Игра на зеро

      Комната тонула в янтарном полумраке. За окном, перемигиваясь неоновыми вывесками, жила своей ночной жизнью Пенакония, но сюда, на верхние ярусы станции, долетал только приглушённый гул — как шум далёкого прибоя. Авантюрин сидел в глубоком кресле, вытянув ноги на оттоманку, и лениво крутил в пальцах стакан с виски. «Огмосский огонь» уже успел обжечь горло парой глотков и теперь приятно согревал изнутри. Рядом на стеклянном столике стоял второй стакан — пустой, ждущий.              Он знал, что доктор придёт. Знал даже раньше, чем секретарь Гильдии разослал уведомление о закрытом заседании. Такие дни всегда заканчивались одинаково: хлопаньем дверей, сорванными голосами и этим тяжеловесным стуком в дверь его апартаментов. Стуком, в котором слышалось не просьба, а приговор.              Тук-тук-тук. Ровно три удара, как и всегда. Даже в ярости доктор Рацио оставался педантичен до зубного скрежета.              — Открыто, — бросил Авантюрин, даже не обернувшись.              Дверь отъехала в сторону, впуская в номер сдержанный шум коридора и высокую фигуру в неизменном белом пальто. Рацио перешагнул порог, и дверь за ним закрылась с тихим шипением, отрезая их от внешнего мира. В руке доктор сжимал инфопланшет так, будто хотел раздавить его пальцами. Секунда тишины — и планшет полетел на столик, с глухим стуком задев бутылку виски.              — Твой проект, Авантюрин, — голос Рацио вибрировал от плохо сдерживаемой ярости, — это кусок непроходимого, вопиющего дерьма. Ты хоть понимаешь, что ты устроил на Совете? Нет, ты, блять, вообще соображаешь, что творишь?              Авантюрин медленно, подчёркнуто расслабленно повернул голову. Губы тронула привычная полуулыбка — та самая, от которой у Рацио обычно сводило скулы.              — Добрый вечер, Веритас. Виски? Ты выглядишь так, будто тебе необходимо выпить. Присядь, не маячь.              — Я не пить с тобой пришёл! — Рацио всё-таки шагнул ближе, и теперь возвышался над креслом, буравя Авантюрина взглядом. — Я пришёл сказать, что твои игры с вероятностями — это не просто авантюра, это прямая угроза всему, над чем я работал последние полгода. Ты подставляешь не только свою шкуру, хотя твоя шкура меня волнует в последнюю очередь, но и мои расчёты. Ты хоть понимаешь, что такое «статистическая погрешность»? Или в твоём долбаном казино такого понятия нет?              — О, я прекрасно знаю, что такое погрешность, — Авантюрин поднялся плавным, кошачьим движением и взял бутылку. Плеснул янтарной жидкости во второй стакан, щедро, на три пальца. — Это как раз то, что делает игру интересной. Твои расчёты, доктор, — это скучная мантра, которую ты твердишь, чтобы успокоить самого себя. А жизнь — она вот здесь, — он постучал пальцем по краю стакана, — на грани. Казино, понимаешь? А ты в нём нервный игрок, который до дрожи в коленях боится поставить всё на зеро.              Он протянул стакан. Рацио, не сводя с него тяжёлого взгляда, выхватил виски из чужих пальцев, поднёс к губам и залпом опрокинул в себя. И тут же закашлялся, поперхнувшись обжигающей крепостью напитка. Глаза доктора на мгновение расширились, на скулах проступил румянец — то ли от алкоголя, то ли от злости.              Авантюрин рассмеялся. Негромко, почти ласково.              — Осторожнее, мой дорогой доктор. Это тебе не та микстура, что выдают в буфете Гильдии.              Он отставил стакан и, не спрашивая разрешения, достал из серебряного портсигара на столике тонкую сигариллу. Щелчок зажигалки — и кончик затлел оранжевым, осветив на секунду его лицо: острые скулы, размытая в полумраке татуировка на шее, ленивый блеск глаз.              Рацио молча смотрел, как он затягивается. Потом сунул руку во внутренний карман пальто, извлёк свою трубку — старую, из тёмного дерева, с длинным мундштуком. Жест был почти неосознанным, привычным способом занять руки и унять раздражение. Но зажигалки у него с собой не оказалось, и он на секунду замешкался, хмурясь.              Этого мгновения Авантюрину хватило. Он перехватил запястье доктора — мягко, но достаточно крепко, чтобы не дать отдёрнуть руку. Сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. От него пахло виски и дорогим табаком, а ещё — каким-то сладковатым, почти неуловимым парфюмом, который почему-то всегда выводил Рацио из себя.              — Ты слишком много думаешь о последствиях, Веритас, — произнёс Авантюрин почти шёпотом, поднося зажигалку к чаше трубки. Огонёк лизнул табак, и по комнате поплыл новый, более плотный дым. — Иногда нужно просто выпустить пар.              Двусмысленность повисла в воздухе вместе с дымом. Рацио медленно, не разрывая зрительного контакта, сделал глубокую затяжку. А потом — выдохнул дым прямо в лицо Авантюрину. Демонстративно. Грубо.              Тот даже не моргнул. Только улыбнулся шире, обнажая зубы, и в этой улыбке не было тепла.              — Вот так-то лучше.              Напряжение между ними стало почти осязаемым — казалось, ещё немного, и воздух затрещит от электричества. Рацио чувствовал, как под рёбрами медленно сворачивается тугой узел чего-то тёмного, опасного. Чего-то, что не имело никакого отношения к статистическим погрешностям.              Они пили уже на равных. Авантюрин развалился в кресле, Рацио сидел на оттоманке напротив и крутил в пальцах опустевший стакан. Виски уже не обжигал, а тёк внутрь мягко, расслабляя мышцы, но не остужая голову. Агрессия никуда не ушла — она просто перетекла из деловой плоскости в личную.              — Знаешь, что меня в тебе бесит? — Рацио подался вперёд, поставил стакан на стол с излишним стуком. — Ты — бездушная выставочная кукла. Ты улыбаешься, говоришь правильные слова, строишь из себя этого... фаталиста с огоньком в глазах. А за всем этим — пустота. Ты пустой, Авантюрин. Как дупло.              Тот выслушал тираду с выражением вежливого интереса, даже голову набок склонил. А потом лениво отсалютовал стаканом.              — Великолепный спич. А ты, Веритас, — фарфоровый истукан на пьедестале. Весь такой правильный, принципиальный, боишься испачкаться о живое тело. Стоишь и брезгливо морщишься, когда кто-то рядом просто живёт. Не по учебнику.              — Я не боюсь испачкаться, — процедил Рацио. — Я брезгую. Это разные вещи.              — Да неужели? — Авантюрин поставил стакан с тихим звоном и вдруг улыбнулся уже по-другому: хищно, оценивающе. — Хочешь проверить?              — Что ты несёшь?              — Предлагаю пари, доктор. — В голосе Авантюрина прорезалась та самая интонация игрока, когда он чувствовал, что карта идёт к нему. — Если я смогу заставить тебя потерять контроль — хоть на секунду, хоть на мгновение — ты завтра же подписываешь транш на мой проект. Без бюрократической возни, без твоих фирменных придирок про «недостаточность обоснований». Просто ставишь подпись — и всё.              Рацио прищурился. Умный, слишком умный, он сразу считал подтекст, который Авантюрин даже не пытался скрыть. Его взгляд скользнул по губам собеседника, по ямочке у уголка рта, по воротнику расстёгнутой рубашки.              — И каковы условия? — спросил он медленно.              — Условия простые. — Авантюрин развёл руками. — Я делаю всё, что посчитаю нужным. Ты — сопротивляешься. Или не сопротивляешься, дело твоё. Главное — сохранить контроль.              — Идиотская затея.              — Значит, отказываешься? Боишься проиграть?              Рацио хмыкнул и откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Мысль о том, чтобы позволить этому павлину хоть на шаг приблизиться... Но с другой стороны — он устал. Устал спорить с Гильдией, устал доказывать очевидные вещи людям, которые не хотят слышать. И где-то в глубине души ему хотелось заткнуть Авантюрина. Не словами.              — Я принимаю твой вызов, — сказал он. — Но когда ты провалишься, ты откажешься от этого проекта. Навсегда.              Авантюрин улыбнулся и ничего не ответил. Вместо этого он вдруг подался вперёд, смяв в пепельнице недокуренную сигару, и в одно движение оказался рядом — близко, так близко, что Рацио мог пересчитать его ресницы. И не успел доктор ни увернуться, ни оттолкнуть его — чужие губы впились в его рот. Жадно, жёстко, с привкусом виски и табака, с зубами и языком, без тени нежности.              Рацио замер на секунду — ровно на одну — а потом его пальцы мёртвой хваткой вцепились в воротник идеально отглаженной рубашки Авантюрина. Треск ткани прозвучал как выстрел. Кто именно подался вперёд — он так и не понял, но поцелуй углубился, стал грязнее. Авантюрин прикусил его нижнюю губу — не игриво, а по-настоящему, до крови. Медный привкус разлился во рту, и Рацио сдавленно выдохнул сквозь зубы:              — Сука...              Авантюрин отстранился на долю секунды, облизывая губы — и Рацио заметил красный мазок на его языке. Глаза у игрока горели тем самым огнём, который доктор ненавидел больше всего на свете, — азартом.              — Очко в мою пользу, док? Или это ещё не потеря контроля?              Рацио не удостоил его ответом. Вместо этого он рванул воротник рубашки на себя, заставляя Авантюрина податься вперёд, и уже сам впился в его губы — с не меньшей яростью.              С кресла они как-то незаметно скатились на ковёр. Жёсткий ворс обжёг лопатки сквозь тонкую ткань — Рацио только сейчас понял, что его накидка уже валяется где-то в стороне, а запонки Авантюрин расстегнул, кажется, одними пальцами, играючи. Сам Авантюрин оказался сверху, ловко оседлав бёдра доктора, и Рацио на мгновение пронзила волна ярости пополам с чем-то, что он отказался опознавать. Он привык быть главным. Всегда. И сейчас...              — Ну-ка, подвинься, — прорычал он, пытаясь перевернуть их.              — Тише, тише, доктор. — Авантюрин надавил ладонью на его грудь, удерживая на месте. — Ты же хочешь доказать, что контролируешь себя даже в такой ситуации? Расслабься. Покажи, что ты выше животных инстинктов. Или... сдашься?              И это было подло. Потому что теперь любое сопротивление выглядело бы как признание слабости. Рацио стиснул зубы и замер, испепеляя его взглядом. Авантюрин удовлетворённо кивнул, как учитель хвалит ученика, и начал неторопливо расстёгивать его рубашку — пуговицу за пуговицей, словно дразня.              — Вот таким ты мне нравишься больше, — протянул он. — Послушным.              — Я тебя сейчас убью, — пообещал Рацио.              — Обязательно. Но позже.              Дальнейшее слилось в рваный, напряжённый танец. Авантюрин в какой-то момент отстранился, поднялся на ноги и, не сводя с Рацио глаз, указал на кресло. Тот подчинился — скорее из любопытства, чем из уступки, — и опустился обратно на мягкое сиденье. А Авантюрин встал перед ним на колени. Красиво, как будто позировал для невидимого фотографа. Заправил за ухо выбившуюся прядь светлых волос, глядя исподлобья, и взялся за ремень на брюках Рацио.              — Ты же это хотел увидеть? — спросил он почти буднично. — Доктора Гильдии, который теряет голову от обычного минета?              — Я хочу увидеть, как ты подавишься, — отрезал Рацио.              Авантюрин усмехнулся и наклонил голову.              То, что последовало дальше, не было похоже на обычную ласку. Это было продолжением того же боя — влажное, горячее, с нарочитой небрежностью и постоянным зрительным контактом. Авантюрин работал языком умело, но не старался доставить удовольствие — скорее, изучал реакцию. Что вызывает дрожь в бёдрах? От чего пальцы Рацио до скрипа сжимаются на подлокотниках? Каждый раз, когда доктор выдавал себя — учащённым вздохом, судорожным движением кадыка, — Авантюрин отстранялся с влажным звуком, чтобы подколоть:              — А ты стонешь, Веритас. Даже не читая лекцию. Надо же. А говорил — контроль.              — Заткнись, — выдохнул Рацио. Голос сел до хрипоты.              — Не хочу.              И снова наклонился — ещё глубже, до самого горла, игнорируя рвотный рефлекс. Это было демонстративно, почти самодеструктивно — Авантюрин показывал, что он готов зайти дальше, чем от него ожидают. И Рацио, глядя на эту картину сверху вниз, вдруг почувствовал, как что-то в нём перещёлкнуло.              Он больше не хотел быть зрителем.              Пальцы доктора зарылись в светлые волосы — не ласково, а требовательно, — и он сам задал ритм, жёстче, чем стоило бы. Направил. Авантюрин издал сдавленный звук, то ли протест, то ли поощрение, но не отстранился. Только глаза сверкнули острее.              — Заткни свой поганый рот, — процедил Рацио сквозь зубы, — делом, раз так просишь.              И Авантюрин, к собственному удивлению, послушался.              Постель оказалась ближе, чем думалось. Они добрались до неё как-то рывками: пара шагов, сдавленное ругательство, когда Рацио задел плечом дверной косяк, снова поцелуй — на ходу, неуклюжий, больше похожий на укус. Авантюрин скинул с себя остатки одежды одним движением — дорогая ткань полетела на пол, как дешёвая тряпка. Рацио задержался только для того, чтобы стянуть надоевшую латексную перчатку с правой руки. Пальцы наконец коснулись кожи — горячей, влажной от испарины, — и от этого простого контакта по телу пробежала дрожь.              — Ну вот, — выдохнул Авантюрин ему в губы, — уже не такой и брезгливый?              — Я тебя предупреждал насчёт убийства.              — Пугаешь.              Рацио толкнул его на постель — тот упал на спину с тихим смешком, раскинувшись на смятых простынях. Выглядел он при этом до отвращения довольным, и доктору захотелось стереть это выражение с его лица любым способом.              Смазка нашлась в ящике прикроватной тумбы. Рацио не стал церемониться — ровно столько, чтобы не разодрать, но и не больше. Дискомфорт был частью игры, они оба это понимали. Авантюрин сам направил его, откинув голову и кусая губы, и его голос, когда он заговорил, звучал хрипло от напряжения:              — Давай, док. Прописывай мне своё лекарство. Я выдержу дозу.              Рацио вошёл резко — и на мгновение замер, давая им обоим привыкнуть. Ладонь, лежащая на бедре Авантюрина, побелела от напряжения. Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха:              — Больно?              В ответ — короткий смешок, тут же сорвавшийся в стон, когда Авантюрин, не отвечая словами, сам насадился до конца и запрокинул голову.              — Меньше разговоров, — выдохнул он. — Докажи.              Дальше ритм сломался. Это не был секс ради удовольствия — это была борьба. Рацио вдавливал Авантюрина в матрас, заламывал руку за спину, пока тот не начинал сипеть сквозь зубы. А через минуту Авантюрин уже оказывался сверху, сам задавал темп — быстрее, глубже, загоняя их обоих к краю. Они перекатывались по постели, сцепленные так, будто пытались уничтожить друг друга голыми руками.              — Это всё, на что ты способен? — голос Авантюрина сорвался на крик. — Ну же, сломай меня, если сможешь, гений!              И Рацио сдался. Не столько физически, сколько где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он так тщательно охранял. Терять контроль оказалось легче, чем он боялся. Легче, чем он себе представлял. И когда финал настиг их обоих, спутанных и мокрых от пота, когда Авантюрин, срывая голос, выкрикнул что-то нечленораздельное и впился ногтями в его плечи, Рацио провалился в белую, звенящую пустоту — и понял, что проиграл.              Тишина звенела в ушах. Они лежали поперёк кровати, даже не пытаясь распутать скомканные простыни под собой. Рацио смотрел в потолок и считал собственное дыхание — всё ещё слишком частое, поверхностное. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом, не касаясь, замер Авантюрин — он смотрел на тени, пляшущие на потолке от неоновых вывесок за окном.              Через минуту он пошевелился, потянулся к тумбе и зашуршал серебряным портсигаром. Щелчок зажигалки, запах дыма. Рацио скосил взгляд и увидел, как Авантюрин затягивается, прикрыв глаза, — а потом вдруг поворачивается к нему и, не спрашивая, вкладывает зажжённую сигарету в его губы.              Рацио принял. Молча затянулся, чувствуя, как горький дым скребёт горло. Авантюрин закурил вторую для себя и откинулся на подушки.              — Пари ты проиграл, — произнёс он лениво. Яда в голосе уже не было, только констатация факта. — Подпись на транш — утром на моём столе.              Рацио выпустил струйку дыма в потолок. В висках всё ещё стучало от пережитого, но голос, когда он заговорил, прозвучал удивительно ровно. Почти устало.              — Ты трахался со мной из-за подписи?              Тишина. Авантюрин не ответил сразу. Он сделал ещё одну затяжку, а потом повернул голову на подушке и посмотрел на Рацио — впервые за последние пару часов абсолютно серьёзно. Без улыбки, без насмешки.              — Нет. Подпись — это предлог.              Он помолчал и добавил:              — Но признавать это не входит в условия сделки. Так что забудь.              Рацио ничего не ответил. Докурил сигарету и затушил её прямо в стакане, стоящем на прикроватной тумбе, — том самом, из которого недавно пил виски. Короткое шипение, и всё. Он поднялся с постели — мышцы отозвались тупой болью, — и начал молча собирать одежду. Натянул брюки, сгрёб рубашку, так и не застегнув её. Пальто нашлось на полу у двери.              Авантюрин не останавливал его. Он сел в постели, даже не пытаясь прикрыться, и демонстративно разглядывал собственное отражение в затемнённом окне. Вернее, не отражение, а то, что на нём было видно: длинные царапины по всей спине, расцветающие багрянцем следы ногтей. Смотрел внимательно, как на произведение искусства.              Рацио замер на пороге, уже взявшись за дверную ручку. Обернулся через плечо.              — Я проверю твои новые отчёты, — сказал он негромко. — Без ошибок, Авантюрин. В следующий раз я буду ставить свои условия.              Дверь открылась и закрылась с тихим шипением. Авантюрин остался один. Он проводил взглядом закрывшуюся дверь, и по его лицу медленно расплылась усмешка — не та, показная, а какая-то совсем другая. Задумчивая. Предвкушающая.              Он сделал последнюю затяжку, затушил сигарету и упал обратно на подушки. В темноте ещё долго тлел огонёк его сигареты — и в этом одиноком свете мерещилось обещание, что их игра только началась.