замолк. Образ растворился.  Это было конечным. Миша распахнул глаза. Резко ударил по красной кнопке «STOP». Дорожка дёрнулась и замерла. Он стоял, тяжело дыша, и вдруг закричал — сорванно, хрипло, на весь зал: — Хватит! Да какие вы неблагодарные! Я ради вас всё это делаю! Ради России! Заткнитесь! Замолкли все. Даже вентиляция будто притихла. Парни в серой майке и тайтах замерли с гантелями на полуслове. Розовая девушка приоткрыла рот и выронила гантель — она глухо стукнула об резиновый пол. Чёрная вжала голову в плечи. Несколько человек у дальних тренажёров обернулись, но быстро отвели взгляды — никто не хотел связываться с этим взбешённым человеком в футболке «ЛДПР», с разъярёнными глазами и трясущимися руками. Это же Михаил Московский, его многие знали.  Широко распахнутые глаза Миши смотрели куда-то вперёд — сквозь тренажёры, сквозь стены, сквозь лица, которые повернулись к нему. Сбитое дыхание рвалось из груди шумными выдохами. Руки тряслись — то ли от злости, то ли от усталости. Да уже и не важно. Он был как разъярённый зверь, загнанный в угол. Миша медленно поднял взгляд вверх. В большое зеркало напротив. Оттуда на него смотрел он сам. Но только что-то изменилось и он не заметил это сразу. Красные глаза — воспалённые, бешеные — с такой жестокостью, такой ненавистью, что Миша резко перестал дышать. Воздух застрял в горле. В ушах появился противный, нарастающий шум — как радиопомехи. Потемнело в глазах. Он чувствует, как тело мякнет.  И в этот момент на его плечо легла тяжёлая, тёплая рука. — Миша, — раздался обеспокоенный, но твёрдый голос. Пожарский. Вот почему его друг на него так смотрел насторожено и пялил всё время. Глаза. — С тебя хватит. Успокойся. Святослав стоял рядом — крепкий, невозмутимый, как гранитная глыба. Не кричал, не тряс. Просто держал. Миша шумно выдохнул, и плечи его опустились. Но взгляд всё ещё горел. Что же с ним происходит? Что происходит с его страной? Что вообще пошло не так и пошло ли? Миша, шагнул с дорожки, едва не упав — Святослав подхватил его под локоть, — пошёл к выходу из зала. Мокрый, трясущийся, но живой. Позади остались притихшие люди, забытые гантели и долгое, неловкое молчание. *** Московский очнулся окончательно только у себя в машине за рулём. Сначала было всё, как в тумане. Потом — резкий, режущий звук. Сигнал. Кто-то бил по клаксону сзади, нетерпеливо, зло. Миша проморгался, мотнул головой, поднял взгляд на светофор. Зелёный. Горел уже несколько секунд, а он стоял, тупо глядя в лобовое стекло, и не двигался. — Твою мать, — прошипел он и впопыхах нажал на газ автомобиль дёрнулся, чуть не заглох, но поехал. Задний ряд машин недовольно загудел ещё раз, потом стих. Миша перестроился в правый ряд, сбавил скорость. В зеркалах — чужие лица, чужие фары, чужая жизнь. А у него в голове — сплошная каша. Он помнил, как уходил из зала. На ватных ногах. Нет — не совсем. Ноги были тяжёлыми, налитыми свинцом, но он двигался быстро, почти бегом, стараясь не встречаться взглядом с теми парнями у гантелей, с девчонками на фитболах, с сотрудниками и в общем с людьми. Святослав поравнялся было, хотел подхватить под локоть, но Миша дёрнул плечом — резко, грубо. «Оставь, — сказал он сипло. — Один пойду». Пожарский не стал спорить. Только кивнул — коротко, понимающе — и остался в зале собирать вещи. А Миша почти вылетел в раздевалку, рванул дверцу своего шкафчика так, что она ударилась о соседнюю. Вещи — мокрую футболку, грязные шорты, наушники — сгрёб в охапку, швырнул на полку. Уже небрежно. Уже всё равно. Потом душевая. Он помнил, как зашёл в кабинку, включил воду на полную — горячую, почти обжигающую — и просто встал. Не мылся. Не растирал гель. Стоял под тяжёлыми струями и смотрел в кафельную стену. Там был мелкий рисунок — голубые квадратики, миллиметровые трещины в затирке. Он разглядывал их, как мантру, пока вода текла по его телу, по плечам, по груди, по лицу. Волосы намокли, прилипли ко лбу, стекали капли с ресниц. Глаза широко раскрыты. И вдруг — снова этот красный цвет. Мелькнул перед глазами, как вспышка. То ли отражение лампы в мокром кафеле, то ли... он не знал. Миша зажмурился и мотнул головой — резко, несколько раз, пока не закружилось. «Нет, — сказал он сам себе. — Хватит». Ярость отуманила тогда, в зале. Сделала своё дело — выжгла всё внутри до тла. А сейчас, спустя полчаса, он чувствовал только одно: горькую, густую, как патока, усталость. Она заполнила каждую клетку, каждое сухожилие, каждый вздох. Почему это с ним произошло? Миша ехал и думал об этом, перебирая в голове последние минуты. Он же всегда держал контроль. Всегда. За годы работы — сотни совещаний, тысячи криков в его адрес, десятки провокаций. И он молчал. Стискивал зубы. Улыбался в камеры. Жал руки врагам. Никогда — слышите, никогда — он не позволял себе такого срыва. Тем более из-за мнения каких-то парней и девчонок, которых видел первый и последний раз, походу, в жизни. Они точно побоятся попадаться Московскому на глаза.  Что-то сегодня надломилось. Какая-то пружина лопнула. Он не мог себя контролировать , что-то взяло контроль над ним, будто сам демон. Ещё бы чуть-чуть — и он бы кому-то врезал. Вон тому, в серой майке, с его «пушечным мясом». Или той, в розовом, с её «Северной Кореей». Или себе — в зеркало, за красные глаза. Из душа тогда он вышел быстро. Вытерся насухо, натянул чистое — брюки, свежую рубашку, пиджак поверх. Волосы ещё были мокрыми, когда он вылетел из раздевалки, не глядя на администратора, не прощаясь с Пожарским. Потом — длинный коридор, лифт, вестибюль, стеклянные двери. И улица. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, но не освежил. Миша сел в машину, завёл двигатель и просто сидел несколько минут, глядя в никуда. Пока не пришлось ехать. Сейчас он ехал к себе.  Москва за окном плыла вечерними огнями — фонари, вывески, вереницы машин. Знакомый пейзаж, родной до боли. Но Миша его почти не замечал. Он тяжело вздохнул и придержал свободной рукой голову — та не переставала гудеть и ныть, будто внутри работал отбойный молоток. Взгляд скользил по дороге, скучающий, почти остекленевший. Автомобили перестраивались, мигали поворотниками, тормозили на перекрёстках — а он ехал на автомате, подчиняясь знакам и разметке, но не дороге. Сейчас бы прилечь. На часок или на два. Снять эту дурацкую тяжесть с плеч, закрыть глаза и провалиться в тишину. Но у него столько работы, что об этом можно только мечтать. Доклады на завтра, совещание с министрами в девять утра, потом встреча с губернаторами, потом... Миша хмурится. Издаёт негромкий мычащий звук — то ли от боли, то ли от безысходности — и трёт переносицу. Пальцы холодные, переносица горячая. Голова гудит. Завтра всё начнётся заново. Дроны. Санкции. Протесты. Крики в зале совещаний. А вечером — снова зал. И снова нужно справиться совсем.  Но сейчас — просто ехать. Держать руль. Дышать. И не думать о том, что где-то в том спортзале остались люди, которые ещё час назад слышали его крик. И запомнили. И расскажут другим. И завтра — может быть, уже завтра — кто-то напишет в телеграм-канале: «Московский сорвался». Ха, было бы очень забавно.  Машина свернула на знакомую улицу. Впереди — дом. Ещё немного. Высокий небоскрёб состоящий из сплошного стекла. Саша всегда ворчал и ругался, что Миша живёт в совершенно опошленном варианте нормального дома. Назвал всегда такие сооружения «человейниками», и на самом деле, был всегда прав. Но Московский сам хотел омолодиться, сам хотел сиять и быть в центре.  Миша выдохнул, опустил руку с переносицы на рычаг коробки передач и поехал тише. Слишком устал, чтобы спешить. *** Московский уже шёл в холле, где вечерний свет струился сквозь высокие панорамные окна, отражаясь в полированном мраморе пола. Несколько номеров квартир — таблички с цифрами под мягкой подсветкой — тянулись вдоль стены. Он шёл быстро и ровно, но голова была опущена, плечи ссутулены. Спина не была прямой, как обычно, когда он демонстрировал столичную стать. Сейчас он не был великой Москвой первопрестольной. Сейчас он был просто усталым человеком. Холл в одном из зданий Москва-Сити выглядел дорого и холодно: высокие потолки, колонны из искусственного мрамора, ресепшн с вечно улыбчивыми администраторами. Лифты с зеркальными стенами, где можно разглядеть каждую морщину. Коридоры широкие, безликие, пахнущие дорогим освежителем и тишиной. Из окон открывался вид на башни, переливающиеся огнями, на изгиб Москвы-реки, на бесконечную ленту пробок внизу. Красиво. Стерельно. И так чуждо настоящему уюту. Саша всё время ворчал, когда приезжал. «Это полная безвкусица, — говорил он, обводя рукой глянцевые стены. — Даже опошление всех интерьеров того времени, Российской империи. Тогда было намного лучше. Сейчас надо хранить культуру и историю, а не строить эти стеклянные саркофаги». Миша лишь закатывал глаза недовольно. Иногда брал того за талию, притягивал к себе и осыпал чужую шею поцелуями — от ключиц до мочки уха. Саша тушился почти сразу: краснел, замолкал, утыкался носом в плечо. Но всё равно потом снова начинал ворчать — уже тише, без запала. Это было секретным оружием Миши. На время. Всего на время. Сейчас воспоминание мелькнуло и погасло. Миша плёлся к своей квартире. Достал из внутреннего кармана пиджака ключ-карту — пластик скользкий от влажных пальцев — приложил к сенсору. Дверь щёлкнула и открылась. В просторной квартире было тихо. Пусто. Одиноко. Для Миши это не было утешением. Вообще никаким. Но хотя бы так было лучше, чем наверху, в кабинетах, с идиотами и полоумными людьми. Дома он хотя бы отдыхал от гама и криков, от законов и митингов. От всех этих лиц, которые требовали, кричали, спорили. Но остальное оставалось. Странные мысли и те самые проблемы преследовали его даже здесь, в этой стерильной тишине. Шум в голове был всегда. Голова болела каждый день, тупо, тяжело. Таблетки помогали на пару часов, потом боль возвращалась — как верный пёс. Миша устало выдохнул. Мышцы ныли и горели: он правда сегодня перетрудился. Переборщил с весами, с жимом, с прессом, с этой дурацкой дорожкой. Теперь расплачивался каждым движением. Он врубил свет — нажал на клавишу, даже не вставив ключ-карту в энергосберегающую панель, чтоб свет просто появился, не задаваясь вопросом, почему он без этого включился. Не думал об этом. И думать не хотел. Снял пиджак, повесил на руку, потом скинул обувь — туфли полетели куда-то в сторону прихожей, стукнулись о стену. Небрежно. Плевать. Он один, никто не будет причитать. Прошёл вглубь, в длинный коридор с матовыми светильниками. И в конце, у двери спальни, заметил приглушённый тёплый свет. Он нахмурился. Заглянул. В его любимом массажном кресле, развалившись с комфортом и явным удовольствием, сидела сама Северная столица. Саша. Санкт-Петербург. В сером халате — том самом, который Миша держал специально для него, мягком, с длинным поясом. Значит, он тут уже давно. Раз успел переодеться и принять душ. В руке Саши был бокал вина — на половину пуст. Вот же, открыл дорогую бутылку. Мускат? Каберне? Миша не разобрал, но бутылка стояла на журнальном столике, и этикетка смотрела в потолок. Волосы у Саши были слегка влажными, волнистыми, красиво уложенными — как всегда. Он любил этот лёгкий художественный беспорядок. Всё в нём было непринуждённым: поза, взгляд, даже то, как он перелистывал страницу книги — интересно, где он её только взял? На полках у Миши такого не было и быть не могло. Ноги Саши были оголены — халат задрался выше колен — и красиво, точно специально, легли одна на другую. Икра, щиколотка, ступня. Миша знал каждый изгиб. Миша лишь удивлённо выдохнул и хмыкнул. Облокотился о косяк, сложив руки на груди. В горле пересохло, но не от жажды. — Интересно, — сказал Михаил негромко. — Не ожидал тебя тут увидеть. Как долго ты тут? Он действительно был удивлён. Саша редко появлялся без звонка. Да, у него был второй ключ-карта — сам сделал копию, сунул Романову в карман со словами «только для тебя, заря моя, чтоб захаживал когда захочешь». Но всё равно это было не в духе Романова — так, без предупреждения, врываться в чужую квартиру. Тем более в Москве и без Миши. Саша сейчас даже не удосужился поднять голову. Он элегантно перелистнул страницу книги, лежащей у него на коленях, и ответил с невесёлым хмыком: — "Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе", — фыркнул Романов и добавил чуть тише, чуть холоднее: — Приехал я днём. — Почему не сказал? — сразу начал Михаил, иза свой телефон по карманам, слыша раздражённый вздох. Видимо Романов держался из-за всех сил, чтобы не крикнуть.  — Я писал и звонил. Просто кто-то меня игнорировал.  Миша замолк и замер. Он пощупав свою пиджак и брюки понял что телефон скорее всего в машине. И да, скорее всего он там увидеть несколько пропущенных вызовов от своей северной зари. Миша вздыхает устало и трёт переносицу.  — Прости, я не видел.. — Хм, как всегда.  Тон — ровный, сдержанный, но Миша знал его слишком долго. За этой гладью чувствовалась обида и недовольство. Вздохи — короткие, почти незаметные, но Миша их услышал. Снова накрутил себя, всю ситуацию, как ему удобно и надобно, вот и психует. Саша был сейчас зол. Правильно зол — долго копил, теперь вот явился лично. Ещё и на придумывал многое, наверное. Миша выдохнул устало. Очень устало. Прошёл в спальню, швырнул пиджак на кровать — тот распластался тёмным пятном на светлом покрывале. Повернулся к шкафу. Начал расстёгивать пуговицы рубашки — одну за другой, медленно, потому что пальцы слушались плохо. Он стоял спиной к Саше. Пока не хотел смотреть в его сторону. А Саша продолжил. Заговорил чуть растягивая слова — так он делал, когда хотел подчеркнуть каждое, сделать больнее, как иголками тыкать: — Дела у него, понимаете ли. Заседания, совещания, проблемы государственные. А приехать к любимому — на ночь, на две — времени нет. Да, Миш? Ты уже который месяц ко мне глаз не кажешь. Весь в... государстве. Вот я и решил: раз гора не идёт — приехал сам. Проверить, чем это ты таким занимаешься, что про меня забыл. Забыл совсем. Миша тяжело вздохнул. Очень узнаваемо. Вот оно — началось. Пошло поехало. — Саш, давай... — начал он, не оборачиваясь, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем было внутри. Миша хотел сейчас успокоить их двоих, не разгонять бурю среди белого дня. Раз Саша тут, так ещё в таком привлекающем и дразнящем виде, то можно было бы им двоим расслабиться, а Мише побыстрее угомонить свою ту самую "бурю".  Но Саша его перебил. Резко. Громко хлопнул книгой, захлопнув её. В тишине спальни звук раздался как выстрел. — Не «давай»! — голос Саши взвился, стал звонче, острее. — Ладно про меня, забыл. Но я новости читаю, Миша. Всё вижу. И про законы твои новые видел, и про абсурд этот. Ты вообще понимаешь, что творишь? Запрещать в новостях говорить о трагедии в Туапсе? Это как вообще в голову пришло? Люди гибнут, Миша! Пожары, дроны, ЧС — а ты затыкаешь рот тем, кто хочет знать правду. Как это называется, а? Цензура? Страх? Или ты решил, что если не писать — то и не было ничего? Миша рывком стянул рубашку, оголив спину. Раздражённо выдохнул — громко, сквозь зубы. Сегодня его и так уже задолбали. С утра до вечера. До того крика в зале, до трясущихся рук. И каждый день — одно и то же. А тут ещё Саша неожиданно приехал и решил подлить масла в огонь? Как всегда — с разбегу, без разведки. — Это не по моей прихоти только, чтоб ты знал, — сказал Миша, стараясь держать голос ровно. Он всё ещё не осмеливался повернуться лицом к Романову. Спиной чувствовал этот взгляд — серые тучи, молнии, сверкающие оттуда. Прожигающий взгляд. — Не я всё решаю. Так что... Он снова не успел договорить. Сзади раздался истерический вздох — резкий, с хрипотцой: — Ха! Саша поднялся с кресла. Бокал с вином остался стоять на подлокотнике, книга упала на пол — он не обратил внимания. — Не по твоей прихоти? — голос его звенел, срывался. — Ах, Миша, какой ты скромный! Ага, конечно, не по твоей. Каждый закон, каждая подпись — не твои. Каждый запрет — не с твоего молчаливого согласия. Ты вон футболку с партией нацепил — и туда же, на трибуну, вещать о патриотизме. А сам что делаешь? Сам-то веришь в то, что подписываешь? — Саш, прекрати, — глухо сказал Миша, всё ещё не оборачиваясь. — Не прекращу! — Саша сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он завёлся — по-настоящему, с той ломкой горячностью, которую Миша так любил и так ненавидел. — Ты про Туапсе молчишь — люди сами узнают, из-под полы, шёпотом. Ты запрещаешь английский — они найдут обходные пути. Ты душишь свободу слова — а они начинают говорить громче. Не видишь? Или не хочешь видеть? Ты же не дурак, Миша. Я тебя знаю. Ты умнее этого. Где твоя совесть? Что ты вообще творишь?  Миша замер. Руки сжались в кулаки у шкафа. Внутри всё клокотало — злость, обида, бессилие.  Всё с новой силой. Он сдерживался из последних сил. Очень хотелось развернуться и рявкнуть — на весь дом, на весь этот глянцевый холл, на всю столицу. Сорваться. Крикнуть, что он делает всё, что может. Что его разрывают на части. Что его никто не слушают, а он правда старается для страны. Что он вообще не спал нормально уже чёрт знает сколько. Но это был Саша. Не те смертные, ничего не знающие в зале. Не докладчик из Ростова. Не чиновник с перекошенным лицом. Это был любимый человек, который просто забыл — или не хотел помнить — как Миша устаёт. Который почему-то не понимал сейчас, что Московский не всесилен. Что он тоже живой. И что за этими законами, запретами, отчётами стоят не только его амбиции, но и куча других людей, обстоятельств, компромиссов — грязных, противных, неизбежных. Саша подошёл почти вплотную. Теперь Миша чувствовал его дыхание на своей спине. — Ну? — спросил Саша тише, но не мягче. — Что молчишь? Миша закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И ещё один. Потом медленно повернулся, поднимая на Сашу тяжёлый взгляд — в котором смешалась усталость, боль и та самая сдерживаемая злость, которая могла бы выплеснуться, если бы он не любил так сильно этого человека так сильно, как любил. Но что-то внутри старое, тёмное тянуло струну сдержанности. Струна натягивалась до звона, но Миша пока держал всё в руках. Он стоял напротив Саши, голый по пояс, с горящими глазами и сжатыми челюстями. Говорил тихо — почти шёпотом, но голос его был натянут, как тетива перед выстрелом. — А ты знаешь, Саш? Как я от всего этого устал? — он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину. — От СМИ, которые врут и перевирают. От ФСБ, которые каждый день приносит новые сводки. От всех этих государственных проблем — в стране и вне её. От того, что зачастую меня не слушают. Понимаешь? Слова столицы перестали быть чем-то значимым. Раньше скажешь — и люди замирали. А теперь? Теперь каждый считает своим долгом перебить, возразить, обвинить. Он сделал шаг в сторону, но так и остался стоять, глядя куда-то сквозь Сашу. — Ты же про MAX сам знаешь. Про новый и хороший мессенджер? — голос Миши стал горьким, насмешливым. — Люди бесятся. Говорят, что приложение всё сливает правительству, что нельзя нормально уже общаться, что каждое слово под колпаком. А я смотрю на это и думаю: ну да, сливает. А вы что хотели? Бесплатный сыр? Вам дали возможность переписываться — пользуйтесь. Но нет, им всё мало. Так скрывают всё, будто я не знаю о чём они все переписываются, будто всему правительству до каждого есть дело. Это всё для меры безопасности. Им подавай полную анонимность, чтобы можно было заговоры строить и призывы к бунту рассылать. А про отключения интернета — это отдельная песня. Тоже недовольны. Тоже кричат. А ты думаешь, почему я это делаю? Почему я подписываю эти бумажки? Миша сжал кулаки посильнее, и взгляд его стал тяжёлым. — Потому что я, мать твою, несу ответственность за людей этой страны. Если я не отключу интернет — я не буду знать, когда они, — он ткнул пальцем в потолок, будто там, за бетонными перекрытиями, летели беспилотники, — решат атаковать снова. Если я не введу эти ограничения — завтра в Таганроге или в Воронеже упадут «Герани», и никто не успеет эвакуироваться, потому что координаты сольют в открытый канал. Мне что, наплевать, что ли? Мне, по-твоему, всё равно? Миша замолчал на секунду, провёл рукой по волосам — они уже давно должны были высохнуть, но всё ещё были влажными на концах. — А скоро День Победы. Такой великий праздник. Но что я вижу в комментариях? Что пишут в новых статьях? — он горько усмехнулся. — «Скоро начнутся новые девяностые», «Что же нам делать?», «Куда катится страна?». Никто не помнит, за что воевали их деды. Никто не хочет помнить. Никто и не хочет отдать чести за солдатов, которые сейчас воюют и гитарки на фронте. Все только ноют: цены, запреты, дроны, санкции... А кто это всё расхлёбывает? Я, Москва, их столица.  Он сжал руки в кулаки — так, что побелели костяшки. Смотрел сквозь Санкт-Петербург, сквозь его серый халат и испуганно замершие глаза. Зрачки расширились, дыхание стало глубже. Внутри что-то тянуло, натягивало — та самая струна терпения, которая вот-вот должна была лопнуть. Саша… Саша резко потерялся. Он замер, затаил дыхание, глядя на Мишу так, будто видел его впервые. Истерика, только что кипевшая в нём, исчезла в одно мгновение. Сменилась чем-то другим — тревогой, настороженностью. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но издал только сдавленный вдох. Миша не заметил. Он только начинал сильнее вспыхивать. Голос становился громче, раздражённее, хотя он сам не слышал этого. — И, знаешь, — он криво улыбнулся — горько, остро, совсем невесело, — я видел отчёты. Видел  в каналах, видео и статьи. Как в Санкт-Петербурге — в твоём городе, Саша, — устраивают митинги. Двести с лишним человек уже задержало государство. Двести! Митингуют против войны. Не слушают никого. Только самих себя. Как упёртые и наглые бараны. Стадо, которое перестало слушаться. Он замолчал на секунду, хрипло выдохнул. — И продолжают протестовать против законов. Поют песни запрещённые на территории Российской Федерации. И я уверен, — Миша выделил голосом каждое слово и вдруг шагнул вперёд, нависая над Сашей, глядя на него сверху вниз, — я уверен, что ты стоишь там с ними. Среди этих людей. И жаждешь свободы. Ведь ты тоже так думаешь, правда? Что всё это — брехня. Что я, Москва, не справляюсь. Что я схожу с ума и убиваю великую страну. Что я закрываю её от всей Европы. Что я слишком горд и ужасен. Голос его задрожал — не от слабости, от ярости. — Ты ведь тоже с ними, Саша? С этими... И тут струна лопнула. Миша буквально зарычал — сквозь зубы, низко, страшно. Глаза его сверкнули — но это были не его глаза. Не голубые, и не тёмно-синие, а какие-то чужие, выжженные, бешеные, сверкнули другим цветом. Он шагнул ещё ближе, сжав кулаки у боков. — …изменниками Родины. В СССР же такого не было. — выплюнул он. — Понимаешь? Не было! Всё было по-другому. Надо было оставить всё как есть. Таких, как эти люди, — надо ставить в линию и в ссылку! А самых неугомонных — расстреливать. Чёртовых иноагентов! Всех их! Каждого пособника врага, каждого хиви, каждого чёртового нигилиста. И поскорее бы закончить с этой блядской войной. С завтрашнего дня отправлю побольше людей. Насрать на мнение каждого, всё равно меня давно никто уже не воспринимает всерьёз. Даже ты, Саша.. Он замолчал так же резко, как и начал. Тяжело дышал. Грудь ходила ходуном. Смотрел на Сашу — но не видел его. Будто впал в какой-то транс, будто тело говорило само за себя, а разум отключился. Потом очнулся. Проморгался. И наконец-то разглядел лицо своей Северной зари перед собой. Саша стоял уверенно. Прямо. Не отступил ни на шаг, хотя Миша нависал над ним. Как ни в чём не бывало — так Миша и мог подумать. Но выражение лица... Выражение лица было другим. Саша был напуган. Этот страх не плескался на поверхности — лицо оставалось непроницательным, губы плотно сжаты, глаза сужены. Но в глазах — в этих серых, вечно строгих глазах — застыл настоящий, ледяной ужас. Он смотрел на Мишу так, будто перед ним стоял не его любимый человек, а чужой, опасный, непредсказуемый зверь. Будто, Саша вспомнил что-то из прошлого или увидел свой кошмар воочию.  Миша проморгался снова. Дёрнул головой, будто выныривая из чёрной воды. Плечи его расслабились — он и не заметил, как напряг их до боли. Выдохнул. Встал ровнее, перестал давить. — Саша... — произнёс он тихо, хрипло, протягивая руку вперёд, к лицу. Он уже готовился извиниться — за этот крик, за эту вспышку, за эти страшные слова про ссылки и расстрелы. Он не это хотел сказать. Не это. Что-то просто внутри надавило. Но Саша перебил. — Снова... — выдохнул он очень тихо, еле слышно. Почему-то без злости. Без истерики. Просто — констатация факта. Миша замер. Не понял. — Что? — спросил он, хмурясь. Саша не ответил. Только нахмурился сильнее — так, что между бровей пролегла глубокая складка. Мотнул головой — себе, не Мише — и резко развернулся. Тапочки шлёпнули по паркету. Он зашагал прочь из спальни, на ходу запахивая полы халата. — Я за чаем, ты устал, — бросил через плечо. Голос дрогнул, но он уже скрылся за поворотом коридора. Миша остался стоять посреди спальни. Голый по пояс, разгорячённый, с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем. В голове гудело. Миша опустился на край кровати, уронил лицо в ладони и замер. Из кухни донёсся звук закипающего чайника. И больше — ни звука. *** Саша зашёл в квартиру Миши ещё днём — раздражённый на Москву, на весь этот город, на бесконечные пробки и серое небо. На Мишу, в том числе. На то, что его опять нет дома, хотя Саша специально выбрал день, когда у Московского по графику был только завтрак с министрами и пара часов в кабинете. Но Миша, ожидаемо, пропадал неизвестно где. Хотя, чего неизвестно? На работе, конечно. Саша хмыкнул снова — на этот раз горько — и положил телефон на тумбу. Достал свою ключ-карту, вставил в панель у двери. Зажегся свет — холодный, стерильный, как и вся эта квартира в Москва-Сити. Он прошёл в глубь, не снимая пальто, прошёлся по комнатам. Никого. Миша не приехал и не отвечал. Он фыркнул и сняв пальто бросил его на стул. И только тогда достал телефон — проверить, вдруг Миша всё-таки написал. Ничего. Саша, уже сидя в кресле Миши и листая книгу, увидел уведомление на телефоне. Наделся, что от Московского, но нет. Пожарский. «Миша на пределе, снова» — и всё. Нижегородский никогда не писал лишнего. Саша сразу не понял, что это значило, и лишь хмыкнул, отложив телефон. Потом снова взял его, зашёл быстро и резко в переписку с Мишей — и написал: «Ты где? Когда будешь? Я приехал». Отправил. Потушил экран. Подождал минуту. Другую. Тишина.  Снова на беззвучный поставил? Сколько раз уже Саша просил его не ставить телефон в беззвучный режим. Ведь Саша звонит только по срочным делам. Ну, например, спросить, что выбрать в магазине, если нет чёрной икры — осетрину или сёмгу? Или ответить почему тот долго в сеть не заходит. «Ты там занят? А я вот тут стою, смотрю на пустой экран и жду,» — написал бы он, а потом бы разозлился и вышел из душа, ничего Мише не прислав. Чтобы тоже помолчал. Чтобы почувствовал.  Саша прождал его до самого позднего вечера. Успел сходить в душ — долго стоял под горячей водой, отмокая после дороги. Успел приготовить пышек — тесто поднялось, начинка удалась, пахло корицей и яблоками. Успел прочитать роман, который привёз с собой, — почти до конца, но мысли всё равно возвращались к Мише, к его молчанию, к его отсутствию. А злость и обида на такое отношение копились. Клубок в голове Романова наматывался и только туже. Саша всегда умел накручивать себя — это была его особая, болезненная суперсила. Он уже видел картину целиком: Миша забыл про него, Мише всё равно, Миша занят более важными делами, чем Саша. Уже представлял свой величественный монолог против Миши и как тот слёзно стоит на коленях и просит у него прощения. Да, так и должно быть. Как всегда.  Он был обижен. И оскорблён. Особенно тем, что ещё с февраля Миша будто бы потерял к нему интерес. Он и так редко стал приезжать в Петербург — раньше хотя бы раз в две недели, а теперь… А теперь иногда игнорировал созвоны, пропускал их «воскресные вечера», забывал то, что говорил Саша. «Я позвоню», — обещал Миша и не звонил. «Я приеду на выходные», — и приезжал через месяц, дай Бог. Саша терпел. Сначала терпел, потом начал злиться. А потом решил: раз гора не идёт к Магомету, Магомет идёт к горе. И спустя несколько месяцев такого игнора сел в поезд и приехал в Москву сам. Что он, на самом деле, делал редко — не любил этот город, не любил эту суету, не любил чувствовать себя гостем, а не хозяином. Он звонил и писал Московскому по дороге — «через три часа буду», «через час», «я на месте, ты где?». Миша не отвечал. Никак. Саша уже начинал всерьёз беситься. А сейчас, расслабившись наконец в массажном кресле Миши, он сидел, хмурил брови и смотрел в открытую книгу, в которую положил телефон — сверху, чтобы экран светил прямо в лицо, если Миша наконец соизволит написать. Ждал хоть малейшего ответа. И дождался. Не от Миши. От Нижнего. Прилетело сообщение, короткое, как удар: «Мишу не трогай лучше сегодня, он..» Саша не прочитал дальше. Потому что в этот момент входная дверь щёлкнула замком. Миша пришёл. Вся обида, копившаяся месяцами, навалилась заново — горячей, колючей волной. Саша быстро отключил телефон, сунул его в карман халата, даже не взглянув на продолжение сообщения. Забыл про него. Совсем. Устроился поудобнее в кресле, сжал книгу в руках так, что побелели костяшки, накинул ногу на ногу, оголив свои изящные ноги — красиво, как он умел. Сдвинул халат на плече, чтобы вид был ещё более небрежным и манящим. Чтобы Московский обомлел, когда увидит. Чтобы вспомнил, что терял все эти месяцы. Чтобы прочувствовал, о ком так нагло забыл. Чтобы дразнить и давить.  А потом был разговор в спальне. Крики. Красные глаза. Бегство на кухню. И сейчас — Саша стоял на кухне. Чайник кипел, пар клубился над носиком, оседал на стёклах очков. Саша смотрел на дым и не видел его. Пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Губы были плотно сжаты — он боялся их разжать, потому что оттуда мог вырваться крик. Или всхлип. Что хуже — он не знал. Он не мог поверить в то, что только что увидел. Там, в спальне, на него смотрели не голубые изящные глаза. Не те глаза, которые несколько месяцев назад разглядывали его обнажённое тело и хищно сверкали в темноте. Не те, которые всегда ему улыбались и в которых таяла заметная, почти болезненная нежность. Это были красные глаза. Тёмные, глубокие, переливающиеся чем-то чужим. Зрачки сузились в точки, лицо окаменело, стало резко, пугающе чужим. Не было коротких волос — Миша сейчас носил длинные, светлые, откинутые назад. Не было формы — он стоял голый по пояс, в одних спортивных штанах. Но почему же тогда Саша окаменел? Почему не мог вымолвить ни слова? Потому что он узнал этот взгляд. Когда Миша повернулся к нему и посмотрел в упор, Романов потерял дар речи. Не от страха — нет, сначала просто от непонимания. А потом в нос ударил запах. Гари. Пороха. И чего-то металлического — крови. Он смотрел в эти красные, не от отблеска лампы, не от игры света, а настоящие, природные, и видел совсем другого человека. Того, кто без колебаний убьёт — врага, союзника, любого, кто встанет на пути. Того, кто отдавал приказы, после которых не ждали ничего хорошего. Того, кто улыбался так, что у предателей подкашивались ноги, а у союзников появлялась вера — странная, почти религиозная. И Саша вспомнил. Вспомнил тот вечер — холодный, промозглый, несколько лет назад, в прошлом веке, в ужасное время. Как Миша прижал его к бетонной стене где-то в коридоре Кремля, когда Саша приехал подписать какие-то бумаги. Как сквозь стиснутые зубы, с той же красной пеленой в глазах, процедил: «Я в тебе разочарован. Таких подстилок, как ты, ещё поискать бы». И как после — через минуту — вдруг выпустил его, отшатнулся, побледнел и процедил одно «сука» быстро ушёл, оставив за собой Невского, который взялся за своё горло, откашливаясь.  Саша тогда думал, что умрёт. Потом, в 90-е — надеялся, а затем — поверил, что всё в порядке.  А сейчас — снова. Он моргнул тогда. Красный цвет не исчез. Миша смотрел на него уже спокойно, даже виновато, но глаза... глаза оставались красными. Чистыми. Страшными. Цветом революций. Цветом крови. Цветом тех, кто убивает без пощады. Саша быстро убежал на кухню. Не выдержал. Не смог больше смотреть. Сейчас он стоял у столешницы и механически заваривал чай. Ромашковый. Для Миши — чтобы успокоить нервы. Пар от кружки жёг лицо, очки запотевали, но Саша не мог пошевелиться. Он смотрел на дым и думал. Всё вставало на свои места. Вот почему у Миши появились провалы в памяти. Вот почему он забывал про выходные — не игнорировал, а именно забывал и из-за дел не мог. Вот почему он утопал в работе с какой-то лихорадочной одержимостью. Вот почему в стране всё так... тяжело. Саша зажмурился. Его затошнило от этой мысли. Он хотел забыть тот ужасный красный свет. Он молился, чтобы это было ужасное прошлое, сбой в их жизнях, в истории. Но красный пришёл снова. Встал между ними, как стена из расплавленного стекла. Саша вдруг вспомнил про телефон. Про недочитанное сообщение от Нижнего. Трясущимися руками достал из кармана халата аппарат — экран горел ровным холодным светом. Открыл переписку с Пожарским. «Мишу не трогай лучше сегодня. Он снова не в себе. Я не знаю, что с ним, но он сам не свой. Был срыв сегодня. Не загоняйся и просто сделай так, чтобы он лёг спать. И не зли его. Пожалуйста. Боюсь, он снова возвращается.» «Снова», — повторил про себя Саша. — «Он написал “снова”. Знал. Знал и молчал. Или сам Саша не хотел знать? Понимать этого? Он перечитал сообщение ещё раз, потом ещё. Пальцы дрожали. Он хотел написать что-то в ответ — «что с ним?», «давно это?», «почему не сказали раньше?» — но так и не решился. Отложил телефон экраном вниз, чтобы не светил. Уже поздно.  В голове шумело. Мысли путались, наматывались одна на другую, образуя тугой, болезненный клубок. Обида на Мишу за месяцы игнора, злость на себя за то, что не заметил раньше, страх перед этим красным взглядом и — под всем этим — тоскливое, голодное желание просто прижаться к нему и забыться. Чайник щёлкнул, выключился. Пар над носиком стал рассеиваться. Саша постоял ещё секунду, потом налил кипяток в кружку. Ромашка запахла травами и мёдом — от этого запаха немного отпустило. Он уже хотел взять и отнести чай в спальню — к Мише, который, наверное, так и сидел на кровати, уронив голову в ладони, — как услышал дыхание сзади. — Саш... — донеслось из-за спины. Тихий голос — хриплый, усталый — прозвучал прямо над ухом. Саша вздрогнул и замер. Открыл глаза. Пальцы сжали ручку кружки. Миша стоял сзади. Переодетый: мягкая серая флисовая кофта, домашние штаны, босиком. Он подошёл незаметно — Саша был слишком погружён в себя, чтобы услышать шаги. И теперь тёплые руки легли на талию. Осторожно. Почти несмело. Миша уложил голову ему на плечо — тяжело, по-детски доверчиво. Поцеловал в висок — коротко, сухими губами. Провёл ладонями по животу Саши поверх халата — рваными, вялыми, но такими нежными движениями, что у Саши защипало в глазах. — Прости, — начал Миша тихо. — За этот случай. Я правда очень устал. Мне жаль, что я сорвался. Прости, Саш. Его голос дрогнул. — Раз ты здесь, значит, я должен думать только о тебе. Не о дронах, не о санкциях, не о протестах. О тебе. И я очень рад, что ты именно сегодня решил приехать. Я по тебе скучал. Очень. Саша стоял напряжённый, как струна. Каждое слово Миши отзывалось где-то глубоко в груди — там, где он прятал любовь и обиду рядом. Миша выдохнул — длинно, шумно — и прошептал: — Спасибо, что ты здесь.  Это вырвалось само. Неблагодарное, неправильное «спасибо» за то, за что благодарить не за что. Просто — выдох. Просто — разрешение себе и Саше чуть-чуть расслабиться. Миша аккуратно повернул его к себе. Взял за плечи — мягко, будто Саша был сделан из стекла. И улыбнулся — слабой, уставшей улыбкой. В ней теплилась нежность. Забота. Что-то родное, давно забытое. Саша поднял взгляд на его глаза. Сердце пропустило удар. Они были красными. Яркими. Чистыми. Страшными. Цветом крови, цветом старых знамён, цветом революций. И этот цвет смотрел на него в упор — без насмешки, без ярости, просто — смотрел. Саша не знал, куда ему деться. Бежать? Плакать? Закричать? Стоять на месте и делать вид, что всё нормально? Но в этом красном взгляде — странное дело — теплилось что-то нежное. Родное. Его Миша. Тот самый, который любил его, который скучал, который сейчас извинялся. И это немного успокаивало. Или только казалось? Саша замер в нерешительности. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он не знал, что делать. Не знал, можно ли верить этим глазам, этому голосу, этим тёплым рукам на талии. Страх и любовь боролись в нём с равной силой. Но Миша не дал ему додумать. Он приблизился — медленно, осторожно, держа Сашу за талию так, словно тот мог исчезнуть. И поцеловал в лоб — долго, с закрытыми глазами. Потом зарылся лицом в кудри Романова, глубоко вдохнул — запах шампуня, вина, чего-то своего, домашнего — и прошептал: — Я очень сильно скучал. Мне не хватало тебя.  У Саши перехватило дыхание. Он сглотнул комок в горле — и прижался к Мише. Уткнулся носом в ключицу, чувствуя тепло тела, ровный стук сердца. Закрыл глаза. Не видел красного цвета. Не думал о нём. Захотел забыть. Просто забыть. Хотя бы на этот вечер. Не думать о кровавом. О жёстком. О смерти. Думать только о том, как они проведут вечер вдвоём — на этой проклятой, родной, чужой кухне, с ромашковым чаем и стынущими пышками. О том, что Миша здесь. Что он обнимает. Что он вернулся — из своей пропасти, из своей работы, из своего красного тумана. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на один день, но вернулся.  Саша обхватил его за шею — несмело, но крепко. Прижался теснее. Шёпотом, почти беззвучно, сказал: — Только не снова.  Миша не ответил. Только погладил по спине — медленно, успокаивающе, проводя ладонью от лопаток до поясницы. И Саша позволил себе поверить, что всё будет хорошо. По крайней мере — сегодня. По крайней мере — сейчас. Чайник остыл. Пар над кружкой рассеялся. А они стояли в тесной кухне, посреди Москвы-Сити, и держались друг за друга, как за последнюю опору. Главное — не думать о красном. Не думать. Не вспоминать.  Хотя бы сегодня. Хотя бы пока пахнет ромашкой и его Миша рядом.