Ослепить, оглушить, уничтожить

Сердце ощущается неестественно тяжёлым. Грудь тянет вниз, и одни лишь внутренности весят тяжелее ноши Христа. Каша очень обижен на Бога за то, что он позволил ему сложиться всё таким образом. Если бы Каше дали возможность ударить Бога — он бы ударил. Импульсивный, обиженный, хранящий в скованной груди бесконечную ненависть — Вова был зол. Зол на мать и отца по бесконечным причинам. Зол на окружающих, то слепо проходящих мимо, то уделяющих ему нежеланное внимание лишний раз. Зол на нищие грязные улицы, зол на отвратительное серое небо, зол на скрипучие полы и впитавшие гнилой запах стены. Каша таил в себе столько злобы, что его рёбра давно прогнулись под весом ненависти. Потрескались, раскрылись в задорном узоре трещин, позволяя тараканам и вшам пробраться внутрь. Глубже, глубже, глубже. Вове хочется кричать во всю глотку, разбивать кулаки об стены, биться головой о холодную почву и стирать зубы в пыльную крошку. Вове хочется вытащить из себя всё накопившееся: плевать, как. Если ему нужно будет распороть собственной живот, лишь бы дотянуться до осточертевших сгустков — он не пожалеет последней затупленной бритвы. Если ему нужно будет вскрыть свой череп и часами рыться в вязкой каше грязными пальцами, лишь бы достигнуть спокойствия — он даже не наденет перчаток. Но нельзя. Нельзя, нет. Не хватает сил даже на то, чтобы вставать с кровати — о каких вскрытиях речь? Каша слаб, Каша напуган, Каша хочет домой. Володя хочет разрыдаться по-детски и уткнуться маме в юбку, пропитывая мягкую ткань горькими слезами. Шмыгать носом, ощущая тёплую материнскую ладонь на собственной макушке. Растирать сопли об её розовый крой, вдыхая нежный чистый запах порошка и дома. Дома нет. Мамы нет. Слёз нет подавно. — Да пошло всё… — Вова чувствует, как его пробирает изнутри. Кроткими ударами молниями импульс пробегается по венам, желая добраться до мозга. Ослепить, оглушить, уничтожить. Но рот его замирает, приоткрытый. Губы дрожат, смыкаются резво — запирают все слова там, за плотной дверью. За сотней дверей. Нельзя, нельзя. Молчи, прячь, не смей показаться жалким. Даже перед собственным отражением в зеркале. Заляпанное мутное стекло даже не бликует в ответ на очередную жалкую попытку выговориться. Смотрит ледяным взглядом, холодно смеряя убогое тело напротив. Отражение растрёпанно и помято, но даже в таком своём обличии ощущается величественно. Даже в сравнении с дворовыми калеками-псами Каша будет выглядеть жалко. Вова несколько мгновений держит в глотке ком, разрывающий его изнутри. Округлый, плотный, шершавый — обиды встают ему поперек горла, но Володя каждый раз сдерживается, не способный дать им выйти. Сглатывает комок злобы в очередной раз, и тот лишь с грохотом падает вниз через трахею. Отражение смеётся в очередной раз, но мрачная ванная всё так же сохраняет свою тишину. Четыре стены, покрытые потрескавшейся пыльной плиткой, — самые жестокие стражи. Дом Вовы — его клетка, и даже если прямо ему под ноги бросят ключ, Володя не посмеет подойти к замку. Страшно. Страшно, что так всегда и будет. Руки ищут опору в раковине или тумбочках, но не находят ни единой ровной поверхности. Мир шероховатый и угловатый, рвано порезанный на лоскуты — и за каждый Каша пытается ухватиться. И каждый выскальзывает из его дрожащих пальцев. Вова тяжело выдыхает, ощущая, как собственные внутренности сжимают его изнутри. Ёбанное тело. Ёбанная голова. Ёбанный мир. Стекло не меняется в выражениях, всё так же равнодушно позволяя Володе разочаровываться в себе. Протягивает размытое отражение, безэмоционально проговаривая — смотри, смотри. Это ты, урод. Богомерзкий, отвратительный, полный гнили и черни. Посмотри на себя, сукин сын. Мало ошибок ты совершил? Мало людей ранил? Смотри в глаза, мразь. Ты уёбок, не заслуживающий жизни. Тебе на скотобойне место, чудовище. Каша терпит. Сглатывает каждое слово, глухо озвученное в голове. Тесное пространство ванной не содрогается, но ощутимо сжимается. Здесь и так было душно и сыро, теперь ещё и жарко. Не двигается. Хочет закричать. Хочет. Сильно. Но тело не поддаётся импульсам. Противится, словно даже убогая оболочка заявляет — я, твоё уродливое жирное тело, не собираюсь поддаваться твоим приказам. Ты убогий и безвольный, заслуживающий смерти. Я не собираюсь слушать твои просьбы. Мучайся. И Каша терпит. С громким гулом глотает очередной вскрик, застрявший где-то между рёбрами и гортанью. Запихивает себе его куда поглубже, возвращает туда, откуда прислали — плевать, сколько адресант заплатил. Не трогает марок, не проверяет содержимое. Каша даже не спрашивает, что внутри. Внутри грязно, гнило и вязко. Горло разболелось. Вова тяжело выдыхает, подаваясь корпусом вперёд. Наклоняется, хмурит брови. Не моргает — если увидит тусклый блеск в стекле, то вовсе не позволит себя пощадить. И так достаточно опустился. Ещё один повод сорваться — и Каша сорвётся. Он клянётся себе в этом каждый раз. Каждый раз нерешительным взглядом пробегается по строительным магазинам, бритвам и питерским мостам. Каждый раз чувствует, как нечто неощутимое (быть может, сам Бог?) подталкивает его вперёд. Шепчет на ухо ласково, нежно, ангельским голоском протягивает — давай, малыш, шагни. Сделай это. Помоги себе, помоги другим. Избавь себя от страданий, а мир — от лишней ноши. Голоса комкуются, сплетаются между собой, тонкими нитями затягиваясь на шее. Клянутся в том, что дальше будет лучше. Просто не будет дальше. Но Вова медлит. Топчется на одном месте, неловко отводит взгляд, сминает подол футболки, не решается. Боится. И как только голоса осознают, насколько их подчинённый слаб, они пробуют сменить стратегию. Нежный шёпот разбивается о хрустальные стенки черепа, превращаясь в нечеловеческое бормотание, зверские завывания и приказ. Убей себя. Каким угодно образом, с помощью любых подручных средств. Безболезненно или долго и мучительно — убей себя, убей, убей. Грудь снова сдавливает, и Вова, уже заметно медленнее, сглатывает очередной ком. Закусывает собственные губы изнутри, кусает щёки, впечатывается пухлыми пальцами в грязную эмаль раковины — царапает ногтями, сжимает. Впивается в холодную поверхность, надеясь зацепиться за единственное реальное здесь. Нос щиплет, глаза болят — когда он моргал в последний раз? — Слёзы застыли в уголках глаз, не решаясь шагнуть на свет. Прячутся в Вове, как паразиты в больной скотине — оседают на мягких органах, откладывают потомство, ютятся и зарываются поглубже. Его злоба — болезнь, и Володя болен до горячки. Молится об эвтаназии, но в жизни не решится шагнуть в открытый гроб. Боится. Каша рвано дышит, грудь его хаотично то поднимается, то опускается. Всё так же скованная, забитая, словно промёрзшая насквозь — она тянет в себе страшных масштабов ненависть. Вова сжимает челюсти, скрипит зубами, впивается в грязную эмаль ещё крепче — но ничего не помогает. Ничто не искоренит паразита, ничто не даст Вове столь желанного исцеления. Болен, Вова болен. На голову, смертельно, насквозь пронизан болезнью. Пропитан отравой, забит ей изнутри, безотступно, невозвратно. Вова болен, и ему страшно признаться себе в этом. Каша бесконтрольно закусывает губу до тех пор, пока инстинктивно не издаёт болезненное шипение и не отшатывается от раковины. Прокусил до крови. Погрузился в себя настолько, что и не заметил. Но как только организм дал знать о ране — позорно отскочил, напуганный болью. Страшно тебе? Страшно? Мне очень страшно. Тревога расползается по груди, и без того полной разных переживаний. Пристраивается к тёплому бочку злобы, укладывается подбородком на макушку обиды, устраивает хвост поперёк страха. Сладко засыпает, и весь скотный двор ложится спать. Затихает до тех пор, пока не наступит утро, пока не поднимут тревогу петухи. И с восходом солнца Вова снова будет биться о четыре стены, головой ломая бетон. Только стенам всё ни по чём, а вот череп его давно уже потрескан.