Out of Contract

​— Нет, ты прикинь, он реально притащил на зачет укулеле! — Тэхён заливисто рассмеялся, размахивая почти пустым стаканом с кофе. — Препод смотрел на него так, будто у него в руках не инструмент, а дохлая крыса. ​Бомгю искренне усмехнулся, поправляя лямку тяжелого рюкзака. Внутри болталась пара тетрадей и пустой контейнер из-под обеда — не самый вдохновляющий набор для «будущей звезды», но с Тэхёном об этом не хотелось думать. С ним всегда было легко: он забивал эфир байками, и на мгновение Бомгю даже забывал, что в кармане осталось денег ровно на проездной. ​— Ладно, Тэ, мне пора, — Бомгю кивнул в сторону спуска в метро. — Нужно еще до своего поста дойти, пока народ не разошелся. ​— Опять листовки, Гю? На таком ветрище? — Тэхён вздохнул и полез в карман. — Слушай, давай без этого геройства. У меня есть лишние деньги. Пойдем лучше ко мне, закажем пиццу. Отдашь, когда разбогатеешь. ​Бомгю на секунду замер. Предложение пахло теплым тестом и безопасностью, но он только качнул головой. — Тэ, ты лучший. Но я не могу постоянно у тебя пересиживать. Мне осталось всего три смены, и я закрою долг по аренде. Так что не зуди. ​— Ты невыносимый, — Тэхён недовольно поморщился. — Ладно. Напиши, как доберешься. И надень капюшон, отморозишь же всё. ​— Напишу, мамочка Тэ, не ворчи, — Бомгю шутливо салютовал другу и послушно натянул капюшон. — Иди уже, а то твой кофе окончательно превратится в лед. Завтра увидимся! ​Бомгю дождался, пока яркая куртка друга скроется за углом, и только тогда позволил своей улыбке померкнуть. Он глубоко вдохнул колючий воздух и зашагал в сторону подземного перехода. Эти три часа превратились для Бомгю в бесконечную, липкую серую ленту. ​Первый час прошел на остатках энергии. Толпа обтекала его, как холодная река — безликие плечи, шорох курток, стук каблуков по кафелю. Бомгю честно пытался вручать бумажки прохожим, но быстро понял: здесь он невидимка. Его рука с глянцевым прямоугольником была для людей досадным препятствием. Каждый десятый брал листовку, не глядя, и через пять метров Бомгю видел, как его «работа» летит в ближайшую урну. ​На второй час пришел настоящий холод. Сквозняк в переходе работал как вытяжка, высасывая последнее тепло. Пальцы начали неметь. Музыка в наушниках, которая обычно спасала, начала раздражать: каждый трек казался фальшивым на фоне этого лязгающего, равнодушного города. Бомгю просто смотрел на свои ботинки и ждал, когда минутная стрелка сдвинется хоть на деление. ​К третьему часу город начал вымирать. Интервалы между поездами увеличились, и переход накрыла тяжелая тишина. Именно тогда Бомгю и начал отстукивать ломаный ритм по лямке рюкзака — просто чтобы не сойти с ума от монотонности и не дать пальцам окончательно одеревенеть. В голове крутилась только одна мысль: «Еще пять минут, и я уйду». Он чувствовал себя выжатым, когда наконец решил закончить. Бомгю наклонился, подхватил рюкзак и начал запихивать остатки глянцевой бумаги в боковой карман. В тишине перехода звук шуршащей бумаги казался неестественно громким. ​— Дашь одну? — раздался из-за спины низкий, бархатистый голос. ​Бомгю вздрогнул. Обернувшись, он наткнулся на высокую фигуру. Мужчина в длинном темном одеянии стоял почти вплотную, его лицо скрывал глубокий капюшон. Опешив, Бомгю быстро вытащил листок. — Да... конечно. Вот, возьмите. ​Мужчина принял листок длинными тонкими пальцами. — Студент? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Да, — ответил Бомгю тише, чем хотел. — Из музыкального, тут рядом. ​Мужчина наконец поднял взгляд. Из-за тени плотной ткани его лица почти не было видно. Он мельком глянул на листовку и коротко усмехнулся. — «Стань звездой за один день», — прочитал он вслух с нескрываемым пренебрежением. — Судя по тому, что ты раздаешь этот мусор в одиннадцать вечера в пустом переходе, звёздами там и не пахнет. ​Бомгю нахмурился. Усталость натянула нервы. — Послушайте, мне просто нужны деньги. Если вам не нравится студия, просто выбросьте бумажку. ​Он резко застегнул молнию рюкзака, закинул его на плечо и уже собирался решительно пройти мимо, но незнакомец в ту же секунду сделал шаг в сторону, перекрывая дорогу к выходу. Высокая фигура выросла перед ним как стена. ​— Я просто спросил себя, почему парень, который весь вечер отстукивает ритм пальцами по лямке рюкзака, тратит время здесь, а не сидит за инструментом, — спокойно добавил он. ​Бомгю замер. Его сердце пропустило удар. Настораживало то, как долго этот человек за ним наблюдал. — Вы за мной наблюдали? Слушайте, я просто дорабатываю смену. Пропустите меня. ​Он попытался обойти мужчину, но тот снова плавно качнулся, не давая пройти, и вытянул руку, в которой была зажата черная карточка. — По этому адресу находится студия. Если решишь, что тебе есть что записывать, кроме чужой рекламы — загляни. ​— Я никуда не пойду, — отрезал Бомгю. Он всё-таки проскочил мимо, задевая плечом тяжелую полу чужого плаща, и почти сорвался на бег. ​— До завтра, Бомгю. ​Эти слова, произнесенные почти шепотом, ударили в спину. Бомгю затормозил так резко, что подошвы кед скрипнули по бетону. Он медленно обернулся, чувствуя, как по загривку пробежал холодок. ​— Откуда вы... — начал он, но осекся. ​В переходе никого не было. Вообще. Бомгю опустил взгляд на свои дрожащие пальцы и только сейчас заметил, что визитка каким-то образом оказалась у него — видимо, схватил на автомате, когда этот тип преградил ему путь. ​— Псих какой-то, — пробормотал Бомгю под нос. ​Он со злостью сжал ладонь, сминая карточку в кулаке. Скомкал её в бесформенный комок и с силой запихнул в глубокий карман джинсов, лишь бы не видеть. Он почти бегом бросился вон из перехода, к свету уличных фонарей. Ему просто хотелось, чтобы этот бесконечный день наконец закончился. *** Утро ворвалось в комнату вместе с дребезжащим звуком будильника и серым светом, пробивающимся сквозь тонкую штору. Бомгю с трудом разлепил веки, чувствуя себя так, будто вчера по нему проехался грузовик. Голова была тяжелой, а в горле поселилась сухость — результат трехчасового стояния на сквозняке. ​Он сел на кровати, свесив ноги, и первым делом наткнулся взглядом на джинсы, брошенные вчера на пол. Сил не было даже на то, чтобы дойти до ванной, — он просто скинул одежду и провалился в тяжелый сон. Память услужливо восстановила события: переход, незнакомый мужчина и тихий голос, от которого до сих пор зудело где-то под лопатками. ​Бомгю запустил руку в карман джинсов, нащупал жесткий комок пластика и выудил его наружу. ​— Бред какой-то, — прохрипел он в пустоту комнаты. ​Одним коротким движением он отправил карточку в сторону мусорного ведра. Она со стуком ударилась о край и упала внутрь, скрывшись под пустыми упаковками от лапши. ​Однако день решил, что так легко он не отделается. ​В академии всё шло наперекосяк. На занятии по композиции профессор Пак был в дурном расположении духа. Когда настала очередь Бомгю показывать наброски, старик даже не дослушал до середины. ​— Чхве Бомгю, — профессор снял очки и потер переносицу. — Технически здесь всё чисто. Но где жизнь? Ты пишешь так, будто заполняешь налоговую декларацию. Если к концу недели ты не принесешь что-то настоящее, я не смогу допустить тебя до сессии. ​Бомгю стоял, опустив голову. Он хотел сказать, что его «жизнь» сейчас — это подсчет копеек на автобус, но только молча собрал ноты. ​На выходе из корпуса его перехватил звонок. На экране высветилось «Миссис Ким (аренда)». Бомгю замер, глядя на вибрирующий телефон. Он не ответил — и так знал, что услышит: завтра до шести вечера нужно оплатить комнату, иначе замок будет сменен. ​Вечер застал его в той же позе на кровати — в полной темноте. Он сидел, уставившись в одну точку, и перебирал в уме жалкие остатки вариантов. Тэхён? Стыдно. Еще одна смена с листовками? Платят копейки. ​Взгляд Бомгю невольно соскользнул вниз, к мусорному ведру. В голове, как назло, всплыла та самая фраза: «Если решишь, что тебе есть что записывать...» ​Он долго сидел неподвижно, сопротивляясь самому себе. Но холод в комнате и тишина, давящая на уши, в конце концов заставили его сдаться. Бомгю медленно сполз с кровати на пол и запустил руку в мусор. ​Через секунду он уже держал в пальцах ту самую черную карточку. Он начал медленно, почти механически разглаживать её края об колено, выравнивая заломы на имени. Он не верил этому человеку и уж точно не собирался бежать к нему с распростертыми объятиями. Он просто смотрел на адрес, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого раздражения. ​— Чхве Ёнджун... — прочитал он шепотом, пробуя имя на вкус. ​Бомгю достал телефон, открыл карты и вбил адрес. Далеко. Почти на окраине. Он откинул голову на стену и закрыл глаза, продолжая сжимать в пальцах холодный пластик. Экран телефона погас, оставив комнату в еще более густой, давящей темноте. Бомгю продолжал сидеть на полу, привалившись спиной к жесткому каркасу кровати. Разглаженная визитка лежала на его колене — в полумраке она казалась просто темным пятном, но он чувствовал её острые углы даже через ткань домашних штанов. ​Тишина в комнате стала такой плотной, что в ушах начал нарастать тонкий, противный звон. Бомгю ненавидел это состояние — когда мысли по кругу возвращаются к одному и тому же: к завтрашнему вечеру, к пустым карманам и к осознанию того, что он зашел в тупик. Все его попытки доказать родителям и самому себе, что он чего-то стоит в этом городе, сейчас выглядели жалко. ​«До завтра, Бомгю». ​Эта фраза просто застряла в голове, как зацикленный фрагмент испорченной записи. Бомгю не хотелось разбираться, откуда незнакомец узнал его имя. Это было уже не важно. Важно было только то, что у того человека было место, куда Бомгю мог прийти, а у Бомгю скоро не останется даже этого холодного пола. ​Рука, державшая телефон, вдруг стала неестественно тяжелой. Он просто разжал пальцы, и гаджет с глухим стуком упал на дерево, оставшись лежать в пыли где-то у его ног. Телефон коротко вибрировал — пришло какое-то уведомление. Резкий свет на мгновение выхватил из темноты его собственные ладони, лежащие на бедрах, и белизну визитки, прежде чем снова погаснуть. Бомгю даже не шевельнулся. Этот свет казался ему сейчас слишком агрессивным, слишком «живым» для этой комнаты. ​Бомгю с силой откинул голову назад, ударившись затылком о стену. Зажмурившись до цветных пятен перед глазами, он замер в этой неудобной, изломанной позе. Боль в затылке была единственным осязаемым ощущением, помогавшим не провалиться в окончательную пустоту. ​Он просидел так долго, пока ноги не начали неметь от идущего по полу холода. ​— Завтра, — едва слышно выдохнул он в темноту. *** Проснулся Бомгю оттого, что голова соскользнула с жесткого края кровати. Тело отозвалось резкой болью в шее. Он так и не добрался до подушки — просто отключился сидя, привалившись к стене. ​Серый свет пасмурного утра подчеркивал пыль на подоконнике и гору мусора в углу. Бомгю с трудом разогнул спину, слыша отчетливый хруст в суставах. Телефон, лежавший на полу, показывал начало десятого. Он долго смотрел на темный экран, чувствуя привычную пустоту. Голод и холод стали фоном, который уже не раздражал, а просто был. ​Путь до промышленной зоны прошел в ватном оцепенении. Автобус дребезжал, подпрыгивая на кочках, а за окном нарядные фасады центра сменялись серыми заборами и складами. Город здесь выцветал, превращаясь в нагромождение ржавого железа. ​Он вышел на забытой богом остановке. Пыль медленно оседала на поношенные кеды. Бомгю поправил лямку гитарного чехла — сегодня инструмент казался непосильно тяжелым. ​Сверив адрес на помятой визитке с облупившейся табличкой старой фабрики, Бомгю нахмурился. Грязные окна, массивные ворота и тишина, от которой закладывало уши. ​— Идеальное место, чтобы исчезнуть, — пробормотал он. Он протянул руку, чтобы постучать, но панель мигнула синим, и дверь с тихим шипением отъехала в сторону. ​Изнутри пахнуло прохладой, крепким кофе и едва уловимым, сухим ароматом дорогого табака. Вместо бетонных стен — идеальная звукоизоляция цвета ночного неба, мягкий неоновый свет и ряды оборудования, стоимость которого Бомгю даже побоялся бы представить. ​— Ты опоздал. ​Голос донесся из глубины, сухой и скучающий. Высокое массивное кресло было развернуто к пульту. Бомгю видел только макушку и то, как над панелью управления сосредоточенно двигались чьи-то плечи. Мужчина даже не обернулся, продолжая возиться с настройками, словно приход Бомгю был чем-то неизбежным и рутинным. ​Бомгю остановился в паре метров от него. Гнев, смешанный с ночной усталостью, наконец-то вытеснил ватное оцепенение. — Опоздал? — Бомгю усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли смущения. — Вы не называли времени. Вы дали мне чертову бумажку с адресом на окраине и ждали, что я материализуюсь здесь по первому щелчку пальцев? ​— Музыка не ждет, когда ты соизволишь проснуться, — бросил мужчина, всё так же не оборачиваясь. — Я терпеть не могу тратить ресурсы на тишину. ​Кресло медленно развернулось. На Ёнджуне была простая черная футболка, он выглядел буднично и подчеркнуто отстраненно. Он скользнул по Бомгю холодным взглядом, в котором читалось лишь профессиональное безразличие. ​— Садись, — он кивнул на высокий стул. — Настраивайся. Посмотрим, умеешь ли ты на этом играть или просто таскаешь инструмент для вида. ​Бомгю не шелохнулся. Он чувствовал себя как кусок наждачной бумаги на шелковой простыне. Эта деловая холодность и претензия на пустом месте бесили до зуда в кулаках. ​— Я не понимаю, зачем вам это нужно, — процедил Бомгю. — Вы выцепляете людей в переходе, чтобы потом отчитывать их за опоздание на встречу, которую даже не назначили? Что за дичь? ​Ёнджун наконец поднял на него глаза. В них не было насмешки, скорее холодная оценка, какую дают инструменту перед покупкой. ​— Мне нужен результат, а не оправдания, — Ёнджун откинулся на спинку кресла. — И судя по твоему виду, Бомгю, тебе сейчас не до капризов. Ты выглядишь так, будто ночь провел на бетонном полу, а не в постели. А твоя гитара — единственное, что отделяет тебя от полной пустоты. Я прав? ​Бомгю почувствовал, как внутри всё сжалось. Этот сухой, деловой тон бил точнее любых загадок. Его просто препарировали взглядом, считав усталость и отчаяние как обычные помехи. ​— Вы за мной следили? — Бомгю сделал шаг вперед, опасно сузив глаза. ​— Зачем? Всё и так написано у тебя на лице, — отрезал Ёнджун. — Так что давай без драм. Доставай инструмент. Либо мы работаем сейчас, либо ты выметаешься за дверь. Второго приглашения не будет. ​Бомгю несколько секунд молча смотрел ему в глаза, тяжело дыша. Гнев никуда не делся, но теперь к нему примешалось злое упрямство. Он резко, почти с остервенением, дернул молнию чехла. Звук разлетелся по студии, как треск ломающегося льда. ​— Ладно, — бросил он, доставая гитару. — Слушайте. Только не жалуйтесь потом, что звук слишком грязный для вашей стерильной комнаты. ​Следующий час прошел как в тумане. Ёнджун заставил его прогонять одну и ту же партию десятки раз, требуя то больше надрыва, то почти мертвой тишины. Он был безжалостен: не давал передохнуть и не делал скидок на то, что у Бомгю от усталости плыло перед глазами. Когда, наконец, загорелся белый свет вместо красного, Бомгю чувствовал себя окончательно выпотрошенным. ​Он молча убрал гитару в чехол, стараясь не смотреть в сторону пульта. Напряжение в комнате никуда не исчезло — оно просто застыло в воздухе. Бомгю уже закинул инструмент на плечо и направился к выходу, но у самой двери притормозил. Любопытство и раздражение пересилили усталость. ​— М-м... — он замялся, не оборачиваясь. — А почему вы работаете один? Разве у такого, как вы... ​— Какого? — Ёнджун перебил его мгновенно. Голос звучал ровно, но в нем проскользнула опасная сталь. ​Бомгю поморщился. Его бесила эта манера цепляться к словам, но он заставил себя продолжить: ​— Ну, как вы выразились, успешного человека. Разве у вас не должна быть целая команда? Ассистенты, звукоинженеры... Здесь же аппаратуры на миллионы. ​Ёнджун медленно развернул кресло. Свет от мониторов падал на его лицо, делая его кожу почти фарфоровой. ​— Команда — это лишние свидетели чужих ошибок, Бомгю-я, — он едва заметно улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз. — Мне не нужно, чтобы кто-то путался под ногами, когда я ищу идеальный звук. Особенно если этот звук рождается в такой грязи, как твоя. ​Он кивнул на дверь. ​— На сегодня всё. Я пришлю сообщение, когда ты мне снова понадобишься. Свободен. ​Бомгю вышел из студии с гудящей головой. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как пальцы левой руки онемели — он так сильно вжимал струны в гриф, стараясь выдать тот самый звук, что подушечки горели огнем. ​— Свидетели ошибок, — передразнил он вполголоса, перепрыгивая через ступеньку. — Псих. Просто высокомерный псих. ​На улице ничего не изменилось. Те же серые склады, тот же ржавый металл. Но теперь у Бомгю в кармане лежала пачка купюр, которую Ёнджун бросил на пульт в конце записи. Бомгю сначала замер, глядя на деньги, но Ёнджун даже не поднял головы от монитора, бросив лишь короткое: «Оплати свою конуру. Мне не нужно, чтобы завтра ты заснул прямо во время записи, потому что тебя выставили на улицу». ​Бомгю хотел швырнуть их обратно, но перед глазами всплыло лицо коменданта общежития, который вчера ясно дал понять: еще один день просрочки, и вещи полетят с лестницы. Гордость была чертовски дорогой роскошью, которую он сейчас не мог себе позволить. ​Он дошел до остановки и прислонился к бетонному столбу. Ноги подкашивались. Сейчас, когда адреналин от стычки с Ёнджуном спал, усталость навалилась с новой силой. ​Телефон в кармане завибрировал. ​Неизвестный номер: Десять утра. И не смей приходить в этом виде. Выспись. ​Бомгю уставился на экран, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. ​— Выспись? — прошептал он, едва не смеясь от абсурдности текста. — Он серьёзно? ​Подъехал старый автобус. Бомгю зашел внутрь и сел в самом конце, прижимая гитару к себе. Глядя в грязное окно на пролетающие мимо серые заборы, он на мгновение поймал себя на странной мысли: там, в синей комнате, шум в его голове на час затих. Словно стены студии отрезали его не только от города, но и от самого себя. ​Бомгю тут же хмыкнул, скривив губы в горькой усмешке, и тряхнул головой, прогоняя этот бред. Оправдывать пребывание в компании этого высокомерного типа какой-то «тишиной» — последнее дело. Он просто устал. ​Он вышел в своем районе, где облупившаяся краска на стенах была самым ярким пятном в пейзаже. Возле общежития он зашел в продуктовый, купил самый крепкий кофе в банке и пачку сигарет — на сдачу от тех денег, что теперь казались непосильно тяжелыми в кармане. ​Поднимаясь по скрипучей лестнице, Бомгю столкнулся с комендантом. Тот уже открыл рот, чтобы привычно рявкнуть про выселение, но Бомгю, не меняясь в лице, вытащил купюры. ​— За месяц, — коротко бросил он. — И почините наконец кран, он течет. ​Комендант подавился словами, пересчитывая деньги, а Бомгю прошел мимо, даже не обернувшись. Внутри него боролись два чувства: облегчение от того, что сегодня не придется спать на вокзале, и липкое ощущение, что теперь он официально «куплен». Он толкнул дверь в свою комнату. Запах нестиранных вещей и дешевой лапши ударил в нос. Его сосед, кажется, даже не заметил его появления, продолжая залипать в телефон. Бомгю сел на край своей койки, не снимая куртку, и посмотрел на гитару. Сил не было даже на то, чтобы вытащить её из чехла. ​В голове всё еще крутилось это самоуверенное «выспись». ​— Пошел ты, — глухо пробормотал Бомгю в пустоту комнаты, откидываясь назад на жесткий матрас прямо в одежде. ​Он закрыл глаза, чувствуя, как тело наливается свинцом. Десять утра казались чем-то из другой жизни, но мысль о том, что завтра ему снова придется видеть это фарфоровое лицо, жгла где-то под коркой сознания. Бомгю нащупал телефон и, не глядя, выставил будильник на девять. ​— Успешный человек, блять... — выдохнул он в подушку и провалился в тяжелый, безвкусный сон под мерный стук капающего в коридоре крана. *** Утро началось не с привычного ощущения, будто в голову залили раскаленный свинец, а в легкие — бетонную пыль. Бомгю открыл глаза до того, как сработал будильник. Он замер, уставившись в пятнистый потолок общежития, и прислушался к себе. ​В груди не было того выматывающего дребезжания, которое преследовало его последние годы. Того самого чувства, когда каждый вдох кажется преодолением сопротивления, а мир вокруг звучит слишком громко, слишком резко, слишком... неправильно. Даже шум капающего крана в коридоре, который обычно ввинчивался в виски, сейчас оставался просто звуком падающей воды. ​— Что за... — пробормотал он, садясь на кровати. ​Тело казалось странно легким, почти невесомым. Бомгю тряхнул головой, ожидая, что сейчас на него навалится привычная тяжесть, ставшая уже частью его личности, но тишина внутри не исчезала. Он встал и потянулся — позвоночник отозвался сухим хрустом, но без привычного ноющего спазма. ​Это было непривычно. Пугающе непривычно. Бомгю нахмурился, пытаясь найти логическое объяснение этой внезапной бодрости. Вчерашний день в студии должен был окончательно его раздавить, а вместо этого он чувствовал себя подозрительно нормально. ​— Просто поспал наконец-то как человек, — отрезал он сам себе, хватая полотенце. — И кровать нормальная, и крыша над головой. Вот и всё. Наконец-то выспался. ​Бомгю постарался привести себя в более-менее адекватный вид. Это была сложная задача: он пытался пригладить волосы и оттереть пятно на куртке с тем же усердием, с каким пытаются навести лоск на старой гитаре с треснувшей декой — вроде всё еще звучит, но трещины уже никуда не спрячешь. ​В десять утра он уже стоял у знакомых стальных дверей. Ветер на пустыре всё еще был колючим, но сегодня он не заставлял его сжиматься. ​Он нажал на кнопку звонка и, дожидаясь ответа, поправил лямку чехла. ​— Я пришел, — бросил он в динамик, как только послышался щелчок. — Десять ноль-ноль. Надеюсь, ваше электричество уже прогрето. ​Дверь тихо загудела, открывая замок. Бомгю вошел внутрь, и знакомый запах стерильности и табака снова окутал его. Чхве был на том же месте, у пульта, словно он был частью этой аппаратуры. ​— Ты вовремя, — не оборачиваясь, констатировал мужчина. — И, кажется, даже последовал моему совету. ​Бомгю нахмурился, проходя к своему высокому стулу. Ёнджун медленно развернулся, окинув его внимательным, сканирующим взглядом. ​— Вид уже не такой паршивый. Значит, сегодня я буду требовать в два раза больше. Доставай инструмент. ​Бомгю почувствовал, как к лицу приливает жар — то ли от резкого тепла студии, то ли от того, как бесцеремонно этот человек его разглядывал. Он молча поставил чехол на пол и дернул молнию. ​— Не знал, что вы работаете по расписанию концлагеря, — буркнул он, вынимая гитару. — Что будем записывать? Опять те три аккорда до посинения? Ёнджун лишь слегка приподнял бровь, игнорируя колкость. Он подвинул к себе планшет и несколько раз коснулся экрана, выводя на мониторы новые дорожки. ​— Те «три аккорда» были проверкой на твою выносливость, — спокойно произнес Чхве, откидываясь на спинку кресла. — Сегодня мне нужно нечто другое. Я хочу услышать ту самую «грязь», о которой ты вчера заикался. Но не в смысле плохого исполнения, а в смысле... честности. ​Он наконец посмотрел Бомгю прямо в глаза. ​— Забудь, что ты в студии. Представь, что ты снова в том переходе, и тебе плевать, бросит кто-то монету или нет. Просто играй то, что крутится у тебя под кожей, когда ты не можешь уснуть. Бомгю лишь скептически прищурился, крепче перехватив гриф. ​— «Из-под кожи»? — он коротко и сухо усмехнулся. — Вы пересмотрели дешевых драм о музыкантах? Я просто играю на гитаре, а не устраиваю сеанс экзорцизма. ​— Тогда просто делай свою работу, — Ёнджун, казалось, вообще не считал нужным реагировать на его шпильки. — Меньше слов, больше звука. ​Бомгю раздраженно дернул плечом. Он не стал ничего придумывать — просто вспомнил, как вчера у него сводило пальцы от холода и как бесил каждый прохожий. Он ударил по струнам. Сначала звук был резким, почти злым, но постепенно он поймал какой-то рваный, тягучий ритм. Это не было красивой мелодией, скорее это было похоже на то, как кто-то пытается нащупать дорогу в полной темноте. ​Чхве сидел неподвижно, сложив руки на груди. В полумраке студии его лицо казалось застывшей маской, и Бомгю поймал себя на том, что то и дело косится на него, пытаясь угадать — это вообще то, что ему нужно, или он зря сейчас надрывает инструмент. ​Когда Бомгю замолчал, в комнате повисла тяжелая тишина. Он несколько раз сжал и разжал затекшую ладонь. ​— В конце сбился с ритма, — голос Ёнджуна прозвучал ровно, без похвалы или критики. ​— Я знаю, — буркнул Бомгю, не глядя на него. ​— Но это было... терпимо. На сегодня хватит. ​Бомгю удивленно вскинул голову. — И всё? Мы работали от силы минут сорок. ​Мужчина медленно поднялся и подошел к пульту, выключая мониторы. ​— Я получил то, что хотел на сегодня. Иди домой. Пока ты не растерял то состояние, в котором проснулся. ​Бомгю замер с расстегнутым чехлом в руках. Откуда этот человек мог знать, как он себя чувствует? Или Ёнджун просто ляпнул наугад, а попал в самую точку? ​— Вы о чем вообще? — Бомгю постарался, чтобы голос звучал максимально безразлично, пока он запихивал гитару в чехол. — Я проснулся в общаге, где воняет старой лапшой. Какое там «состояние»? ​— Именно, — Чхве бросил на него короткий взгляд, прежде чем снова уткнуться в экран. — Завтра в это же время. И не забудь ключи, которые я оставил у администратора на входе. Это пропуск, чтобы ты не торчал на ветру. ​Бомгю хотел было вставить очередную колкость про «особое отношение», но передумал. Он просто накинул чехол на плечо и пошел к выходу, чувствуя на себе тяжелый взгляд Ёнджуна, пока дверь за ним не закрылась. ​Бомгю вышел на улицу, и прохладный воздух пустыря на мгновение показался ему чересчур резким. Он нащупал в кармане пластиковую карту-пропуск, которую забрал у сонного охранника на вахте. Гладкий пластик холодил пальцы, напоминая о том, что завтра ему снова придется вернуться. Он шел к остановке, привычно ожидая, что вот-вот навалится та самая свинцовая усталость, но тело всё еще слушалось. ​— Ключи, — буркнул он себе под нос, пнув какой-то камешек. — Решил, что я теперь штатный сотрудник? ​Странно было не то, что Ёнджун его выставил так рано, а то, что он не чувствовал себя из-за этого униженным. Скорее... недоумевающим. Ёнджун вел себя так, будто видел Бомгю насквозь, хотя они были знакомы всего пару дней. И эта его фраза про «состояние» никак не выходила из головы. ​Бомгю сел в автобус и привалился лбом к стеклу. Вместо того чтобы поехать в общежитие и попытаться уснуть, пока есть возможность, он вышел на три остановки раньше — в центре. ​Ноги сами привели его к небольшому скверу, где он иногда играл в теплое время года. Сейчас здесь было пусто и неуютно. Бомгю сел на скамейку, не снимая чехла, и просто смотрел на прохожих. Обычно они раздражали его — слишком громкие, слишком занятые, слишком «целые». Но сегодня он смотрел на них как будто со стороны, из-за плотной невидимой ширмы. ​Он вытащил телефон и ввел в поисковике «Чхве Ёнджун студия». Результаты посыпались мусором: однофамильцы, какие-то юристы, рекламные ссылки. Бомгю нахмурился и добавил: «музыка», «звукозапись». Поисковик выдал еще несколько страниц невнятной чепухи, пока на пятой или шестой вкладке он не наткнулся на пару ссылок с Reddit. ​Темы были созданы года четыре назад. Заголовки в духе: «Кто-нибудь знает, куда делся тот Чхве Ёнджун, который работал в Gold Sound?». ​Бомгю открыл одну из веток. Люди в комментариях гадали, почему человек, чье имя когда-то стояло в титрах громких альбомов, просто исчез. Кто-то писал про нервный срыв, кто-то — про конфликт с крупным лейблом. Один из пользователей утверждал, что этот Чхве Ёнджун «стер запись целого альбома в ноль прямо перед релизом, потому что она была недостаточно живой». ​— Что за хрень... — пробормотал Бомгю, закрывая вкладку. Он посидел от силы минут пять, разглядывая вывеску цветочного магазина. С чего он вообще взял, что тот человек из обсуждения и его нынешний наниматель — это один и тот же Чхве Ёнджун? В Корее это имя встречается на каждом шагу. Тот парень из интернета мог уже давно сменить профессию. А то, что этот Ёнджун ошивается на какой-то промзоне и нанимает гитаристов прямо с улицы, скорее говорило о том, что он просто ищет кого-то, кто не будет задавать лишних вопросов, где он глубоко ошибся подходя в тот день именно к Бомгю. ​— Слишком много чести — теории заговора строить, — прошептал он себе под нос. ​Скорее всего, его Ёнджун — просто заносчивый перфекционист, который решил поиграть в независимого продюсера. Какая разница, кем он был раньше? Сейчас он — странный мутный тип, который один раз выдал Бомгю пачку денег. И то, эти деньги уже давно были отданы коменданту. Чхве потянул собачку замка на чехле гитары вниз, и посмотрел на своё сокровище. Слова Ёнджуна в студии были болезненно правдивыми, струны пора менять. У него нет денег на новые. Он понимал: завтра в десять утра он придет в студию с тем же лязгом. У него нет денег даже на нормальный ремень. У него нет ничего, кроме этой старой гитары и злости на самого себя. ​— Пусть слушает ржавчину, если такой умный, — огрызнулся он пустому стакану. Вечер в общежитии тянулся невыносимо медленно. Бомгю сидел на краю кровати, бессмысленно глядя на свои пальцы. Он уже смирился с тем, что завтра придется выслушивать очередную порцию язвительных замечаний от Ёнджуна, а возможно, и вовсе вылететь из студии после первого же аккорда. ​Тишину комнаты нарушил резкий вибросигнал телефона. Бомгю неохотно потянулся к мобильному, ожидая увидеть очередную рассылку или просьбу от соседа не закрывать дверь на ночь, ведь он опять забыл ключи, но на экране светилось уведомление от неизвестного номера. ​Неизвестный номер: «Если я завтра увижу струны твоей гитары такими, какими они были сегодня, то лучше не приходи». Бомгю замер, перечитывая сообщение. Негодование мгновенно вскипела внутри — этот тип действительно возомнил, что может указывать ему, как жить, даже не зная, есть ли у него на хлеб? Он уже начал набирать язвительный ответ в духе «может, мне еще и гитару новую купить?», как следом пришло второе уведомление. ​Банковское зачисление: 150 000 вон. Отправитель: Чхве Ёнджун. ​Бомгю уставился на цифры. Этого хватало не просто на самые дорогие струны в городе, но и на все остальные аксессуары. ​— Да он издевается... — выдохнул Бомгю, чувствуя, как лицо заливает краска от ярости. ​Он ненавидел чувствовать себя обязанным, ненавидел, когда в него «тыкали» деньгами. Но сейчас он понял, что смотреть на свои ржавые струны теперь правда стало совсем невыносимо. Ёнджун не просил, он поставил ультиматум. И этот ультиматум был оплачен. ​Бомгю резко встал, схватил чехол с гитарой и накинул куртку. Магазин за углом закрывался через пятнадцать минут. ​В магазине он не выбирал. Он просто ткнул пальцем в лучшую упаковку с защитным покрытием. Пока продавец пробивал товар, Бомгю снова зацепился взглядом за тот самый кожаный ремень. Простой, широкий, мягкий. Его собственный ремень за годы игры превратился в жесткую удавку. ​«Раз уж ты решил, что можешь меня "улучшать", то плати за это до конца», — подумал он с темным азартом. ​— И ремень тоже, — буркнул он продавцу, кивая на витрину. ​Вернувшись в общагу, Бомгю лихорадочно принялся за работу. Он срезал старые, потускневшие нити металла, тщательно протер гриф и установил новые. Гитара в его руках будто ожила, начала блестеть под светом тусклой лампы. ​Он надел новый ремень. Мягкая кожа легла на плечо идеально. Он взял первый аккорд — звук был таким чистым и долгим, что на мгновение в комнате стало будто светлее. ​Бомгю откинулся на спину, положив гитару рядом с собой. В голове всё еще крутилось сообщение Ёнджуна. ​— «Лучше не приходи», — передразнил он его шепотом. — Посмотрим, что ты скажешь завтра, когда я не дам тебе ни единого повода придраться. ​Бомгю так и не ответил на сообщение, решив, что обновки на завтрашней встрече скажут все сами за себя. *** График посещений студии стал свободнее — Ёнджун вызывал Бомгю всего пару раз в неделю, чему тот был искренне рад. Ежедневные поездки к восьми утра выматывали до состояния галлюцинаций, а теперь он мог хотя бы иногда досыпать до обеда. Правда, сообщения от Тэхёна и официальные письма из академии с угрозами отчисления за пропуски всё равно портили каждый его вечер. ​В тот день Бомгю приехал в студию, когда солнце уже клонилось к закату. Голова гудела от бессонной ночи над конспектами, а пальцы казались чужими. ​Ёнджун, как обычно, сидел за пультом. В синеватом свете мониторов его профиль казался высеченным из камня. ​— Опять выглядишь так, будто не спал вечность, — не оборачиваясь, бросил он. — В академии решили устроить тебе персональный ад? ​Бомгю устало выдохнул, доставая гитару. Сил на формальные поклоны и вежливые приставки просто не осталось. ​— Послушай, ты можешь просто дать мне сегодня поработать? — тихо отозвался он. — Без лекций. Мне их в университете хватает выше крыши. ​Ёнджун лишь на секунду замер, но даже не обернулся. Кажется, смена тона его ничуть не задела — скорее, он просто принял это как должное. ​— Ладно, — коротко бросил он. — Садись. ​Бомгю попытался закрепить новый кожаный ремень, но из-за общей разбитости застежка никак не хотела фиксироваться. Он возился с ней, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — на ремень, на учебу, на собственную слабость. ​Внезапно Ёнджун поднялся и подошел вплотную. Бомгю инстинктивно замер. ​— Замри, — негромко сказал тот. ​Он положил ладонь на плечо Бомгю, накрывая край ремня. Прикосновение было сухим и неожиданно долгим. В ту же секунду Бомгю ощутил странный прострел — будто из него через эту точку контакта внезапно вытянуло всё лишнее напряжение. Липкая тревога, бившаяся в висках последние часы, вдруг осела, как пыль после дождя. ​Это не было похоже на обычное человеческое тепло. Скорее на то, как работает заземление: весь его внутренний хаос ушел куда-то в ладонь Ёнджуна. Бомгю почувствовал странную пустоту в груди — там, где еще мгновение назад полыхал пожар из-за проблем в академии. ​Ёнджун чуть дольше необходимого задержал пальцы на плече, а когда наконец защелкнул крепление и отстранился, его лицо выглядело непривычно спокойным. В глазах на мгновение вспыхнул тот самый холодный блеск, который Бомгю видел в их первую встречу. ​— Теперь ты не дрожишь, — констатировал Ёнджун, возвращаясь к пульту. Голос его звучал глубже, будто он внезапно набрался сил. — Работай. ​Бомгю сел, глядя на свои руки. Они действительно больше не дрожали, но по телу разлилась странная слабость, какая бывает после внезапного падения температуры. ​— Что это было?.. — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. ​— Это был звук, который ты сейчас выдашь, — Ёнджун надел наушники. — Чистый. Без твоих бытовых проблем. Поехали. ​Бомгю коснулся струн. Они отозвались идеально, но он никак не мог отделаться от ощущения, что на плече до сих пор остался невидимый, холодный отпечаток, который медленно вытягивает из него остатки тепла. ​Бомгю начинает играть, и музыка льется удивительно ровно, почти механически правильно. Запись прошла в странном, лихорадочном темпе. Бомгю играл на пределе, выплескивая в микрофон всё, что скопилось за недели молчания. Ёнджун почти не комментировал, лишь изредка бросал короткие команды Когда на часах перевалило за полночь, Ёнджун наконец выключил мониторы. В комнате стало темно, только тусклые дежурные лампы по углам давали слабый свет. ​— На сегодня всё, — бросил он, не оборачиваясь. ​Бомгю, чувствуя себя абсолютно пустым, молча собрал гитару. Руки слушались плохо, а в голове была приятная, звонкая вата. Он накинул чехол, поправил куртку и направился к выходу, мечтая только о том, как доберется до кровати. ​Он подошел к тяжелой стальной двери и потянул за ручку. Ничего. Он нажал сильнее. Дверь даже не шелохнулась. Бомгю приложил свою магнитную карту к считывателю — прибор отозвался коротким красным писком. ​— Эй, — Бомгю обернулся, чтобы сказать, что замок, кажется, заклинило. — Похоже, карта не ра... ​Он осекся на полуслове. Ёнджун стоял прямо за его спиной. Так близко, что Бомгю коснулся бы его груди, сделай он еще полшага назад. От Ёнджуна веяло тем самым холодом и запахом крепкого, горького кофе. В полумраке его глаза казались двумя темными провалами, но в глубине них всё еще мерцал тот самый опасный блеск. ​— Забыл одну формальность, — негромко произнес Ёнджун. Его голос в этой тесноте вибрировал где-то у Бомгю под ребрами. ​— Почему ты так нервничаешь? — голос Ёнджуна прозвучал вкрадчиво, с какой-то новой, звенящей энергией. — Мы же просто договариваемся. ​Он чуть наклонил голову, не сводя с Бомгю пристального, немигающего взгляда. ​— Ты ведь и сам заметил, как всё изменилось, — почти прошептал он, и его дыхание коснулось щеки Бомгю. — Как скучно тебе стало за пределами этой комнаты. Как тихо внутри, когда никто не вытягивает из тебя этот шум. Ты можешь сколько угодно бегать на свои пары, но возвращаться ты всё равно будешь сюда. ​Ёнджун протянул ручку, удерживая её кончиками пальцев. Его улыбка не менялась, оставаясь застывшей маской триумфа. ​— Подпиши, — повторил он, и в этой интонации сквозило почти физическое предвкушение. — Сделай это официальным. Твой звук, твоё время... теперь у всего есть владелец. Это ведь такое облегчение, Бомгю-я, — когда тебе больше не нужно принадлежать самому себе. Бомгю застыл, глядя на протянутую ручку, но не спешил её брать. В его взгляде, несмотря на страх перед давящей близостью, вспыхнула искра прежнего упрямства. Слова о «владельце» полоснули по самолюбию, заставляя забыть о благодарности за спасенную учебу. ​— Владелец? — Бомгю прищурился, и его голос, сорвавшись на фальцет, прозвучал резко в тишине коридора. — Ты серьезно? Я пришел сюда работать над музыкой, а не продаваться. Я не твой инструмент чтобы вешать на меня инвентарный номер. ​Он резко дернул плечом, пытаясь оттолкнуть Ёнджуна и прорваться к запертой двери. ​Реакция Ёнджуна была мгновенной. Мягкая, пугающая улыбка не сошла с его лица, но в глазах полыхнул хищный огонек. Прежде чем Бомгю успел сделать шаг, Ёнджун перехватил его запястье. Пальцы старшего были ледяными и твердыми, как стальные тиски. ​Одним точным движением Ёнджун дернул Бомгю на себя, заставляя впечататься в собственную грудь. Он накрыл ладонь Бомгю своей, насильно прижимая её к тонкой ткани своей футболки, прямо туда, где бешено колотилось сердце. ​— Ты не понимаешь, — прошептал Ёнджун, склоняясь к самому уху Бомгю. ​От этой внезапной, полной капитуляции личного пространства у Бомгю перехватило дыхание. Он чувствовал сумасшедший ритм чужого сердца под своими пальцами, чувствовал запах кофе и опасную, вибрирующую энергию, исходящую от Ёнджуна. В этот момент он был абсолютно беззащитен. ​Ёнджун замер. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Бомгю. В его глазах читалась яростная, почти физическая борьба. Бомгю чувствовал, как ладонь Ёнджуна, накрывавшая его собственную, мелко дрожит. Старший буквально балансировал на грани, сдерживая дикий позыв прямо сейчас, через этот контакт, забрать всё то смятение, ярость и страх, которые бурлили в Бомгю. На его бледном лбу проступила вена, а зубы были сжаты до скрежета. ​Это было не объятие. Это была демонстрация силы и одновременного, пугающего самоконтроля. Ёнджун показывал, что может взять всё, что захочет, но сейчас он выбирает этого не делать. ​— Я вкладываю в тебя ресурсы не ради музыки, Бомгю, — голос Ёнджуна вибрировал от напряжения, но оставался тихим. — А ради того, что ты заставляешь меня чувствовать. Но если ты уйдешь... — Он сделал паузу, с трудом сглатывая. — Если ты уйдешь без подписи, я найду другого. А ты вернешься к своей серой жизни и будешь пытаться выжать хоть один живой звук из своих новых струн, понимая, что без меня они мертвы. ​Ёнджун медленно, преодолевая видимое сопротивление собственного тела, ослабил хватку на запястье Бомгю, но не убрал руку окончательно. Он снова поднес ручку к его пальцам. ​— Подпиши, — выдохнул он, и в его голосе, лишенном прежней холодной радости, теперь слышалась какая-то изможденная, отчаянная просьба. — Не ради денег. А ради того, чтобы этот резонанс не прекращался. Ты ведь сам знаешь, что я прав. ​Бомгю тяжело дышал. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он смотрел в эти горящие, измученные борьбой глаза и понимал: этот контракт — его единственный шанс остаться в музыке такого уровня, но цена... цена казалась непомерной. И всё же, эта пугающая близость, этот безумный ритм под его ладонью... они притягивали его сильнее, чем любой страх. ​— Подпиши... — выдохнул Ёнджун, и его голос, низкий и хриплый, отозвался дрожью во всем теле Бомгю. ​Младший поднял взгляд. Ёнджун теперь напоминал затухающий уголь — внешне неподвижный и серый, но внутри едва сдерживающий разрушительный жар. Эта скрытая, ломающая его изнутри сила манила сильнее любого открытого давления. Бомгю казалось, что если он сейчас поставит эту подпись, то станет частью чего-то огромного и пугающе живого. ​Его рука сама дернулась навстречу. Бомгю почти не осознавал своих движений. Он взял ручку, и от мимолетного касания кожи Ёнджуна по спине прошел электрический разряд. Он больше не смотрел на текст. Было плевать на юридические тонкости и «исключительные права». В этот момент он просто хотел прекратить эту пытку тишиной. Бомгю медленно взял ручку. Его пальцы всё еще дрожали, а на запястье ощущался невидимый, обжигающий холодом отпечаток от недавней хватки Ёнджуна. Он посмотрел на контракт, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в неразборчивые черные нити. ​Ёнджун не отступил ни на сантиметр. Он продолжал держать лист перед собой, и Бомгю пришлось подписывать его прямо так — из чужих рук. Это ощущалось еще более личным и вязким, чем если бы он сделал это на твердой поверхности двери. Лист слегка подрагивал, передавая Бомгю мелкую, лихорадочную вибрацию, бившую Ёнджуна. ​Не отрывая взгляда от этих темных, выжидающих глаз, Бомгю приставил стержень к бумаге. Размашистая, неровная подпись рваным росчерком перечеркнула нижнюю часть страницы. ​— Всё... — выдохнул Бомгю. ​Это было сказано почти шепотом, как признание, которое он сам ещё до конца не осознавал. В этот момент ручка выскользнула из его ослабевших пальцев. Когда она с глухим стуком ударилась о бетонный пол, Бомгю на секунду вздрогнул. Его взгляд невольно опустился вниз, на темную точку на полу. Эта короткая заминка позволила ему на мгновение почувствовать холод коридора, но как только он снова поднял глаза на Ёнджуна, наваждение вернулось с удвоенной силой. Никто не шелохнулся, чтобы поднять ручку. Бомгю чувствовал, как его воля, страхи и это тягучее, болезненное желание окончательно перетекают к человеку напротив. Он не отпрянул. Словно эта подпись перерезала последний канат, удерживающий его на берегу. ​Ёнджун медленно опустил руку с подписанным листком, но другой рукой всё еще продолжал удерживать ладонь Бомгю у своей груди. В его глазах что-то окончательно изменилось — триумф сменился глубоким, затягивающим спокойствием того, кто наконец-то получил доступ к единственному лекарству от своей изнуряющей жажды. ​— Теперь, — прошептал Ёнджун, и его свободная ладонь медленно, почти невесомо скользнула вверх по шее Бомгю, накрывая пульсирующую вену, — у нас с тобой впереди очень длинная ночь. ​Он чуть наклонил голову, и Бомгю почувствовал, как его собственное сердце начинает подстраиваться под тот тяжелый, мощный ритм, который он ощущал под своими пальцами. Кончики пальцев Ёнджуна на шее были обжигающе холодными, но Бомгю не хотел, чтобы он их убирал. Напротив, он бессознательно подался вперед, подставляясь под это касание, словно ища в нем спасения. Тишина в коридоре стала почти осязаемой, тяжелой, как толща воды. Бомгю чувствовал, как его собственное дыхание становится прерывистым, коротким, в то время как Ёнджун, казалось, вообще перестал дышать. ​Ладонь Ёнджуна на шее Бомгю начала медленно смещаться. Большой палец несильно надавил на челюстную кость, заставляя Бомгю чуть выше поднять голову, открывая горло. Это было движение, полное обладания, и Бомгю, вопреки всякому здравому смыслу, ответил на него — он не застыл в ужасе, а прикрыл глаза, отдаваясь этому странному, тягучему чувству защищенности и одновременно полной гибели. ​— Ты такой шумный внутри, Бомгю-я, — прошептал Ёнджун. Его губы были так близко, что Бомгю чувствовал их мимолетное касание к своей коже при каждом слове. — Столько хаоса... столько ненужных чувств. ​Ёнджун наконец перестал сдерживаться. Бомгю почувствовал это мгновенно. ​Это не было похоже на обычное прикосновение. В месте, где пальцы Ёнджуна касались его шеи, возникло странное ощущение вакуума. Словно из Бомгю начали медленно, бережно вытягивать всё то напряжение, которое копилось в нем последние недели. Страх перед отчислением, злость на Тэхёна, паника из-за запертой двери — всё это начало бледнеть, истончаться и уходить куда-то в холодные ладони старшего. ​Бомгю издал тихий, неопределенный звук — что-то между вздохом облегчения и всхлипом. Колени окончательно подогнулись, и если бы Ёнджун не прижимал его к двери и не держал за шею, он бы просто осел на пол. ​Ёнджун вздрогнул. Его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку, а бледные щеки тронул едва заметный, лихорадочный румянец. Он впитывал этот эмоциональный коктейль жадно, как человек, нашедший воду в пустыне. Его пальцы судорожно сжались на затылке Бомгю, притягивая его еще ближе, заставляя уткнуться лбом в свое плечо. ​— Слышишь? — голос Ёнджуна стал глубже, в нем зазвучала почти пугающая нежность. — Становится тише. Тебе больше не нужно об этом думать. Теперь это моя забота. ​Бомгю чувствовал, как мир вокруг окончательно расплывается. Ему было всё равно, что будет завтра. Ему было всё равно на контракт, который теперь лежал где-то на полу рядом с ручкой. В этот момент существовала только эта холодная студия, тяжелый ритм сердца Ёнджуна под его ладонью и эта невероятная, пугающая легкость в голове, которую ему дарили эти жадные пальцы. ​Он сам, не осознавая, вцепился пальцами в куртку Ёнджуна на спине, боясь, что тот отстранится слишком рано, оставив его наедине с остатками его собственной боли. Бомгю чувствовал, как с каждым мгновением его собственное «я» становится всё легче, почти невесомым. Хаос мыслей, который обычно гудел в голове, сменился прохладной пустотой. Ощущение было настолько сильным, что реальность вокруг начала давать трещины: звук гудящих серверов за дверью стал невыносимо громким, а затем резко оборвался, провалившись в вату. В какой-то момент тяжесть собственного тела стала для него непосильной задачей. Колени, и до этого дрожавшие, окончательно подкосились. Перед глазами поплыли серые пятна, которые быстро разрослись, сливаясь в сплошную непроглядную тьму. Мир качнулся, стальная дверь за спиной куда-то исчезла, и Бомгю начал заваливаться вперед. ​— Бомгю?.. — голос Ёнджуна донесся откуда-то издалека, приглушенный и едва заметный. В последнюю секунду, прежде чем Бомгю успел коснуться бетонного пола, сильные руки рванули его на себя. Ёнджун подхватил его, практически ловя в воздухе, и прижал к себе, не давая упасть. ​Голова Бомгю безвольно откинулась на плечо старшего. Он больше ничего не чувствовал — ни холода пальцев на своей шее, ни бешеного стука чужого сердца. Полный обморок накрыл его, как тяжелое одеяло, оставляя в абсолютной, звенящей пустоте. ​Ёнджун стоял посреди темного коридора, тяжело дыша и крепко сжимая в объятиях своего «исполнителя». На полу, рядом с их ногами, так и остались лежать забытая ручка и контракт с рваной подписью — бумажка, которая теперь казалась лишь бледной тенью той связи, что окончательно завязалась между ними в этот вечер.