Молчание Прототипа

Сознание вернулось рывком. Оливер вздохнул и не смог выдохнуть. Грудная клетка будто была стянута чем-то тугим. Он открыл глаза. Ничего. Темнота. — Папа? — глухо прозвучал детский голос. — Пап? Тишина. Только где-то далеко, сквозь стены, слышались приглушенные, неразборчивые голоса. Оливер попытался пошевелиться и понял, что не может. Не то чтобы он был связан… Нет, просто пространство вокруг него было крошечным. Тесным, как коробка, в которую его запихали, согнув, скрутив и сплющив. Он попробовал вытянуть руку и уперся ладонью во что-то твердое и гладкое. Другую руку — то же самое. Ноги… Олли даже не мог понять, где его ноги, чувствовал ли он их вообще? — Что… — прошептал он дрогнувшим голосом. Сердце заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые упирались в эту холодную гладкую стену. — Помогите! — закричал он. Вышло не так громко, как ему хотелось. — Кто-нибудь! Помогите мне! Я здесь! Олли заколотил кулаками по стенам. — Помогите! — он кричал, слезы текли по щекам, заливали глаза, но темнота от этого не становилась светлее. — Помогите! Я не знаю, где я! Пожалуйста! Голоса снаружи не замолкли. Они продолжали звучать, будто ничего не случилось и где-то совсем рядом не кричал ребенок, захороненный заживо. Оливер замолчал, прислушиваясь. Один голос низкий, уверенный, с легкой хрипотцой: — Стабильность всех систем в пределах нормы. Нейронная активность… Зашкаливает. Но это ожидаемо. Другой молодой, чуть более высокий: — А поведенческие реакции? Мы ожидали более… Агрессивного. — Рано. — ответил первый. — Дайте ему время осознать. Пока это просто животный страх и крик, попытка выбраться. Базовые инстинкты. — А если он… Если он не успокоится? — Успокоится. Все они успокаиваются. Оливер слушал и не понимал. Они говорили о нем? Кто они? Где Эллиот? Где отец? — Папа! — закричал он снова, ударив в стену с такой силой, что по руке до локтя отдалась острая боль. — Папа, я здесь! Я не знаю, где я! Почему ты меня не слышишь?! Голоса затихли. На несколько секунд стало так тихо, что Оливер услышал собственное, частое, прерывистое дыхание. А потом первый голос произнес: — 1006 проявляет неожиданную вокализацию. Зафиксируйте. — 1006? — переспросил молодой. — Да. Тысяча шестой. Пора привыкать к новым обозначениям. Оливер перестал дышать. 1006? Что значит 1006? Его так называют? Почему? Его зовут Оливер. Оливер Людвиг. У него есть папа, у него есть комната дома, у него есть плюшевый медведь, которого он забыл на кровати, у него есть… Он зажмурился, потом снова открыл глаза. Темнота не исчезала. — Меня зовут Оливер. — сказал он почти шепотом. — Пожалуйста… Скажите моему папе, что я здесь. Пожалуйста. Снаружи тишина, а потом удаляющиеся шаги. Они ушли. Олли сидел в темноте, в тесноте, и не мог понять только одного: как долго можно плакать, прежде чем слезы закончатся? Оказалось очень долго. Очень, очень долго.

***

Олли не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Глаза уже болели от напряжения, кулаки саднили от ударов о холодные стены, а горло сорвалось после бесконечных криков, на которые никто не откликнулся. Он сидел, — вернее, существовал в этом тесном пространстве — и пытался понять, что с ним произошло. Тело было чужим. Олли осторожно пошевелил пальцами и услышал легкий шорох. Пальцы были в перчатках? Он никогда не носил перчаток. Потер их друг о друга. Гладкая, прохладная ткань, под которой находится явно не кожа. Это что-то твердое, гладкое, как… Он не знал, на что это похоже. Он боялся думать о том, на что это похоже. Ниже пояса не было ног. Вместо них что-то пружинистое, упругое, что сжималось, когда он пытался пошевелиться, и с тихим механическим звуком возвращалось на место. Оливер так и не решился дотронуться до этой части. Не мог. Боялся того, что может нащупать. Грудь больше не вздымалась ровно, как раньше. Вдох получался слишком легким. Воздух совершенно ничем и никак не пах. Как будто у Олли не было носа. — Я сплю. — прошептал он в темноту. — Просто сплю. Это кошмар. Это все… Это все неправда. Он закрыл глаза и снова открыл. Темнота никуда не делась. — Я проснусь. — продолжил он. — Сейчас проснусь, лежа в своей кровати, и рядом будет мой плюшевый мишка, и утром приедет папа, и… Голос сорвался. — И я больше никогда не буду спать один. — добавил он совсем тихо. — Просто не буду. Никогда. Он снова начал беззвучно плакать, потому что сил на крики уже не было. Слезы текли по щекам, и это тоже было странно: щеки ощущались иначе. Слишком гладкими. Слишком… Фарфоровыми? Он поднял руку и коснулся лица. Пальцы нащупали холодную, идеально ровную поверхность. Никаких веснушек, никаких мелких царапин. Вообще ничего, кроме твердого фарфора. И губы тоже были чужими, застывшими в легкой улыбке, которую он не мог сомкнуть или изменить. — Нет… — прошептал Олли, отнимая руку. — Нет, нет, нет… Он дотронулся до волос или того, что должно было быть волосами. Пальцы скользнули по чему-то мягкому и ворсистому, как будто на нем была шапка. Или колпак. Или… Он вспомнил игрушки, которые видел на фабрике у отца. Те, что стояли на полках в его кабинете. У некоторых были такие дурацкие колпаки с бубенчиками. — Я не хочу… — его голос превратился в тоненький, жалобный писк. — Я не хочу быть игрушкой. Я… Он не договорил. Потому что в этот момент снаружи снова послышались голоса. Оливер замер и прислушался, боясь дышать. — Тысяча шестой затих. — сказал кто-то низким, знакомым голосом. Кажется, это тот самый мужчина, который называл его «1006». — Давно? — Около получаса назад. — ответил другой, молодой. — Перестал кричать, потом перестал плакать. Думаем, он уснул. — У него нет физиологической потребности во сне. — ответил первый. — Он может симулировать, но не более. — Тогда что он делает? — Можно подумать, я знаю. — усмехнулся мужчина. — Мы первые, кто работает с таким материалом. Каждый день какое-то открытие. Прикасаться к нему без риска для жизни? Это уже прогресс. А ты хочешь, чтобы я еще и мысли его читал? Оливер внимательно слушал. Они говорили о нем, как о какой-то вещи. — Почему он плакал? — спросил молодой. — То есть… Он проявил эмоции. Но должен ли он их проявлять? — В нем все еще есть нейронные связи. Частично. Мы не знаем, в каком объеме сохранилось сознание. Может полностью, а может фрагментарно. Время покажет. — А если он запомнил? — спросил молодой ученый тише. — Если он знает, кем он был? — Тогда нам будет проще. — ответил командир. — Сознательный объект дает больше данных, чем бессознательный. А тебя прошу поменьше философствовать. Мы здесь для наблюдения и фиксации, а не для душевных терзаний. Олли зажмурился. Он не хотел этого слышать. Не хотел знать, что люди, которые говорят о нем, не собираются ему помогать. Что папа не придет. Что слова «Пожалуйста, скажите моему папе, что я здесь» — они не услышали или не захотели услышать. — Папа… — прошептал он губами, которые отныне никогда не могли поменять своей улыбки. — Папа, я здесь. Я тебя жду. Никто не ответил. Снаружи голоса стихли. Они снова ушли, оставив его одного в темноте, в тесноте, в этом новом, чужом теле, которое было слишком легким и чересчур неправильным. Оливер попробовал пошевелить теми самыми пружинистыми ногами, которых он боялся касаться. Эта странная часть его тела дернулась, выпрямилась, и с тихим щелчком вернулась обратно. Он вздрогнул. Потом снова. И снова. Ничего не случилось. Никакой боли. Никакого дискомфорта. Только тихий механический звук, от которого хотелось закрыть уши. Олли ударил кулаком по стенке. На этот раз мягче, почти без надежды. — Папа… — почти неслышно прошептал он. — Пожалуйста. Я боюсь. Тишина. Снаружи снова послышалось движение. Шаги. Лязг металла. Приглушенные голоса. Жизнь шла своим чередом. А Оливер сидел в своей коробке и смотрел в темноту расширенными глазами, которые никак не могли привыкнуть к мраку. И все ждал. Ждал, когда его найдут. Когда откроют крышку. Когда он увидит свет и поймет, что кошмар кончился, он проснулся, сейчас войдет папа и скажет: «Сынок, это была просто операция. Ты заболел. Но теперь все хорошо». Скажет. Обязательно скажет. Правда? В темноте шевельнулась пружина. Оливер вздрогнул. Потом снова тихо заплакал. Слезы капали на фарфоровые щеки и скатывались вниз, оставляя за собой мокрые дорожки. Никто не видел. Никто не знал. А он все ждал.

***

Оливер перестал считать дни на третий раз, когда приносили еду. Он не ел. Ученые быстро поняли, что в этом нет необходимости. Новое тело не требовало пищи, не чувствовало голода, не испытывало жажды. Но они все равно приносили. Наверное, по привычке. Или чтобы проверить реакцию. Олли смотрел, как в щель просовывается поднос с чем-то, что раньше он с удовольствием съел бы — бутерброд, яблоко, стакан сока. Теперь он просто сидел и смотрел, как еда исчезает, и ничего не чувствовал. Ребенок научился различать «день» и «ночь» по голосам. Днем их было много, ночью один или два дежурных, иногда вообще никого. Но это не помогало. Каждый час мог быть утром или вечером каждый раз, когда он закрывал глаза. А он закрывал их часто, потому что смотреть на темноту не имело смысла. Он не знал, провалится ли в сон или просто будет лежать с открытыми веками. В какой-то момент он перестал плакать. Слезы закончились. Внутри было пусто. Оливер сидел, прижавшись спиной к одной стенке, уткнувшись коленями в другую — коленями, которых не было, но которые он все равно чувствовал, потому что привычка сжиматься в комочек осталась, даже когда тела для этого уже не было. И ждал. Он всегда ждал. Наверное, прошла неделя. Или две. Или месяц. Олли не знал. Ученые приходили каждый день. Они говорили с ним или, скорее, говорили о нем, редко обращаясь напрямую. Когда они обращались, то называли его «Тысяча шестой». — Тысяча шестой, можешь ли ты нас слышать? Он молчал, потому что не хотел разговаривать с людьми, которые называли его номером. Он ждал папу. Только Эллиот мог назвать его по имени и имел на это право. — Тысяча шестой, мы знаем, что ты нас слышишь. Пожалуйста, ответь. Он молчал. Зажимал рот и молчал. — Упрямый. — говорил кто-то из них. — Как и все дети. Оливер сжимал кулаки в перчатках и думал о том, что он не ребенок. Или ребенок. Он не знал. Он вообще теперь ничего не знал. А потом однажды случилось то, чего он не ожидал. Голос командира прозвучал не снаружи, а прямо над ним: — Тысяча шестой, у нас к тебе просьба. Олли замер. Он уже знал: когда они говорят «просьба», это не совсем правда. Это приказ, но они надевают на него вежливую маску, чтобы он не боялся. Или чтобы он подчинился быстрее. Он не знал точно. И не хотел знать. — Нам нужно, чтобы ты вылез из коробки. Так, как вылезают… Ну, как это объяснить… Так, как это делают все, кто живет в таких коробках. Оливер понял, о чем они просят. Они хотят, чтобы он выпрыгнул. Мальчик сжался сильнее, вдавливая спину в стенку, прячась в самый угол, хотя прятаться было негде. Коробка и так была крошечной, а он занимал в ней все пространство. — Нет. — сказал он. Голос прозвучал хрипло из-за молчания, которое он хранил несколько дней подряд. — Не хочу. — Повтори? — с удивлением переспросил командир. Видимо, они не ожидали, что он вообще заговорит. — Я сказал, не хочу. — громче повторил Оливер. — Я не игрушка. Я не буду прыгать, как вы говорите. — Тысяча шестой… — Меня зовут Оливер. — перебил он. — Оливер Людвиг. И я хочу к папе. Тишина. Олли слышал, как они перешептываются снаружи. Не разбирал слов, но чувствовал, что говорят о нем и решают, что делать с упрямым «Тысяча шестым». — Оливер. — наконец-то произнес командир. — Мы понимаем, что тебе страшно. Но это важно для науки и для твоего будущего. Нам нужно увидеть, как работают твои механизмы и как ты взаимодействуешь с внешней средой. — Я не хочу. — повторил Олли. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Я хочу, чтобы пришел папа. Позовите папу. — Мистер Людвиг занят. — отрезал командир. — В ближайшее время он не сможет тебя навестить. Мальчик почувствовал, как внутри вспыхнула злость. Настоящая детская злость. — Ты врешь! — закричал он. — Папа всегда приходит, когда я его зову! Всегда! Он бы не оставил меня здесь! Скажи ему, что я здесь! Позови его! — Я сказал, он занят. — жестче повторил мужчина. — А теперь, Оливер, я прошу тебя в последний раз: вылезай из коробки. Или мы будем вынуждены стимулировать тебя другими способами. Олли не знал, что значит «стимулировать другими способами», но от тона, которым это было сказано, ему стало страшно. Он сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. — А если я вылезу, вы позовете папу? — спросил он тихо. Командир помолчал. — Если ты выполнишь нашу просьбу, я поговорю с мистером Людвигом. — сказал он наконец. — Обещать не могу, но поговорю. Оливер знал, что ему врут. Наверное, знал. Но внутри было столько отчаяния, столько тоски по отцу, что он готов был поверить в любую ложь, только бы увидеть его, услышать голос, почувствовать, что он не один в этом кошмаре. — Ладно. — прошептал он. — Ладно. Я сделаю. Только… Только позовите папу. Пожалуйста. Он не знал, как вылезать из этой коробки, как это делают игрушки его типа. Но тело знало. Оливер расслабил пружины и они выбросили его вверх. Все произошло слишком быстро. Скрип металла, щелчок механизма и мальчик вдруг оказался не в темноте, а под ярким, слепящим светом, который ударил по глазам, заставил зажмуриться, чуть не закричать от неожиданности. Он моргнул. Раз. Другой. Глаза привыкали медленно. Перед ним было трое людей в белых халатах с блокнотами и ручками. Они стояли по ту сторону стекла. Олли огляделся. Помещение было большим и белым. Столы с приборами, экраны, провода, какие-то штуки, которых он не понимал. Он посмотрел вниз, на себя. Перчатки. Белые, матерчатые, с тремя полосками на манжете. Руки игрушечные, кругленькие, как у плюшевого мишки, но из какого-то гладкого, прохладного материала. Тело узкое, фарфоровое, с красным бантом на груди. И нижняя часть — толстая, металлическая пружина, уходящая вниз, в коробку, из которой он только что выпрыгнул. Оливер смотрел на себя и не узнавал. — Хорошо. — голос командира прозвучал из динамика. — А теперь опустись обратно. Олли поднял голову и посмотрел на стекло, за которым стояли ученые. — Нет. — сказал он. — Я хочу к папе. Командир вздохнул так, что это было слышно даже через динамик. — Мы уже говорили: мистер Людвиг занят. Сейчас не время. — Тогда я не опущусь. — Олли сложил руки на груди. — Я буду стоять здесь, пока вы не позовете его. — Тысяча шестой… — Меня зовут Оливер! — крикнул он. — Я Оливер! И я хочу к папе! Позовите его! Сейчас же! Молодой ученый переглянулся с командиром и что-то тихо сказал. Олли не расслышал, но увидел, как командир поморщился и дернул плечом. — Оливер. — обратился к нему мужчина. — Если ты не опустишься обратно, мы будем вынуждены… — Позовите папу. — перебил его мальчик. — Пожалуйста. Я не буду больше кричать. Я не буду стучать. Я буду делать все, что вы скажете, только пусть он придет. В лаборатории стало тихо. Командир долго смотрел на Оливера сквозь. А потом, неожиданно для всех, нажал кнопку на пульте. — Ладно. — наконец-то сказал он. — Я поговорю с мистером Людвигом. — Обещаете? — спросил Олли. Мужчина помолчал. Потом кивнул. — Обещаю, что поговорю. — сказал он. — А теперь опускайся. Оливер послушался. Он сжал пружины и тело само, без его участия, утянуло его обратно в темноту. Крышка захлопнулась, свет погас, голоса стали приглушенными. Мальчик сидел в коробке и улыбался. Впервые за очень долгое время по-настоящему. Папа скоро придет. Командир обещал. Он придет. Правда ведь? Остается только ждать.

***

Оливер перестал считать время после того, как Эллиот ушел. Он пришел всего один раз. Олли ждал его дни, недели. Ребенок потерял счет, сколько раз открывалась крышка, сколько раз ученые просили его что-то сделать, сколько раз он послушно выполнял их приказы, надеясь, что сегодня, именно сегодня, за стеклом появится знакомое лицо. И оно появилось. Мальчик услышал медленные шаги раньше, чем увидел. Он их знал и ждал так долго, что готов был поклясться, узнает среди тысячи. — Папа? — почти неслышно прошептал он. Крышка не открывалась. Свет не включался. Олли сидел в темноте и слушал, как эти шаги приближаются к стеклу, останавливаются, замирают. — Папа, это ты? — громче спросил он. Тишина. А потом раздался знакомый голос: — Да, сынок. Это я. Эллиот Людвиг стоял по ту сторону стекла и смотрел на коробку, в которой жил его приемный сын. — Папа! — закричал Оливер. Тело дернулось, пружины заскрежетали, крышка чуть приподнялась от его отчаянного движения. — Папа, я здесь! Забери меня отсюда! Пожалуйста, забери меня домой! Я не хочу здесь оставаться! Папа! Он колотил кулаками по внутренним стенкам, царапал гладкую поверхность, пытался вылезти, хотя знал, что не может. Крышка была закрыта снаружи. — Олли, угомонись. — спокойно говорил Эллиот. — Ты в безопасности. Здесь о тебе заботятся. — Я не хочу, чтобы обо мне заботились! — закричал Оливер, сорвавшись на плач. — Я хочу домой! Я хочу к тебе! Забери меня, папа, пожалуйста! Я буду хорошим! Я не буду больше капризничать! Я буду делать все, что ты скажешь! Только забери меня отсюда! Снаружи послышались голоса. Ученые что-то говорили Эллиоту. Оливер не разбирал слов, но слышал, как директор отвечает им таким же тихим тоном. — Олли, я не могу тебя забрать. — наконец сказал Эллиот. — Это необходимо для науки, компании и для… — Для чего?! — мальчик ударил по стенке с такой силой, что коробка завибрировала. — Я не хочу быть для науки! Я хочу быть твоим ребенком! Я же твой сын, папа! Твой! Помнишь? Долгая тишина. А потом Эллиот сказал то, что Оливер запомнил на всю свою новую жизнь: — Я поговорю с тобой позже. Мне нужно идти. Шаги начали удаляться. — Нет! — закричал Олли, колотя в крышку. — Нет, папа, не уходи! Не оставляй меня! Пожалуйста! Папа! Папочка! Папа! Крышка не открывалась. Свет не зажигался. Только шаги становились все тише, все дальше, и голоса ученых, обсуждающих что-то, пока его отец уходил по коридору, оставляя его в темноте. Оливер кричал, пока не сорвал голос. Потом плакал, пока не кончились слезы. Потом просто сидел и смотрел в темноту, из которой никто не приходил. Он плакал даже тогда, когда крышка открылась и ученые попросили его вылезти. Он вылез и стоял под ярким светом, пока его лицо блестело от слез, которые катились по застывшей улыбке и капали на пол. — Утрись. — сказал один из молодых ученых. — Перестань. Ты же не ребенок. — Я ребенок. — прошептал Оливер. — Мне десять лет. И я хочу к папе. Ему не ответили. После того дня Олли перестал звать Эллиота. Он больше не просил позвать отца, не требовал, чтобы его забрали, не кричал в темноту, надеясь, что кто-то услышит. Он просто замолчал. Ученые поначалу радовались — «Тысяча шестой стал более послушным», «Тысяча шестой больше не проявляет деструктивного поведения», «Тысяча шестой адаптируется». Они не знали — или не хотели знать, — что внутри этого игрушечного тела все сгорело. Оливер больше не ждал. Он слушал. Он всегда слушал, потому что в темноте больше нечем было заниматься. Он слушал шаги, голоса, обрывки разговоров. И постепенно, по кусочкам, по маленьким, болезненным кусочкам, он начал понимать. Однажды — он уже не помнил, какой это был день, какой месяц, какой год его новой жизни — Олли услышал разговор. Командир разговаривал с кем-то по телефону. Говорил тихо, но мальчику все равно было слышно все: — … Да, я понимаю. Но эксперимент дает результаты, которых мы не ожидали. Нейронная активность сохраняется на высоком уровне. Его сознание… Да, полностью. Он помнит. Он помнит, кто он, помнит лицо, помнит… Пауза. — Нет, мистер Людвиг считает, что это не проблема. Наоборот, это дает нам базу. Если мы смогли восстановить сознание в… В этом, — командир постучал по чему-то металлическому. — То для Поппи… Олли замер. Поппи. Поппи Людвиг. Первый ребенок Эллиота. Та самая девочка, о которой отец говорил с такой болью после того несчастного случая. Та, которая умерла. Та, которую директор оплакивал, сидя в своем кабинете, и не замечал, что его приемный сын стоит в дверях и смотрит. — … Для Поппи это будет проще. Ее тело в более лучшем состоянии, и если мы сможем применить те же принципы… Конечно. Тысяча шестой всего лишь тестовый образец. Мы тестируем на нем все технологии, прежде чем… Тестовый образец. Вот, значит, как. Он не был нужен папе. Папа не пришел его спасать. Папа не забрал его домой. Папа усыновил и использовал его, как подопытного кролика, чтобы потом, когда все будет готово, вернуть к жизни того, кого любил по-настоящему. Своего первого ребенка. Оливер сидел в темноте. Слез больше не было. Внутри была только ярость. — … Молчит уже который день. — сказал кто-то из молодых ученых, не подозревая, что его слышат. — Это нормально? — Адаптируется. — ответил командир. — Или смирился. В любом случае, результат нас устраивает. Олли сжал свои игрушечные кулаки в перчатках. Они думают, что он смирился? Думают, что он адаптировался? Думают, что он просто сидит в своей коробке и ждет, пока они закончат с ним играть, а затем просто выбросят на помойку? Он слышал. Он все слышал. Олли больше не позовет отца. Никогда.

***

Прошло еще время. Оливер больше не спрашивал, сколько. Он перестал задавать вопросы, перестал просить, перестал надеяться. Он просто существовал в своей коробке в новом теле, которое становилось все более привычным и все более ненавистным с каждым днем. Ученые приходили и уходили. Они просили его вылезать — он вылезал. Просили прыгать — он прыгал. Просили сидеть неподвижно — он сидел. Эксперимент 1006 стал идеальным подопытным. Кому бы не понравился такой послушный и безотказный объект? Они думали, что он смирился, но на самом деле это было не так. Он просто ждал. Когда однажды вечером — или утром, или ночью, Оливер уже не различал — крышка открылась не по расписанию, он не удивился. Мальчик привык к тому, что его дергают в любое время. Но вместо обычного приказа он услышал шаги. Другие шаги. Знакомые. Такие медленные… Олли замер. Внутри невольно загорелась маленькая частичка надежды, которую он поклялся себе убить раз и навсегда. — Останьтесь снаружи. — голос директора прозвучал тихо, но Оливер услышал его отчетливо. — Я хочу поговорить с ним наедине. Шаги ученых удалились. Дверь закрылась. В лаборатории остались только двое — отец и приемный сын. Оливер слышал, как отец подошел к стеклу. Замер. Помолчал. — Ты что-то сказал? — ласково спросил Эллиот. — Оливер? Если хочешь поговорить, я здесь. Я не претендую на то, чтобы знать, что ты чувствуешь, но… Он замолчал, давая сыну время ответить. Олли сидел в коробке. Крышка была открыта. Мальчик видел белый потолок лаборатории с мерцающими лампами. Он мог вылезти. Мог посмотреть на отца. Но он не хотел. Не хотел видеть это лицо. Не хотел слышать этот голос. Не хотел чувствовать ту боль, которая разрывала его изнутри, заставляя тело дрожать мелкой, едва заметной дрожью. — Оливер? — снова позвал Эллиот. — Ты меня слышишь? Ребенок сглотнул. Фарфоровое горло не умело глотать, но привычка осталась. — Слышу. — негромко отозвался он. — Я всегда тебя слышу. Людвиг облегченно выдохнул. Оливер услышал этот выдох через динамики. — Я рад. Я хотел поговорить с тобой о том, что… О том, что происходит. О Поппи. Оливер почувствовал, как внутри что-то вспыхнуло. — Это всегда было про нее. — сказал он. Эллиот замолчал. — …Что ты имеешь в виду? — с плохо скрытым беспокойством спросил директор. — Нет, нет, Олли… — Дело было не во мне. — мальчик сжал кулаки в перчатках так сильно, что швы затрещали. — Не в том, чтобы мне стало лучше. Дело было в ней. Ты только о ней и говоришь! Голос сорвался на злой крик. — О, мой мальчик… — голос Эллиота стал тише и мягче, но Оливер не хотел этой мягкости. Не заслужил. — Не надо. — ненавистно выплюнул он. — Ты не имеешь права так меня называть. Он вылез из коробки. Пружины выбросили его вверх, и он оказался под ярким светом, лицом к лицу со стеклом, за которым стоял его отец. Эллиот выглядел старше — глубже морщины, больше седины. Он смотрел на эксперимент с сожалением. Но Оливеру не нужно было его сожаление. — Олли больше нет. — негромко продолжи он. — А я… Я… Я всего лишь пробный вариант. Прототип. Мальчик ненадолго замолчал. Следующие слова он выкрикнул с такой ненавистью, на какую, казалось, десятилетний ребенок просто не способен: — Когда ты вернешь ее, то возьмешься за молоток, как он! Как все они! Он снова плакал. Плакал так, как не плакал с того дня, когда папа ушел и не вернулся. Плакал от злости, от обиды, от боли, от отчаяния, которое некуда было деть. Его тело тряслось, пружины жалобно скрипели, игрушечные кулаки сжимались и разжимались, а слезы все текли и текли, не кончаясь. — Олли… — голос Эллиота был совсем тихим. — Не называй меня так! — закричал Оливер сквозь плач, ударив кулаком по стеклу. Удар получился слабым. Игрушечная рука не могла причинить вреда, но звук получился громким. — Я не твой Олли! Ты просто использовал меня, чтобы подготовить все для нее! Эллиот стоял за стеклом с бледным лицом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Оливер не дал ему. — Ты не приходил! — голос его срывался, превращаясь в крик, в плач, во что-то нечеловеческое. — Ты оставил меня здесь! В этой коробке! Ты даже не посмотрел на меня, когда я звал тебя! А теперь… Теперь ты приходишь говорить о ней?! Он замолчал, потому что больше не мог говорить. Слезы душили его. Он стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и плакал. — Уже ничего нельзя вернуть назад. — тихо сказал Эллиот. — Но мы могли бы стать семьей, если ты хочешь. И, как бы то ни было, я думаю, вы с ней отлично поладите… Оливер поднял голову с залитым слезами лицом. — А что касается твоего имени, то ты можешь выбрать его сам. — закончил директор. Оливер смотрел на него долго, сквозь слезы, боль и ярость, которая медленно уступала место усталости, пустоте и ледяному спокойствию, которое он так старательно в себе воспитывал. — Когда я смогу с ней встретиться? — спокойно спросил он. Только слезы продолжали течь, выдавая то, что он так отчаянно пытался скрыть. Эллиот с облегчением выдохнул. — Надеюсь, скоро. — ответил он. — Очень скоро. Оливер один раз кивнул. — Хорошо. Я буду ждать. Людвиг улыбнулся той самой улыбкой, которую Оливер помнил с детства, и вышел из лаборатории. Шаги удалялись, становясь все тише, и вот уже хлопнула дверь. Вошли ученые, крышка снова закрылась, свет погас, и Олли остался один в темноте. Он сидел в своей коробке, прижавшись спиной к стенке. Слезы все текли и текли, хотя он уже не плакал. Он будет ждать, когда Эллиот вернет свою настоящую дочь, а потом… Потом посмотрим, кто из них возьмется за молоток на этот раз.

***

Они привели ее на тридцать пятый день после того разговора. Оливер слышал, как открылась дверь лаборатории, как вошли несколько пар ног. Первые — быстрые шаги ученых, вторые — медленные. Эллиот. Но были и третьи шаги — легкие, почти невесомые. — Она здесь. — сказал кто-то из ученых. — Эксперимент 1007 — Поппи. Оливер сжался. Пружины под ним жалобно скрипнули. Его коробка стояла в углу лаборатории. Туда ее передвинули несколько недель назад, чтобы освободить место для нового оборудования. Олли не видел, что происходит в центре комнаты, но слышал все. Сквозь щели в крышке до него доносились голоса, шорохи, приглушенные команды. — Поставьте ее сюда. — раздался голос директора. — Осторожнее. Она еще не привыкла к новому телу. — Она адаптируется быстрее, чем 1006. — заметил командир. — Мы предполагаем, что это связано с… — Не важно. — перебил Эллиот. — Оставьте нас. Я хочу, чтобы они познакомились. Шаги ученых удалились. Дверь закрылась. В лаборатории стало тихо, если не считать чужого тихого дыхания. — Поппи. — голос Эллиота звучал так нежно, что у Оливера внутри все перевернулось. — Я хочу познакомить тебя кое с кем. Он здесь… Он живет здесь, как и ты. Его зовут… Людвиг замолчал. Оливер знал причину. Отец просто не знал, как назвать то, во что превратился его приемный сын. Олли? Тысяча шестой? Прототип? — Его зовут 1006. — наконец сказал Эллиот. Мальчик услышал, как дрогнул голос директора. — Он был создан раньше тебя и помог нам понять, как сделать так, чтобы ты… Чтобы ты вернулась. Оливер сжал кулаки. — Можно мне посмотреть на него? — спросила кукла приятным голосом. Оливер никогда раньше не слышал ее голоса. Только видел на фотографиях, которые стояли в кабинете отца и слышал, как папа шепчет ее имя по ночам, когда думал, что никто не слышит. — Конечно. Он вон там, в углу. В коробке. Две пары шагов приближались. Крышка дрогнула, когда кто-то постучал по ней. — Можно открыть? — спросила Поппи. — Открой. — разрешил отец. Маленькие, аккуратные кукольные пальцы подцепили край крышки. Оливер почувствовал, как ослабевает пружина. Кто-то открывал его. Крышка поднялась. Яркий свет ударил в глаза. Олли зажмурился, а когда открыл глаза, увидел ее. Поппи стояла перед ним. Она оказалась даже меньше, чем он ожидал. Вьющиеся рыжие волосы были заплетены в две аккуратные косички, перевязанные синими бантиками. Челка падала на лоб, почти скрывая тонкие черные брови. Большие голубые глаза с длинными черными ресницами смотрели на него с любопытством. Она была прекрасна. Она была идеальна. Она была тем, ради чего его лишили всего. — Привет. — сказала кукла. — Я Поппи. А ты кто? Оливер смотрел на нее и молчал. — Он не говорит. — спокойно ответил Эллиот. — Но он тебя слышит. Он хороший, просто ему нужно время. Людвиг искренне верил в то, что говорил. Олли видел это по его растерянным, виноватым глазам. Отец хотел, чтобы они поладили и в конце концов стали семьей. Чтобы Оливер простил и принял. — Ты можешь вылезти? — спросила Поппи, наклонив голову набок. Челка упала еще ниже, почти закрывая глаза. — Или ты там сидишь? Мальчик продолжал молчать. Он не знал, что сказать. Не знал, как смотреть на эту совершенную куклу, которую папа создал из любви. Не знал, как не ненавидеть ее за то, что она была жива — или почти жива — а он был просто пробной версией. — Олли. — тихо позвал Эллиот. — Пожалуйста. Вылезай. Он вылез. Пружины выбросили его вверх, и он оказался лицом к лицу с Поппи. Она была ниже него. Он возвышался над ней на голову, его узкое и длинное тело смотрелось неуклюже рядом с ее аккуратной, изящной фигуркой. Красный бант на его груди казался грубым по сравнению с ее нежными синими лентами, а застывшая улыбка была дурацкой и пугающей вместо ее легкой, естественной. — У тебя сломана рука? — спросила Поппи, глядя на его перчатки. — Или это так и должно быть? Оливер посмотрел на свои руки в белых перчатках. Они не были сломаны. Они были просто… Просто тем, что у него было. — Так и должно быть. — наконец хрипло ответил он. Олли не разговаривал с того дня, когда директор обещал ему скорую встречу. — А почему ты сидишь в коробке? — спросила Поппи. — Тебе там нравится? — Нет. — ответил мальчик. — Меня туда посадили. — Почему? 1006 замолчал. Он посмотрел на бледного и напряженного отца, который стоял за спиной Поппи, и чей взгляд так и говорил: «Не говори ей. Пожалуйста. Не сейчас». — Потому что я… — Оливер запнулся, подбирая слова, которые отец хотел бы услышать. — Я сломался. И меня чинили. Поппи кивнула, принимая объяснение. — Меня тоже чинили. — сказала она. — Я помню. Было больно, а потом перестало. Кстати, папа сказал, что здесь много игрушек. Хочешь поиграть? Мы можем найти что-нибудь и… — Нет. — оборвал ее Оливер. Слово вырвалось резче, чем он хотел. Он увидел, как лицо Поппи вытянулось и голубые глаза наполнились обидой. — Я не играю. Я… Я слишком старый для игр. Он не знал, сколько ему теперь лет. Десять? Одиннадцать? Двенадцать? Час назад он чувствовал себя стариком. — Олли. — снова вмешался Эллиот с нескрываемым предупреждением. — Не называй меня так. — отрезал мальчик. — Ты сказал, что будешь называть меня так, как захочу я. А я не хочу, чтобы меня так называли. Повисла неловкая тишина. Поппи переводила взгляд с Оливера на Эллиота и обратно. Она явно была в недоумении и не понимала, что происходит. — Тогда как тебя называть? — спросила она тихо. Олли посмотрел на нее и сказал то, что прошептал в темноте много дней назад: — Прототип. Эллиот вздрогнул, Поппи нахмурилась. Ей явно не понравилось это слово. — Это не имя. — сказала она. — Это… Это как «эксперимент». Так называют вещи. — Я и есть вещь. — ответил Оливер. — Прототип. Эксперимент 1006. Пробный образец. Черновик. Называй как хочешь. — Олли, прекрати. — голос Эллиота стал жестче. — Ты не… — А кто же? — мальчик повернулся к нему. — Кто я, папа? Скажи ей. Скажи, кто я. Эллиот молчал, сжав губы в тонкую линию. — Я твой сын? — спросил Олли. — Я был им когда-то. А теперь? — Ты… — Эллиот запнулся, сглотнул. — Ты — эксперимент 1006. Поппи смотрела на Оливера широко раскрытыми глазами. Она не понимала всего, но чувствовала, что что-то здесь было неправильно. — Мне… Мне пора. — тихо сказала Поппи, отступая на шаг. — Спасибо, что… Что познакомил меня с ним, папа. Та ее первая встреча с Прототипом была короткой. Эллиот постоял еще немного, глядя на сына, а потом увел Поппи. Оливер смотрел, как они уходят и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он залез обратно в коробку. Крышка закрылась. Свет погас. В темноте было привычно, безопасно и, самое главное, никто не видел, что он плачет. А он плакал. Долго, тихо, беззвучно. Плакал о том, что папа не назвал его сыном. Плакал о том, что Поппи была такой красивой и живой, каким ему никогда не стать. Плакал о том, что даже в этой новой жизни он все равно оставался никому ненужным. Он плакал, пока не уснул. Или не отключился, ученые до сих пор не решили, можно ли называть это сном. А на следующий день все пошло прахом. Инцидент случился через неделю после знакомства. Оливер не помнил, что именно его спровоцировало. Может быть, очередной разговор ученых, обсуждавших прогресс Поппи и ее удивительную адаптацию: «Она схватывает все на лету, не то что 1006». Может быть, случайно увиденный в щелку момент, когда Эллиот гладил Поппи по голове и что-то тихо говорил ей так нежно и ласково, как когда-то говорил с ним. Может быть, просто накопилось слишком много. В тот день ученые проводили очередной тест. Оливер стоял в центре лаборатории, под яркими лампами, а они что-то записывали в блокноты, переговаривались, щелкали приборами. Поппи сидела на столе в углу. Ее не трогали, она просто с любопытством наблюдала за происходящим, и иногда задавала вопросы, на которые никто не отвечал. — 1006. — сказал командир, глядя на него поверх очков. — Покажи реакцию на внешний раздражитель. Прыгни. Оливер прыгнул. Пружины выбросили его вверх, он взлетел, крутанулся в воздухе и приземлился обратно в коробку. — Хорошо. А теперь вылезь и постой неподвижно. Олли вылез. Замер. Смотрел прямо перед собой, на белую стену, на которой висели какие-то схемы, цифры и графики. — Теперь улыбнись. Он всегда улыбался. Это было его лицо — застывшая, широкая, дурацкая улыбка. Он не мог ее изменить, даже если бы захотел. — 1006, можешь ли ты… — Хватит. — неожиданно громко сказал Оливер. Ученые замерли. — Что? — переспросил командир, поднимая бровь. — Я сказал, хватит. — повторил Олли. — Я устал. Я не хочу больше прыгать и улыбаться. Я не игрушка. — Ты эксперимент. — напомнил командир. — И ты будешь делать то, что мы скажем. — Нет, не буду. В лаборатории повисла тишина. Ученые переглянулись, кто-то потянулся к тревожной кнопке. — 1006, немедленно вернись в коробку. — сказал командир. — Это приказ. — А мне плевать на твои приказы! — закричал Оливер. — Ты не мой отец! Никто из вас не мой отец! Папа… Папа бросил меня! Он бросил меня здесь, с вами, чтобы вы делали со мной что хотите! Он размахнулся и ударил кулаком по стеклу. Звук получился громким, но стекло не треснуло. А вот рука да. Олли почувствовал, как по запястью побежала тонкая, острая боль. Он посмотрел вниз. Фарфор на левой руке покрылся сетью трещин, из которых сочилась какая-то темная, маслянистая жидкость. — Остановите его! — крикнул кто-то из ученых. В лабораторию вбежали охранники. Оливер увидел их слишком поздно. Они уже были рядом, хватали его за плечи, за руки, пытались скрутить, затолкать обратно в коробку. — Не трогайте меня! — закричал он, вырываясь. Пружины под ним взвились, выбрасывая его вверх, он крутанулся, пытаясь сбросить с себя чужие руки. — Пустите! Я не хочу в коробку! Я не хочу быть игрушкой! Он ударил локтем одного охранника, оттолкнул второго. — Держите его! Кто-то схватил его за правую руку, кто-то за левую. Оливер дернулся, пытаясь вырваться, и в этот момент услышал треск там, где его игрушечное тело крепилось к чему-то, чего он не видел. А потом боль. Острая, всепоглощающая, нечеловеческая боль, которая разорвала его на части и заставила закричать так, как он не кричал даже в тот первый день, когда проснулся в коробке. Он не видел, что произошло. Он только чувствовал, как что-то отрывается — сначала слева, потом справа, — как тело теряет равновесие, как он падает на пол, ударяется щекой о холодный кафель. — Отпустили! Отпустили его, черт возьми! — крикнул командир. Олли лежал на полу и смотрел на свои руки. Они были недалеко. Левая в луже маслянистой жидкости, пальцы все еще сжимались в кулак. Правая упала под стол, где сидела Поппи, и застыла в неестественной позе, перчатка была порвана, из-под нее виднелись осколки фарфора и какие-то провода. Он перевел взгляд на свои плечи. Рук не было. Только торчащие обрывки проводов, сломанные крепления, металлические стержни, которые должны были держать конечности, и маслянистая жидкость. Она текла отовсюду, заливая пол и пачкая его самого. — Ой… — тихо сказал кто-то. Поппи. Олли повернул голову. Движение далось с трудом, тело кренилось, теряло равновесие без рук. Кукла сидела на столе, поджав ноги, и смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами. На ее лице было только недоумение вместо страха или жалости. — У тебя руки отвалились. — сказала она. Оливер хотел ответить ей что-нибудь резкое, но не смог. Потому что в этот момент один из охранников сделал неловкое движение и задел его лицо. Треснуло что-то еще. 1006 зажмурился и почувствовал, как левая сторона лица погружается во тьму. Он открыл глаза и понял, что видит только правым. Олли не мог поднять руку, чтобы потрогать лицо. Рук не было. Он не мог и встать. Без рук его тело кренилось вперед, пружина, на которой он держался, согнулась, потеряла упругость. Он только лежал на холодном полу и смотрел на мир одним глазом. Левый разбился вдребезги, осколки разлетелись по полу, и темная жидкость потекла по щеке. — У него глаз разбился. — сказала Поппи и заплакала. Не по нему. Он знал. Она плакала от страха и непонимания того, что мир, который она только начала узнавать, оказался таким жестоким. Но она плакала не по нему. Оливер лежал на полу, смотрел на нее одним глазом и чувствовал, как внутри что-то умирает окончательно. — Уберите ее. — приказал командир. — Уберите ребенка! Кто-то подхватил плачущую Поппи на руки и унес из лаборатории. Олли остался один. Он лежал на холодном кафеле, без рук, без глаза и без коробки. Пружина оторвалась от основания, когда его выдирали из нее, и теперь он был просто беспомощным куском фарфора, металла и проводов. Ученые столпились вокруг, что-то тихо обсуждая. Командир о чем-то говорил по телефону. Наверное, с Эллиотом. Оливер не слушал. Он смотрел в потолок одним желтым глазом и думал о том, что сейчас его, наверное, выбросят. Но его не выбросили. Его кое-как собрали на скорую руку. Руки не пришили, поскольку было нечем, да и некому. Глаз не заменили, сказали, что это слишком сложно, что нужно время и что подходящих материалов нет. Оливер остался безруким, одноглазым, без коробки. Его посадили прямо на пол в углу лаборатории. Пружина, которая раньше была его ногами, теперь просто волочилась по полу, цепляясь за кафель. — Будешь сидеть здесь, — сказал командир, глядя на него сверху вниз. — И не рыпаться. Понял? Оливер молчал. Он сидел в углу, привалившись спиной к стене, и смотрел на мир одним желтым глазом. Он даже не мог повернуть голову, чтобы увидеть левую сторону. Без рук любое движение давалось с трудом, тело кренилось и заваливалось. Поппи больше не приводили. Эллиот с тех пор не приходил. Ученые говорили о нем в прошедшем времени: «Эксперимент 1006 был многообещающим», «1006 показал хорошие результаты», «Жаль, что он сломался». Олли сидел в углу, слушал их, смотрел одним глазом и ждал. Он не знал, чего именно. Может быть, смерти, которой не могло быть, потому что он уже умер однажды. Может быть, чуда, в которое не верил. Может быть, просто того момента, когда кто-нибудь увидит в нем не эксперимент, а просто мальчика, который очень устал, хочет домой и которого забыли. Он сидел в углу и ждал. Дни шли. Недели. Может быть, месяцы. Он не знал. И уже не хотел ничего знать.

***

Оливер окончательно умер в тот день, когда его руки оторвали по плечи. Он умирал долго — дни, недели, месяцы. Умирал каждый раз, когда ученые проходили мимо, не глядя в его сторону. Каждый раз, когда Эллиот не приходил. Каждый раз, когда Поппи, которую он изредка видел в коридоре, отводила взгляд и ускоряла шаг. Он умирал, сидя в углу лаборатории. Пружина волочилась по полу, издавая жалобный скрип. Говорить мальчик перестал. Зачем? Его все равно никто не слушал. А потом пришел день, когда его нашли. Это был кто-то, кого Олли никогда раньше не видел. — Это он? — спросил незнакомый голос. — Да. — ответил командир. — Эксперимент 1006. Мы его немного сломали. — Немного. — усмехнулся незнакомец. — Он похож на мусор. Вы разве не собираетесь его… Ну, утилизировать? — Мистер Людвиг запретил. Говорит, что он еще может пригодиться. — Интересно, для чего. — незнакомец подошел ближе, наклонился, и Оливер увидел его лицо. Мужчина лет тридцати примерно, с острыми чертами лица, в дорогом костюме. Лэйт Пьер. Тогда Оливер еще не знал его имени. — Ты меня слышишь, игрушка? Олли молчал. Он смотрел на Пьера одним желтым глазом и молчал. — Немой? — Лэйт повернулся к командиру. — В отчетах сказано, что он говорил. — Да, говорил, но перестал. Мы думаем, это из-за травмы… — Думаете. — Пьер усмехнулся. — Ладно. Мне плевать. Я здесь по другому делу. Эллиот хочет, чтобы вы перенесли его в новую камеру. Говорят, он собирается его доработать. Олли тогда не знал, что значит «доработать». Он узнал позже. И пожалел, что не умер раньше. Доработка длилась месяцы. Оливер не помнил большинства из них. Только вспышки боли, когда к его обрубкам прикрепляли что-то новое, темноту, когда выключали свет и оставляли одного на столе в операционной и голоса ученых, которые обсуждали его. — Металлические конечности должны быть прочнее фарфоровых. Эти оторвать будет сложнее. — Паукообразное тело? Серьезно? Зачем ему шесть ног? — Для устойчивости и эстетики. Мистер Людвиг хочет, чтобы он выглядел внушительно. — Жутковато, но кто мы такие, чтобы спорить? Оливер не знал, зачем Эллиоту понадобилась такая внушительная игрушка. Может быть, чтобы охранять Поппи? Возможно, чтобы выполнять какую-то работу на фабрике? Или просто потому, что выбросить было жалко, а оставить как есть стыдно? Он не спрашивал. Он давно перестал задавать вопросы. Когда его впервые поставили на шесть металлических ног, Олли упал. Сделал он это вовсе не потому, что не умел и было непривычно. Он просто не желал пользоваться этим металлическим уродством, называемом ногами. — Вставай. — сказал командир. — Или мы тебя поднимем. Оливер встал. Мальчик знал, что сопротивляться в любом случае бесполезно. Они все равно сделают по-своему, как делали это всегда. Новые длинные руки с острыми когтями были чужими. Он не чувствовал их так, как чувствовал свои старые, игрушечные. Эти были тяжелыми, неудобными и вообще висели вдоль туловища, мешая двигаться, цепляясь за стены, за пол, за все, что попадалось на пути. — Привыкнешь. — сказал один из ученых, когда Оливер в очередной раз поцарапал когтями стену. — Со временем. Но мальчик не привык. Он просто научился терпеть. А потом директор пришел посмотреть на результат. Эллиот Людвиг стоял по ту сторону стекла и смотрел на то, во что превратился его приемный сын — на паукообразное тело с шестью металлическими ногами, на длинные костлявые руки, на фарфоровое лицо с одним желтым глазом, светящемся в полумраке камеры. — Олли... — тихо сказал он. — Ты… Ты выглядишь… — Чудовищно. — закончил за него ребенок. — Я знаю. — Я не это хотел сказать. — Эллиот провел рукой по стеклу. — Знаешь, ты можешь помогать нам на фабрике. Присматривать за другими экспериментами. Защищать Поппи, если понадобится. — Защищать Поппи… — повторил 1006. — Хорошо. Я буду защищать Поппи. Он солгал и прекрасно об этом знал. И отец, кажется, тоже знал, потому что отступил на шаг, отвернулся и быстро вышел из лаборатории, не сказав больше ни слова. Оливер снова остался один и ждал. Ждал, когда сможет перестать ждать. Это случилось в Playcare. Олли прекрасно был осведомлен о том, что Эллиот часто приходит туда. Playcare был его гордостью — приют при фабрике, место, где жили дети, которых компания забирала. Или спасала. Мальчик никогда не понимал разницы. В тот день он следовал за отцом, прячась в тенях. Оливер видел, как Эллиот разговаривает с воспитателями, улыбается детям, гладит по голове маленького мальчика. Он смеялся, когда директор щекотал его, а 1006 не мог смотреть на это без ужасной ревности. Он не планировал это делать, правда. Олли просто подошел слишком близко. Или Эллиот повернулся не в ту сторону. Или кто-то из детей закричал, увидев чудовище, выползающее из тени. — Олли? — Эллиот обернулся. — Олли, что ты здесь делаешь? Ты не должен… — Почему ты не приходишь? — спокойно спросил он. — Почему ты не приходишь ко мне? — Я… У меня много работы, — Людвиг сделал шаг назад. — Ты же понимаешь… — Понимаю. — Оливер сделал шаг вперед. — Я все понимаю, папа. Я понимаю, что нужен был только для того, чтобы ты мог вернуть ее. — Олли, это не так… — А как? Как, папа? Скажи мне. Я внимательно слушаю. Но, как и ожидалось, Эллиот молчал. — Ты боишься меня. — удивленно сказал Олли, как только заметил, что лицо отца стало бледным, а глаза судорожно забегали по сторонам, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. — Я не… — Боишься. — повторил мальчик. — И правильно делаешь. Он не помнил, как поднял руку. Не помнил, как когти вошли в живот отца. Не помнил, как Эллиот отрывисто закричал и этот крик сразу же оборвался, когда острая боль разрезала его тело. Олли помнил только печальные глаза директора, когда тот понял, что умирает, и последние слова: — Прости меня, сынок… А потом тишина. Оливер стоял над телом и смотрел, как кровь растекается по полу, смешиваясь с пылью, и не чувствовал ничего. — Папа? — вдруг раздался испуганный детский голос. Олли поднял голову и увидел Поппи, которая стояла в дверях, смотря на него и мертвого отца широко раскрытыми глазами. — Папа… — прошептала она снова. И заплакала. Оливер же не сказал ничего. Он молча развернулся и ушел, оставив Поппи плакать над телом отца. — Папа… Папа, не уходи… Не оставляй меня одну… Эллиот больше не мог ей ответить. Он уже был в другом мире. Лэйт Пьер нашел их троих. Он прибежал на шум. Кто-то из охранников вызвал его по рации, сказал, что в Playcare что-то происходит, что эксперимент 1006 на свободе, что Эллиот пошел туда один, что… Пьер не дослушал. Он мчался по коридорам, сломя голову. И когда прибежал на место, то замер. Эллиот Людвиг лежал на полу в луже крови, а рядом с ним, скорчившись на коленях, сидела Поппи. Она гладила его мертвую руку и тихо, едва слышно, напевала что-то. А над Лэйтом, тем временем, возвышалось паукообразное существо и смотрело на него сверху вниз. Пьер, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, поднял голову и встретился глазами с Прототипом. — Ну здравствуй, Пьер. — сказал 1006. Лэйт сглотнул. Его рука потянулась к рации, но он остановил себя. Бежать было поздно, кричать бесполезно. — Эллиот… — начал он, но голос предательски дрогнул. — Мертв. — закончил за него Прототип. — Как видишь. И ты следующий, если не уберешься с моего пути. Лэйт сделал шаг назад, потом другой. Прототип не двинулся с места. Он продолжал оставаться на месте, глядя на человека, и ждал. Пьер понял, что ему дают уйти. Он не интересует Прототипа и не нужен эксперименту. Ему крупно повезло. Пьер развернулся и побежал, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бежал, пока не оказался в своем кабинете, где рухнул в кресло и закрыл лицо руками. В ту ночь он не спал. А наутро отдал приказ: поймать Прототипа любой ценой, запереть в самой надежной камере, какую только можно построить и найти ученого, который сможет с ним работать и будет в состоянии контролировать этот кошмар. Через две недели он нашел такого ученого. Сойер. Доктор Харли Сойер.

***

Первый раз Харли вошел в камеру Прототипа через три дня после того, как подписал контракт с Playtime Co. Он слышал об этом существе достаточно. Например, то, что оно убило предыдущего директора, о том, что оно гораздо умнее любых других экспериментов, о том, что его интеллект уникален. Но никто не сказал ему главного. Никто не сказал, кем был Прототип до того, как стал монстром. Когда Харли увидел его, то искренне заинтересовался. — Эксперимент 1006. — сказал он, заглядывая в свои записи. — Прототип. Говорят, ты убил Эллиота Людвига. Прототип не ответил. Он сидел в углу камеры, поджав под себя все шесть ног, и спокойно смотрел на Харли. — Молчишь? — доктор усмехнулся, откладывая блокнот. — Что ж, привыкай. Мы будем видеться часто. Он ушел. Пришел на следующий день. Потом через день. Потом через два. Он наблюдал, записывал, анализировал. Прототип молчал, не двигался и уж тем более не думал как-либо реагировать. Все, что он делал — это следил за каждым движением Харли. А потом, через месяц ежедневных визитов, Сойер наконец получил доступ к архивным записям. Он сидел в своем кабинете поздним вечером, перебирая старые отчеты, когда наткнулся на папку, которой, по идее, не должно было существовать.        «Эксперимент 1006 — исходные данные. Личное дело Оливера Людвига». Сердце забилось быстрее. Ученый открыл папку и замер. Фотография. Мальчик лет десяти. Светлые волосы, серьезные глаза, аккуратный костюмчик. Рядом улыбающийся Эллиот Людвиг с рукой на плече приемного сына.              Оливер Людвиг. Это имя было ему очень хорошо знакомо. Даже чересчур. Сойеру рассказывали об этом мальчике — приемный сын, которого Эллиот боготворил, водил по фабрике, показывал игрушки. Тот самый ребенок, который должен был стать наследником и который… Который внезапно исчез. А он, оказывается, все это время был здесь, в монстре, который убил своего приемного отца. Харли откинулся на спинку кресла и расхохотался. Он смеялся так долго, что у него заболели бока, на глаза навернулись слезы, а в горле пересохло. Он смеялся, потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потому что Эллиот, который вышвырнул его из программы «Молодые гении», унизил его, сказал, что он слишком самоуверен и не умеет быть скромным, — этот самый Эллиот воспитал монстра, который его же и убил. — О, Эллиот. — прошептал Харли, вытирая слезы. — Ты даже не представляешь, как я рад. Твой сын… Твой любимый сын… Стал тем, кого ты сам создал. И он убил тебя. Это так поэтично. Он встал, взял папку и направился к выходу. В ту ночь он пришел в камеру Прототипа с фотографией в руке вместо привычного блокнота. Охранник у двери попытался его остановить, сказав, что уже поздно, что Прототип может быть агрессивным, что… — Откройте дверь. — перебил его Харли. — Это приказ. Дверь открылась. Харли подошел к стеклу, за которым в полумраке сидел Прототип. Он поднял фотографию и прижал ее к стеклу. — Узнаешь? — ласково спросил он. — Это ты, не так ли? Маленький Оливер, стоящий рядом с папочкой. Прототип поднял голову. Глаз сфокусировался на фотографии, и Харли увидел, как дернулись механические ноги, а когти заскрежетали по полу. — Что… — Прототип явно был растерян. — Откуда ты… — Откуда у меня это фото? — Харли широко улыбнулся. — У меня есть доступ ко всем архивам компании, в том числе к личным делам сотрудников и членов их семей. Он убрал фотографию, спрятал ее в карман. — Знаешь, Олли, мне рассказали, кем ты был для Эллиота. Его любимый сын, надежда, маленький гений. А знаешь, что я думаю? Прототип молчал, но его ноги слегка подрагивали. — Я думаю, что Эллиот никогда не любил тебя по-настоящему. Ты не был ему нужен. — сказал Харли. — Ты был просто подопытным крысенышем, а потом появился кое-кто получше и про тебя сразу все забыли. — Заткнись. — тихо произнес 1006. — А что, не нравится? — Сойер наклонил голову, разглядывая его через стекло. — Правда глаза колет? — Я сказал, заткнись! — громче повторил Прототип. — Знаешь, я бы на твоем месте злился не на меня. — Харли поднял палец, делая вид, что поправляет очки. — Злись на своего папочку. Это он превратил тебя в чудовище, бросил здесь и предпочел тебе другого ребенка. Прототип поднялся и ударил по стеклу руками так, что оставил на нем глубокие царапины. — Не смей говорить о нем! — А что? — Харли не отступил. Он стоял у стекла, глядя прямо в желтый зрачок, и улыбался. — Ты же сам его убил. Ты проткнул ему живот, Олли. Ты смотрел, как он умирает. И теперь ты хочешь, чтобы я молчал о том, какой он был плохой? — Он не был плохим! — голос Прототипа сорвался на детский. Харли усмехнулся. — О, Олли. Ты все еще любишь его несмотря ни на что, да? Ты по-прежнему тот маленький мальчик, который звал папу в темноте и наивно верил, что он придет. Прототип ударил по стеклу еще раз, потом еще, и еще. Стекло треснуло. Пошла тонкая паутина белых линий. — Угомонись, мальчишка! — закричал Харли, повышая голос, чтобы перекричать шум. — Ты просто ошибка, которую твой отец пытался исправить до самого конца! В камере стало тихо. Прототип замер. Когти все еще были вонжены в стекло, но удары прекратились. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Харли. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем ты приходишь и говоришь мне это? Сойер, прижавшись лбом к стеклу, понизил голос: — Потому что твой отец вышвырнул меня из программы «Молодые гении». Он сказал, что я слишком самоуверен и из-за отсутствия скромности не вписываюсь в команду. Ученый отстранился, поправил очки. — А потом я узнал, что он воспитывает приемного сына, то есть тебя. И я подумал — что ж, у этого мальчика есть все. Любовь. Забота. Будущее. А у меня ничего из этого. Прототип молчал. — Но теперь… — Харли улыбнулся еще шире. — Теперь у меня есть ты. Папаши больше нет, зато есть его сынок. И я могу делать с тобой что хочу. Могу приходить каждый день и напоминать, кем ты был. Могу смотреть, как ты мучаешься, злишься, бьешься в стекло. Могу… — Хватит. — тихо перебил Прототип. — Что, уже хватит? — Сойер поднял бровь. — Какая жалость. А ведь я только начал. Он развернулся и направился к выходу. — Спокойной ночи, Олли. — бросил доктор через плечо. — Завтра я приду снова. Не волнуйся, у нас будет много времени, чтобы узнать друг друга получше. Дверь закрылась. Прототип снова остался один в камере со своей ненавистью. Он ненавидел Эллиота, ненавидел Пьера, ненавидел себя, эту фабрику, ученых, и теперь Харли Сойера. Особенно его, ведь этот паршивец знал, кем был Прототип, и не боялся этого. Он имел отличное представление о том, как сделать больно, и делал это с удовольствием. Харли был жестоким, умным и беспощадным, но вместе с этим он был единственным, кто видел в тысяча шестом эксперименте человека, которого можно мучить. Прототип медленно опустился на пол, вновь поджав под себя ноги. Когти все еще чесались вонзиться во что-нибудь, будь то стекло, стены или он сам. Это не имело никакого значения. Но он сдержался. 1006 замер в темноте, глядя в никуда. Он больше не плакал. Слез не было уже очень давно. Прототип просто сидел в ожидании завтрашнего дня. Харли обещал прийти. И он придет. Они всегда приходили.