Шафран. Гвоздика. Лотос.

      Сумерки сгущались над Арабаном, окрашивая бескрайнее полотно пустыни в цвета старой меди и запёкшейся крови. Песок, ещё несколько часов назад раскалённый до невозможного, теперь быстро остывал, и от него тянуло сухой горечью полыни.       По протоптанной дорожке, перебирая копытами, шёл чёрный конь. Его бока тяжело вздымались, шерсть слиплась от пота и мелкой песчаной пыли. Он уже достаточно устал, чтобы бежать, и теперь плёлся из последних сил, низко опустив голову. Да и сам путник, что сидел в седле, выглядел не лучше — сгорбленный, тяжело дышащий, он сливался с тьмой своего коня в одну измождённую тень.       Минхо отправился в пустыню по приказу короля. Его не попросили, как старого друга семьи, это был именно приказ — только так короли обращаются к тем, чьи семьи веками держатся на службе. Минхо был правой рукой монарха, верным клинком, но при этом — всего лишь слугой. Игрушкой и пешкой, которой двигают по изящной доске дворцовых интриг.       Он был альфой — сильным, выносливым, прирождённым лидером. Его тело было создано для того, чтобы вести за собой, защищать и брать то, что ему принадлежит по праву. Но годы службы королю вытравили из него эту суть: он так и не смог вести — его вели, не смог выбирать — это тоже делали за него. Даже его инстинкт альфы, тот самый, что должен был требовать власти и господства, давно затих под тяжестью долга, превратившись в глухую боль в груди.       Его семья издавна служила королевской династии. Отец пал на поле боя, прикрывая спину своему господину, и с тех пор эта ноша перешла к сыну. Минхо не выбирал родиться в таких условиях, но такова была судьба.       Порой, глядя на свои руки с чёткими венами, сухими мозолистыми ладонями, пальцами, которые без колебаний сжимали рукоять кинжала, он не понимал, зачем вообще существует. Разве только чтобы исполнять чужие прихоти? Дышать, когда прикажут? Убивать того, на кого укажут?       Вот и несколько дней назад король, вдохновлённый очередной легендой, разлетающейся по Арабану, бросил Минхо короткое:       – Найди мне цветок забвения! — голос звенел от возбуждения, как у ребёнка, которому пообещали новую игрушку. – Кому ещё я могу доверить это, кроме тебя, а, Минхо?       Ли стоял на коленях в тронном зале, не поднимая глаз. Он знал этот тон. Когда король говорил «кроме тебя», это означало «ты не имеешь права отказаться».       Минхо молча склонил голову ниже.       Цветок забвения. Тот самый позолоченный чёрный лотос, который, по легендам, мог навсегда подарить вечное умиротворение, освобождая душу от тягот жизни. Состояние забвения и покоя... О нём ходило множество слухов и пересудов, о нём слагали истории и рассказывали их детям на ночь, пугая и завораживая одновременно. Говорили, что тот, кто подарит его любимому, навсегда останется в его памяти — никогда не угаснет и не сотрётся. Говорили и другое: что цветок высасывает из человека воспоминания, оставляя только сладкую, тёплую пустоту.              Все лишь слышали о нём, но никто никогда не видел его воочию. Это была сказка. Миф. Бред сумасшедших пустынных отшельников.       Но королю, как и всегда, было всё равно.       Он хотел завладеть цветком, как и всеми редкими драгоценностями, что водились в Арабане. Его не сильно волновали покой и умиротворение — слова, которые он не понимал и не ценил. Он больше желал просто заполучить столь интересную вещицу, поставить на полку среди других трофеев и иногда хвастаться перед гостями. Ну и, может быть, потом подарить его одному из своих возлюбленных — очередному фавориту-омеге, чьё имя Минхо даже не пытался запомнить.       И Ли беспрекословно согласился. Принял приказ, как принимал сотни других за свои двадцать восемь лет жизни. Разве у него был выбор?       Цветок забвения? Мне бы такой. Чтобы забыть, что я вообще существую...       Но вслух, конечно же, ничего не сказал.       И вот теперь, спустя семь дней скитаний по пустыне, цветок так и не был найден. Вместо него — лишь пустые фляги, такой же желудок и конь, который вот-вот рухнет от усталости. Ли не хотел возвращаться ни с чем, хоть его провал и не обязательно мог повлечь гнев короля. За ним могло последовать нечто похуже — холодное, ледяное разочарование и презрение в глазах. Как альфа, Минхо просто не мог смириться с таким, он всё ещё надеялся доказать что-то. В первую очередь не кому-то, а хотя бы себе...       Но, к сожалению, иного выхода, кроме как возвращаться домой, сейчас не было.       Конь замер на мгновенье, опустив морду к песку. Тяжёлый выдох вырвался из ноздрей.       – Давай, маленький, осталось немного, — ласково, почти шепотом, произнёс Минхо, похлопав животное по взмокшему боку. Его голос, обычно ровный и холодный, сейчас дрогнул.       Конь, будто правда понимая, собрал остатки сил и продолжил путь — медленно, с трудом переставляя ноги. Минхо сжал поводья. Он сам привык терпеть. Голод? Пустяки. Жажда? Перетерпит. Ломота в мышцах после многочасового пути? К этому его тело приучено с детства. Но вот Эрак… Эрак был другим. Чёрный красавец, доставшийся ему от отца, был единственным существом на этой земле, кого Минхо любил по-настоящему. Не за заслуги, не за преданность, а просто так. Единственной живой душой, рядом с которой он позволял себе сбрасывать маску королевской тени.       Он не переживёт, если его конь погибнет.       Ветер над пустыней переменился. Теперь он дул с востока — сухой, колючий, но не несущий угрозы. Песок слегка кружился в воздухе, оседая частицами на чёрных волосах Минхо, на острых скулах, на твёрдо сжатых губах — чертах человека, который, будь он на своём месте, мог бы править сам, но вынужден был подчиняться.       Ночь опускалась медленно, как занавес в королевском театре — сначала бледнело небо, затем зажглись первые звёзды, крупные и неестественно яркие, рассыпанные по фиолетовому бархату. Видимость снижалась, но это не беспокоило всадника. Он вырос в вылазках с отцом, и пустыня для него была не врагом, а единственным местом, где он чувствовал себя почти свободным. Здесь не было дворцовых стен, назойливых взглядов, шепотков за спиной. Только звёзды, песок и тишина.       Минхо медленно моргал, стараясь двигаться плавно, чтобы лишний раз не беспокоить свой измученный организм и коня. Он уже почти провалился в полудрёму, как вдруг в глазах что-то сверкнуло.       Тонкий, едва заметный лучик света. Где-то далеко впереди, там, где барханы сливались с небом, мелькнуло пятно.       Альфа встрепенулся, вскинул голову. Острым, словно лезвие кинжала, что всегда висел на поясе, взглядом он впился в темноту. Неужели мираж? Пустыня любит играть с уставшим путником, показывая озёра, сады и караваны, которых нет.       Но свет не исчезал. Наоборот, он становился ярче, постепенно обретая форму.       Минхо прищурился, и его сердце на мгновенье пропустило удар. Силуэт шатра. Маленький, но отчётливый, подсвеченный изнутри тёплым, живым огнём.       Может быть, такие же путники? Караванщики, торговцы, бедуины — кто угодно, у кого нашёлся бы глоток воды или кусок лепёшки?       С тихой надеждой в груди, Минхо легонько поторопил Эрака. Конь, почувствовав настрой хозяина, ускорился — не намного, но достаточно, чтобы расстояние стало стремительно сокращаться. Чем ближе мужчина подъезжал к светящемуся силуэту, тем чётче становились детали.       Это и правда оказалась не просто палатка. Самый настоящий шатёр. У входа, прямо на песке, стояли два небольших фонаря, в которых мерцали живые огоньки, не колеблемые ветром. Сам шатёр был чёрно-золотым — тяжёлая ткань с вышитыми узорами, напоминавшими древние письмена, атласные завязки, тонкая резьба на деревянных колышках, вбитых в песок.       Минхо замер, останавливая Эрака на месте.       Откуда здесь, посреди пустыни, где не было ни караванных троп, ни колодцев, ни поселений, взяться такой роскоши?       Внутри тут же сработал инстинкт. Опасно. Здесь что-то не так.       Но Эрак под ним жалобно хрипнул, и Минхо понял: конь больше не сделает и шага. Он тут же спешился, чувствуя, как дрожат ноги, и, придерживая рукоять кинжала, шагнул к золотому свету.       Тканевая дверь шатра легко поддалась его тяжелой руке, и альфа вошёл внутрь. Внутри тоже было светло — повсюду были расставлены свечи, от которых исходил густой, пряный дым. Пахло приторно и сладко, как в лучших лавках с арабскими маслами в их городе, но здесь этот аромат был в разы плотнее.       Минхо сглотнул и огляделся по сторонам.       Шатёр внутри оказался куда просторнее, чем можно было предположить снаружи. Чёрный шёлк стен мерцал в пламени свечей, расшитый золотыми нитями узорами — звёздами, полумесяцами, древними символами, которых Минхо не узнавал. Тяжёлые подушки вперемешку с атласными покрывалами были разбросаны по полу, создавая иллюзию хаоса. Воздух и вовсе будто дрожал от тепла и запахов.       В центре шатра стоял невысокий резной столик из чёрного дерева, инкрустированный золотыми пластинами. На столе, покрытом расшитой золотом тканью, лежали карты — старые, с выцветшими краями, но явно бережно хранимые. Их узоры складывались в непонятные для Минхо символы: перевёрнутые башни, полураскрытые глаза, звёзды с длинными лучами. Рядом с картами, в самом центре стола, покоился хрустальный шар.       Вокруг стола в беспорядке стояли низкие серебряные подсвечники с толстыми свечами из чёрного воска. Их пламя не колебалось, хотя Минхо явственно чувствовал, как снаружи ветер шевелит полог шатра.       Всё здесь было чёрным и золотым. Даже дым, поднимающийся от тлеющих на медном блюде трав, искрился золотой пыльцой, оседая на плечах Минхо невесомой россыпью.       Он сделал шаг вперёд, и его сапог утонул в ворохе подушек.       – Ты не первый, кто ищет цветок, — раздался бархатный голос откуда-то из глубины. – И не последний, кто его не находит.       Минхо резко обернулся, сжав покрепче кинжал.       Из тени, сплетённой из складок чёрного шёлка, вышел молодой парень. Он ступал босиком по подушкам, почти беззвучно, а его пухлые губы украшала хитрая улыбка.       Омега. Минхо понял это мгновенно — по мягким чертам лица, по округлым щекам, по тому, как плавно двигалось под тонкой тканью его одежды стройное тело. В воздухе, перебивая дым трав, разлился новый запах — шафран, гвоздика и лотос. Таких духов не было во всём Арабане.       – Не бойся, альфа, — парень склонил голову набок, и его карие глаза блеснули в свете свечей. – Ты ведь пришёл за водой и едой? Я дам и то, и другое.       Но Минхо всё ещё не убирал руки с оружия.       – Откуда ты знаешь, зачем я пришёл?       Джисон загадочно усмехнулся, будто знал что-то, что Минхо даже не мог вообразить. Он подошёл к столу и провёл пальцами с ногтями, покрытыми чёрным лаком, по хрустальному шару. Золотистый туман закружился внутри.       – Я же сказал. Я вижу прошлое... — парень оторвал пальцы от шара и медленно, с кошачьей грацией, шаг за шагом, начал приближаться. Голос его звучал всё слаще, томнее, обволакивал, как тот самый дым, что висел в воздухе. – Настоящее... — ещё шаг. – Будущее...       Минхо не отступил, но внутри что-то сжалось. Слишком близко. Слишком навязчиво пахнет. Слишком... жарко.       Альфа недоверчиво нахмурился, заставляя себя не отводить взгляд. Гадатели и вестники судьбы не водились в их краях уже очень давно — вывелись, как вырождаются старые породы в неволе. Ещё когда он был совсем маленьким, отец рассказывал ему про них: они опасны, им не стоит доверять, они видят больше, чем должны, и могут взять под контроль твой рассудок. Да и вообще — своей судьбы лучше не знать. Жить всегда нужно лишь сегодняшним днём, цепляясь за то, что можно потрогать и убить.       Но чтобы гадатель был омегой... О таком Минхо точно не слышал. Обычно это была участь бет — ни альф, ни омег, а только серых, неприметных существ, которые теряются в толпе их мира.       – Раз ты знаешь, зачем я здесь... могу я взять у тебя немного воды? Мой конь... — он не договорил, в горле пересохло окончательно.       – Я знаааю, — вновь затянуто ответил парень, и в его голосе послышалось что-то похожее на нежность. Или на жалость. Минхо не мог различить. – Бери сколько угодно.       Омега кивнул в сторону стоявшего в углу расписного кувшина — глиняного, с золотыми вензелями, такого же неправдоподобного, как и сам шатёр. А затем грациозно махнул рукой в сторону корзины с фруктами и хлебом, откуда пахло мёдом и свежей выпечкой.       – Если будет мало, скажи. Я дам ещё.       Парень продолжал неотрывно следить за Минхо, слегка прищурившись, но улыбка не исчезала с его лица. Она была вежливой, тёплой — и от этого становилось только страшнее. Альфу это напрягало. Он чувствовал себя... уязвимым под этими жгучими карими глазами, словно его и правда видели насквозь, вплоть до костей.       – Спасибо, — тихо буркнул он и, схватив кувшин, почти выбежал на улицу — скорее напоить Эрака, скорее глотнуть свежего воздуха, скорее убежать от этого запаха, который уже начал проникать под кожу.       Когда водный баланс их обоих восстановился, Минхо нехотя вернулся внутрь шатра и замер.       За время его отсутствия гадатель уже заварил чай. Пряный, горячий, дымящийся. Кружка стояла на столике, прямо на том самом месте, где лежали карты и покоился шар. Омега уже сидел напротив, попивая какой-то тёмный напиток — похожий на чёрный кофе, густой и горький на вид.       Минхо мысленно удивился, хотя постарался не показать этого. Этот парень даже не стал спрашивать, что тот будет пить. Он просто заварил то, что Минхо действительно нравилось. Совпадение? Или...       И пока что всё происходящее пугало альфу почти так же сильно, как притягивало. Как пламя свечи — может обжечь, но невозможно отвести взгляд.       – Присядь. Отдохни, перекуси, — нежно, но загадочно начал гадатель, кивнув на подушку напротив себя.       Минхо с сомнением, но всё же опустился на пол. Подушка мягко приняла его уставшее тело, и он вдруг осознал, как же сильно хочет просто сидеть здесь. Никуда не идти. Не выполнять приказы. Не убивать.       Он протянул ладонь к чашке, взял её со стола и обхватил горячую глину пальцами.       – Как твоё имя?       Омега улыбнулся.       – Хан Джисон.       Альфа сделал глоток. Чай обжёг губы, растёкся по языку терпкой сладостью с нотками корицы и имбиря. Приятный. Слишком вкусный, такой же сладкий, как всё, что было в этом шатре. Даже имя у этого парня было сладким.       – Почему ты здесь? В пустыне? — Ли решил уточнить, не представляясь в ответ. Он уже знал, что Джисону наверняка известно его имя и так. – Не похоже, что ты ждёшь случайных путников.       Но Хан лишь вновь тихо усмехнулся, а затем его изящные пальцы коснулись колоды карт. Парень склонил голову набок, и только тогда Минхо обратил внимание на деталь, которую раньше проглядел: в его волосах был повязан платок. Чёрный, с золотыми монетками, которые при каждом движении тихо позвякивали.       – Хочешь узнать свою судьбу, альфа? — низко и тихо сменил тему Джисон, и от этого голоса у Минхо внезапно побежали мурашки по шее, вниз по позвоночнику, до самого копчика.       Нет. Не хочу.       Но так он лишь подумал. Словно ведомый, словно в тумане, он открыл рот, чтобы отказаться — и не смог. Язык словно примёрз к нёбу.       – Я...       – Не волнуйся, — перебил его Джисон, и его голос вдруг стал мягче. – Я начну с настоящего. Не буду пугать тебя будущим, пока ты не поешь.       Руки омеги медленно заскользили по картам, перетасовывая их с лёгкостью, которая говорила о годах практики. Пока он делал это, взглядом указал Минхо на тарелку с едой.       – Путнику нужны силы, чтобы продолжить дорогу. Особенно если она уже ведёт к дому, да ещё и с пустыми руками.       Укол по больному. Минхо дёрнулся, но промолчал. Цветок он действительно не нашёл. И король будет недоволен.       Но... сейчас, в этом шатре, среди этого запаха и тепла, ему почему-то было всё равно.       Минхо сам не понимал, что с ним происходит. Его телу будто становилось легче от этого голоса, от запаха, от всего происходящего — как будто кто-то снял с него тяжёлую кольчугу, которую он носил так долго, что сросся с ней. Ему даже стало казаться на миг, что его сущность альфы внутри восстаёт из пепла. Словно в нём пробуждалось что-то дремавшее годами, что-то, чего он не испытывал никогда раньше.       Всем альфам, что служили при дворе, обязательно предписывалось принимать блокаторы своего естества. Чтобы не было мешающего запаха, не было гона, не было всего того, что могло препятствовать их обязанностям. Король не терпел при дворе животных — ему нужны были лишь марионетки.       Однако Минхо почувствовал, как от него самого медленно начинает разливаться запах мускуса, сандала и чёрного перца. Тот самый, настоящий, который блокаторы душили годами. Даже кровь по венам забурлила иначе, разгоняя жар по мышцам, и опускаясь куда-то в низ живота.       Чтобы отвлечься от странного, пугающего и одновременно пьянящего чувства, Ли потянулся к тарелке и взял один из фруктов — сочный, золотистый, похожий на маленькое солнце. Откусил. Сок потек по пальцам, смешиваясь с его запахом.       Он и правда был очень голоден. И только сейчас это осознал.       Джисон, заметив это, улыбнулся краешком губ, будто в очередной раз получил подтверждение чему-то. Затем он ловко вытащил одну из карт и положил её рубашкой вверх на стол.       – Королю служишь, значит, — тихо произнёс он, глядя прямо на Минхо. Потом опустил глаза на рисунок. – В неволе. Все твои погибли. Ты совсем один.       Ли слушал это, и его разум отчётливо понимал: он ввязывается во что-то очень нехорошее. Гадатель — опасность. Судьба — опасность. Этот омега со сладким голосом — опаснее любого врага, потому что врага можно убить.       Но его тело... его сущность... они говорили иначе. И потому, на поводу у новых ощущений, он лишь продолжал слушать, не в силах отвести взгляд от тонких пальцев, перебирающих карты.       – Хочешь свободы, — так же томно продолжал Джисон. – Близости с кем-то...       Минхо быстро проморгался, словно отгонял наваждение.       – Это не так.       Но Хан посмотрел на него с сожалением, таким, от которого хотелось провалиться сквозь землю.       – Можешь лгать мне, — тихо сказал он. – Но не картам. Они видят всё. Они старше нас. Старше этой пустыни. Они помнят то, что давно забыли даже сами боги.       Омега вновь перемешал колоду — карты зашелестели.       – Будущее хочешь узнать? — повторил Хан свой первоначальный вопрос.       Минхо заворожённо следил за движениями его рук, постепенно будто теряя контакт с реальностью. Воздух в шатре становился все тяжелее, свечи горели ровно, так, будто они могли бы гореть так вечно. Затем мужчина лишь сухо кивнул.       – Но я не гадаю просто так, альфа, — голос Джисона вдруг потерял свою сладкую томность, стал твёрже, почти холоднее. Его глаза сузились, превратившись в две режущие щёлки. – Ничто в этом мире не даётся даром. Я заберу одно из твоих важных воспоминаний. Это будет платой за мою работу.       Минхо задержал дыхание.       – Важных? — переспросил он хрипло. – Какое?       – Тебе решать не придётся, — мягко, но твёрдо ответил Джисон. – Карты выбирают сами.       Альфа, к тому моменту уже насытившийся и набравшийся сил, почувствовал, как всё происходящее разморило его окончательно. Веки слипались — не от усталости, нет. Спать не хотелось. Хотелось просто навсегда остаться в этой пугающей теплоте, среди этого запаха омеги.       Какая разница? В моей жизни нет ничего, что стоило бы помнить. Ни одного лица, которое оплакивало бы меня, если я не вернусь. Ни одной руки, которая искала бы мою в темноте...       – Хорошо, — тихо ответил он.       Джисон улыбнулся, но Минхо поймал себя на мысли, что эмоции на его лице исказились как-то болезненно. Омега переложил карты в одну ладонь, затем чуть привстал из-за стола и подался ближе, протягивая руку к лицу Минхо.       Запах омеги ударил в нос с новой силой — теперь он стал ещё насыщеннее, слаще, почти осязаемым, как жидкий мёд, как ночь в Арабане, как дыхание пустыни. И вместе с тем Минхо отчётливо ощутил то, чего не испытывал никогда в жизни.       Возбуждение.       В его штанах становилось теснее, а та часть тела, что отвечала за это, наливалась тяжестью и начинала пульсировать в такт бешеному сердцу. Он вдруг остро, до головокружения, осознал, что не прикасался ни к кому годами. Что его тело никогда и не знало... каково это — желать.       От непривычки Минхо сначала пропустил вдох, дёрнулся, хотел отстраниться — но горячие пальцы Джисона уже коснулись его лба. И тогда мир взорвался.       Вспышка света, белая, режущая, как удар лезвия меж рёбер. А затем — темнота.       Альфа открыл глаза и увидел парня, сидящего перед собой уже вновь за столом. Тот улыбался с видом, будто ничего не случилось. Будто не было этой вспышки. Будто не было провала во тьму и потери чего-то... но Минхо уже и сам не помнил чего.       Он чувствовал себя... странно. Будто из головы вынули что-то тяжёлое, давно нывшее, старый разросшийся корень боли, оставив вместо него лёгкую, зудящую пустоту. Прохладную и непривычную.       Мужчина попытался вспомнить лицо отца — и не смог.       Черты размылись, как рисунок на песке под порывом ветра. Осталось только ощущение: высокий, сильный, пахнет кожей и сандалом. Но как выглядели его глаза? Какой был цвет волос? Улыбка?       Ничего.       Пустота. Серая, тихая, но очень чистая.       Минхо сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Горло сдавило так же, как и тогда, в детстве, когда он впервые увидел мёртвого человека и понял, что мир не справедлив.       Но, что было странно — боль от этой потери пришла не сразу. Сначала была только тишина. Потом глухое, далёкое осознание. Он поднял взгляд на Джисона. Тот смотрел в ответ спокойно, без тени вины. Просто смотрел — и ждал.       – Ты сказал — одно из важных воспоминаний... — голос Минхо сел. – Почему именно это?       Он ожидал услышать что-то вроде «так выбрали карты». Но гадатель ответил иначе.       – Потому что это было единственное, что держало тебя на службе, — тихо сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. Почему-то всё, что он говорил, слишком чётко отражалось на его лице, словно этот парень совсем не умел скрывать истинных эмоций. – Твоя верность королю держалась на памяти об отце. На обещании, которое ты дал ему на смертном одре. Теперь ты свободен от этого обещания. Ты сам этого не помнишь — карты забрали слова вместе с лицом, — но твоё тело знает.       Минхо хотел закричать. Вскочить, вытащить вновь кинжал и приставить к горлу этого наглого, сладко пахнущего омеги, который посмел украсть у него самое дорогое. Но вместо этого он просто сидел и смотрел.       Потому что Джисон был прав.       И где-то глубоко, на самом дне души, которую Минхо считал давно мёртвой, теперь распускалось что-то новое. Странное, почти невозможное чувство. Свобода? Облегчение? Он не знал, как это назвать, и боялся узнать.       – Что ж, — тише произнёс Хан, словно давая альфе время прийти в себя, и вновь перемешал карты. Пальцы двигались плавно, затем он вытащил ещё одну карту и перевернул её. Его брови тут же взметнулись вверх. – Оу...       Он выдохнул, округлив губы, и перевёл взгляд на мужчину. В карих глазах заплясали золотые искорки от свечей.       – Любовь. Скоро тебя ждёт большая любовь.       Минхо презрительно фыркнул. Он, конечно, был сейчас в полном расслаблении — зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, мысли текли медленно и вязко. Дым, чай или что-то ещё, подмешанное в этот странный шатёр, делали своё дело. Но он прекрасно мог отличить шарлатанство от истины.       – Любовь? Это не так. Ты сам сказал, что я служу королю. А такие, как мы, не умеют любить. Мы забываем, как это — чувствовать, ещё до того, как нас приучат держать меч.       Внезапно в шатре мигнули свечи, лишь на долю секунды. Будто кто-то впустил внутрь сквозняк, хотя полог у входа даже не колыхнулся.       – Карты не любят, когда им не верят, альфа, — чуть строже произнёс Хан, и в его интонации прорезался металл, которого раньше не было. – Будь благодарнее. Не каждый получает предупреждение о том, что изменит его жизнь.       Его серьёзность продержалась на лице недолго. Внезапно парень отложил карты в сторону — аккуратно, почти нежно, погладив их напоследок кончиками пальцев, будто прося прощения. Затем он встал с места.       Минхо следил за ним, как загнанный зверь следит за охотником. Джисон подошёл совсем близко к нему, и его рука мягко легла на чужое крепкое плечо.       – Каждый способен любить. Хочешь, я докажу тебе это? — совсем тихо спросил он, и его голос опустился до шёпота, такого интимного, что у Минхо перехватило дыхание. – Ты ведь никогда не был с омегой, правда? Никогда не чувствовал, как пахнет тот, кто создан по своей природе для таких, как ты?       Альфе показалось, что в шатре стало темнее. Или же это у него потемнело в глазах? На фоне чёрного шёлка и золотых узоров глаза гадателя светились особенно ярко — влажные, глубокие, как те самые звёзды над пустыней, что всегда освещали путь. Бездонные. Всё ещё чертовски опасные.       Возбуждение внизу дало о себе знать с новой силой, и Ли закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови, но даже боль не помогла. Его дыхание уже сбилось, а грудь тяжело вздымалась.       Но думать было уже поздно.       Хан прочитал всё по его лицу — каждое сомнение, каждый страх, каждую искру желания. Считал так же ловко, как и его судьбу. А затем в одно плавное, почти невесомое движение перекинул ногу через бедра Минхо, садясь на него сверху. Такой тёплый... мягкий... живой. Руки обхватили шею альфы, притягивая ближе — так близко, что их лбы почти соприкоснулись, так близко, что Минхо видел каждую ресничку, каждую золотую искорку в глубине карих глаз.       – Ты же хочешь узнать, каково это? — прошептал Джисон, и его палец, тот самый, что минуту назад ласкал старые карты, коснулся губ мужчины, скользнул по нижней. – Хочешь узнать, каково это — обладать кем-то? Брать то, что хочется? Вести? Быть настоящим альфой?       Минхо старался держать себя изо всех сил. Всё его тело дрожало от напряжения — мышцы свело, пульс стучал в висках, в горле пересохло, а запах омеги заполнил лёгкие, лишая последней воли.       Он не понимал, как именно оказался в таком положении. Он ведь просто зашёл, чтобы попросить подмоги... А в итоге сидел здесь, среди этих подушек, полностью одурманенный этим созданием.       Нужно оттолкнуть его. Встать, взять коня и уехать. Забыть этот шатёр, этого гадателя, этот проклятый запах.       Он же просто играет со мной... Он враг. Он забрал память об отце. Он манипулирует мной. Я должен...       Должен — что?       Убить его?       Минхо поднял глаза. Посмотрел в лицо человеку на своих коленях — эти округлые щёки, эти губы, приоткрытые в полуулыбке, эти глаза, полные такого тепла, которого Минхо не видел никогда в жизни. На него ещё никто никогда так не смотрел.       И тогда он понял. Не сможет. Даже если приставят кинжал к горлу. Даже если сам король прикажет на коленях.       Не сможет.       – Раз уж ты цепной пёс короля... — продолжал шептать Хан. – То сегодня ты можешь покусать меня. Как самый настоящий зверь.       И это, кажется, стало последней каплей.       Минхо слышал эти слова будто сквозь толщу воды. Что-то было не так, явно. Альфа знал это, чувствовал каждой клеточкой. Его разум словно налился свинцом, мысли ворочались медленно, как в кошмаре, когда бежишь, а ноги увязают в песке. Он уже не мог здраво думать или сопротивляться.       И самое страшное — он не хотел.       Альфа внутри него, тот самый, что был закован в цепи блокаторов и королевских приказов долгие годы, наконец взревел. Не просто проснулся, он бешено вырвался на свободу, сокрушая всё на своём пути.       Минхо даже сам не заметил, как его руки двинулись к омеге. Он дёрнул Джисона ближе так резко, что омега охнул, вцепившись ему в плечи. Чёрный лак на ногтях блеснул в свете свечей.       – Ты сам попросил об этом — прорычал Минхо. Так хрипло и низко, каким его голос не слышал никто при дворе.       А затем он поцеловал его. И Джисон протяжно застонал ему прямо в губы.       Почему... Почему я не могу остановиться? Почему моё тело не слушается?       Он не помнил, как одежды полетели в стороны, путаясь в атласных покрывалах и разбросанных подушках. Перед глазами Минхо были только стройные ноги, округлые бёдра, да мягкий, чуть выступающий живот, который так приятно было сжимать в ладонях.       И запах, он был повсюду. В воздухе, на языке, под кожей, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Сейчас он был более необходим, чем вода им с Эраком пару часов назад.       Хан лежал под ним обнажённый, и в эти минуты Минхо казалось, что у него забрали не одно воспоминание. Их все. Всю его память украли, выскребли подчистую, оставляя в его голове лишь этот образ.       А затем омега раздвинул колени пригласительным жестом. Медленно, без капли стыда. И улыбнулся, будто всё шло именно так, как он и хотел. Будто он был не жертвой и не добычей, а ловцом, который только что захлопнул клетку.       Минхо опустил взгляд и увидел, как из него, уже такого открытого и готового, сгустками вытекает смазка. Прозрачная, блестящая в свете свечей, пахнущая цветами и специями. Он медленно протянул руку, коснулся жидкости пальцами — тёпло и до жути скользко.       Впервые в жизни он ощущал это. Впервые видел омегу, готового принять его. Впервые его тело кричало громче разума. И потому ему срывало крышу с каждой секундой всё сильнее.       А затем Джисон приподнялся на локтях, обхватил его шею свободной рукой и потянул на себя, приближая их лица друг к другу.       – Возьми, Минхо... — прошептал омега, и его имя, произнесённое этим голосом, прозвучало словно заклинание. Он действительно знал его имя. Вероятно, ещё задолго до того, как альфа вошёл в этот адский шатёр. – Возьми то, что должен. Альфа.       Сознание мужчины больше не принадлежало ему. Оно плыло где-то далеко, наблюдая за происходящим чужими, равнодушными глазами. А тело... тело жило своей жизнью. Наконец-то подчиняясь древним инстинктам, а не воле дворца.       Он не помнил о короле. Не помнил о доме. Не помнил даже об Эраке, что всё это время мирно отдыхал во дворе, привязанный к стойлу, неподалёку за пределами этого чёрно-золотого шатра.       В его голове было только одно: это тело под ним. Запах. Глаза, что смотрели на него без страха, без приказа, без ожидания чего-то взамен.       Минхо направил себя внутрь омеги, ведомый лишь внутренними ощущениями, словно его тело и так уже знало, что делать. Словно оно ждало этого момента всю его никчёмную, выжженную жизнь.       – Смотри на меня, — приказал Минхо, входя в него одним резким, глубоким толчком.       Внутри было горячо. Слишком тесно, влажно, и так до боли правильно. Джисон вскрикнул надрывно, со всхлипом и вцепился ногтями Минхо в спину, оставляя алые полосы на бледной коже. Боль от этого пришла резко, обожгла, но зато послужила лишь ещё одним напоминанием: это реально. Это действительно происходит здесь. Это не сон и не мираж.       И без того огромные глаза омеги распахнулись ещё шире, в них отразились свечи, золото, сама бескрайняя пустыня. На губах застыла улыбка, но в ней не осталось ни капли прежней хитрости. Теперь в ней была уязвимость. И, кажется, боль, хоть и смешанная с наслаждением.       – Только не... не останавливайся, — выдохнул Хан, и его голос сорвался на дрожащий, молящий шёпот. – Ах, пожалуйста... не останавливайся.       Но Минхо и не думал. Он бы просто не смог. Даже если бы сейчас в шатёр ворвался король с десятком стражников, даже если бы небо упало на землю, даже... если бы сама смерть заглянула ему в глаза.       Он наконец-то брал. Вёл. Чувствовал, как узел наливается тяжестью. Каждый толчок отдавался дрожью в теле омеги, каждый стон, срывающийся с его губ, был слаще любого напитка в этом шатре, любого фрукта на этой земле.       Где-то на грани сознания, сквозь шум в ушах и бешеное сердцебиение, Минхо понял страшную для себя вещь — он не хотел, чтобы это заканчивалось.       Не хотел возвращаться во дворец, не хотел снова быть цепным псом... Не хотел просыпаться в своей пустой холодной постели, где пахнет только пылью и старым деревом и где никто никогда не ждёт.       Он хотел остаться здесь. С этим омегой, который пахнет лотосом и смотрит на него так, будто он не слуга, не оружие, не тень короля — а человек. Мужчина. Альфа.       Хотел всегда вести, а не быть ведомым.       – Ты... — прохрипел Минхо, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джисона, впитывая его запах глубже, чтобы запомнить навсегда, впечатать в память, которую у него больше никто не отнимет. Он продолжал двигаться в нём всё быстрее, жёстче, отчаяннее, будто от этого зависела его жизнь. – Ты сводишь... с ума.       Сейчас это уже не имело значения, но Ли на грани осознавал: гадатель явно что-то сделал с ним. Обворожил ли, соблазнил, подсыпал ли что-то в чай, когда он пил этот слишком сладкий, слишком вкусный напиток. Или, может быть, дело было в дыме. Или в прикосновении к хрустальному шару. Или во всём сразу.       Это было неважно. Но это точно было.       С ним что-то сделали. В нём разбудили то, что должно было спать вечно. И он наверняка пожалеет об этом позже, когда вернётся домой. Когда очнётся от этого наваждения и поймёт, что потерял не только воспоминание об отце, но и себя прежнего. Но не сейчас.       Джисон тихо засмеялся сквозь стоны, сквозь слёзы, которые катились по его щекам и падали на подушки, оставляя тёмные влажные пятна на золотом шёлке. Его тело содрогалось в такт движениям альфы, пальцы скользили по влажной от пота спине.       – Гадание... — выдохнул он, и его голос ломался. – Оно всегда сбывается, альфа.       Минхо хотел возразить вновь. Сказать, что это неправда, что он всё ещё не способен любить. Что его сердце выжжено дотла долгими годами службы, что там, где должна расти нежность, — только пепел, только сгоревшая земля, только мёртвые корни и сотни убитых душ на счету, которые не дадут ему покоя даже в могиле.       Но слова застряли в горле. Они превратились в хрип, в рык, в низкое, животное дыхание, которое вырывалось из груди помимо его воли.       Мир вокруг сузился до одной единственной точки. До горячей, влажной тесноты, в которой пульсировало его естество. До рук омеги, вцепившихся ему в плечи — то сжимающих, то разжимающихся, будто Джисон никак не мог решить, хочет ли он оттолкнуть или притянуть ближе.       Хан думал, что всё под контролем.       А потом почувствовал, как у основания внутри него начинает пульсировать и расти чужой узел. Джисон знал этот этап — альфы начинали расширяться ближе к финалу. Но никто, никто из тех, с кем он был раньше, не пытался повязать их настолько сильно. Никто не терял контроль настолько, чтобы заходить так далеко.       А Минхо — потерял.       Его зрачки расширились до предела, дыхание стало хриплым, рваным. Он двигался внутри Джисона всё быстрее, жёстче, словно уже не видел перед собой человека. Только омегу. Только инстинкт, который он сдерживал годами и который теперь вырвался на свободу.       – Нет... – выдохнул Джисон, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала не игра, а настоящая паника. – Минхо... погоди...       Он попытался сдвинуть бёдрами, соскользнуть, но альфа сжал его талию мёртвой хваткой.       И тогда Джисон понял, что испугался по-настоящему. Не проклятия, не боли. А того, что сам не знает, чем это кончится. Он привык быть охотником, а не добычей. Привык знать всё наперёд — карты всегда показывали ему финал. А сейчас он понятия не имел, что будет, если Минхо кончит в него. Если узел закрепится, если они свяжутся так, как никто и никогда раньше...       – Пожалуйста, – прошептал Хан, слёзы потекли по щекам. – Ты должен выйти... Только не внутрь...       Он хотел сказать что-то ещё — объяснить, предупредить, остановить. Но Минхо уже не слышал его.       А Джисон... Джисон вдруг осознал, что отчасти хочет этого.       Хочет, чтобы этот альфа, не похожий ни на кого из тех, кто был до него, наконец сломал все рамки. Хоть и безумно боится.       – Пожалуйста... – прошептал он уже не останавливая, а сдаваясь. Его руки, которые ещё секунду назад пытались оттолкнуть, легли на плечи Минхо, притягивая.       Омега закрыл глаза и почувствовал, как внутри разливается горячее, как узел закрепляет их союз. От этого ощущения он и сам тут же распался на тысячи осколков вселенной, обретая полное наслаждение. Таких сильных оргазмов у него ещё не было, сколько он себя помнил.              Минхо же, изливаясь глубоко в тёплое, податливое тело, чувствуя, как Джисон дрожит и сжимается вокруг него в последнем судорожном спазме, чувствуя, как горячая влага заливает его изнутри, он понял, что вероятно и правда больше никогда не сможет быть прежним.       Хан обмяк под ним, всхлипывая уже тихо, почти беззвучно. Из глаз всё ещё текли слёзы, но теперь в них были лишь принятие и покорность тому, что уже случилось и чего нельзя отменить.       Альфа лежал между его подрагивающих ног, приводя дыхание в норму, и думал о том, что тот Минхо, который вошёл в этот шатёр несколько часов назад — холодный, сломленный, обезвоженный, верный пёс, у которого нет имени, только кличка, умер здесь. На атласных подушках, под шёпот незнакомца и звон золотых монеток в чёрных волосах.       И на его месте уже родился кто-то новый. Кто-то, кто умел желать так сильно, что терял рассудок. Кто осмеливался брать, не спрашивая разрешения. Кто, возможно, даже умел любить — или только учился этому.       Узел ещё не спал, сцепка продолжалась, и потому Минхо осторожно, чтобы не навредить омеге, перевернул их и прилёг рядом с Джисоном, бережно прижимая к себе тёплое тело. Тот почти на автомате прижался в ответ, будто ища ещё больше тепла. Ли закрыл глаза, погладил парня по волосам, путаясь в прядях, но его сознание уже уплывало.       Золотой туман в хрустальном шаре замер, будто уснул вместе с ними. Только звёзды за пологом смотрели на них холодными, вечными глазами, не осуждая и не одобряя.       Минхо провалился в темноту, чувствуя чужое горячее дыхание на своей груди, чужие пальцы, переплетённые с его пальцами, и запах. Шафран, гвоздика, лотос...       Если бы карты забирали моё воспоминание сейчас, я бы точно забыл именно этот миг...       Но я не забуду.

***

      Когда Минхо открыл глаза, перед ним была знакомая потолочная балка его комнаты во дворце. Тёмное дерево, потрескавшееся от времени, с едва заметным узором, который мужчина рассматривал сотни раз, засыпая и просыпаясь. Комната пахла пылью, старой кожей и сухими травами, которые служанки развешивали под потолком — от моли и дурных снов.       Он был в своей постели. Дома.       Тело не ломило от усталости, мышцы не ныли, спина не болела после долгого сидения в седле. Разум был чист и трезв, разве что голова немного побаливала.       Мужчина тут же подскочил, выбегая к двери, ведущей во двор его дома. Эрак был на месте. Чёрный конь стоял привязанным к стойлу — толстому деревянному столбу, который построил ещё отец Минхо. Эрак перебирал копытами, лениво жуя сено, и его состояние по внешнему виду было удовлетворительным: бока ровно вздымались, шерсть блестела на солнце, ни хромоты, ни признаков обезвоживания, ни той ужасной усталости, которая валила его с ног в пустыне. Будто накануне они просто прогулялись до конюшни и обратно.       Минхо подошёл к коню, провёл ладонью по тёплой чёрной шее. Эрак всхрапнул и ткнулся носом в плечо хозяина — как всегда, без намёка на страх или узнавание чего-то необычного.       – Ты тоже ничего не помнишь? — тихо спросил Минхо.       Конь мотнул головой, как будто понимая.       Воспоминаний о том, как именно он оказался дома, не было. Всё слишком мутно, туманно, будто он пытался смотреть сквозь толщу мутной воды. Вроде бы отголоски чёрно-золотых тканей, мерцание свечей, густой дым, от которого щипало глаза... Звон золотых монет, приятное тепло, чьё-то дыхание на своей шее... и запах. Минхо отчётливо помнил что-то сладкое и чарующее — пряное, дурманное, такое, от чего кружилась голова. Но он совсем не мог вспомнить, что именно это было. Чей это был запах? И почему от одного лишь воспоминания о нём у него перехватывало дыхание?       Он вернулся в комнату и остановился перед зеркалом — старым, в потускневшей серебряной раме, доставшимся ему от папы-омеги, которого он почти не помнил.       Мужчина оглядел себя. Внимательно, придирчиво, как учили его на службе: всегда тщательно проверять себя на наличие ран. Ни единого следа, говорящего бы хоть что-то о предыдущей ночи.       Минхо вспомнил, что никакого цветка он так и не нашёл. Пустыня, зной, конь, который едва не пал от усталости... И потом — провал в памяти. Но цветка не было. Это он помнил точно.       Нужно было идти с докладом к королю. Просить прощения на коленях, объяснять, почему так вышло, оправдываться, изворачиваться. Предложить отправиться в новые поиски — снова в пустыню, снова на верную смерть, снова за сказкой, которой не существует.       Но почему-то... вместо привычной тяжести в груди, вместо той тупой боли, которая всегда сопровождала мысли о возвращении во дворец, вместо сожаления и разочарования в себе, в своём положении, Минхо остро почувствовал лишь одно.       Ему было всё равно.       Абсолютно плевать, что скажет король. Плевать, придётся ли ему стоять на коленях час или два. Плевать, вынесут ли ему наказание — выпорют, отправят на галеоны, бросят в темницу на хлеб и воду. Разочаруются ли в нём или же посмотрят с презрением.       Он вдруг ясно, почти физически ощутил, как с его плеч свалилась огромная, неподъёмная тяжесть — та, которую он тащил годами, не смея даже подумать о том, чтобы её сбросить. Что-то воистину сильное и сногсшибательное пронеслось по его телу волной, казалось, будто он готов был прямо сейчас бросить всё и покинуть Арабан. Вскочить на Эрака и ускакать на край света, туда, где нет королей, нет приказов, нет ледяных плиток под коленями.       Минхо не понимал такой резкой смены ощущений. Не понимал, что изменилось за одну ночь, что произошло в той пустыне... Но он ощущал это каждой клеткой, каждой частицей своего тела.       Свободу.       Альфа попытался вспомнить, по какой же причине он столь долго служил при дворе, закапывая собственную жизнь, зарывая свои желания в песок. Он знал, что был должен, знал, что дал клятву, но когда и кому — не мог вспомнить. Словно кто-то стёр конкретный эпизод из памяти.       Пытаясь собраться с мыслями, мужчина вдруг отчётливо уловил запах. Свой собственный. Не тот приглушённый, безликий аромат, который оставался после блокаторов, а другой, настоящий. Терпкий, немного приторный, но очень острый и жёсткий. Мускус, сандал и чёрный перец — специи, которые обжигали.       Запах настоящего альфы.

***

      Тем же вечером Минхо всё же явился во дворец с повинной. Он стоял на коленях, смотрел в пол и чувствовал только пустоту, тишину и облегчение. Король говорил что-то о наказании, о нерадивости, о том, что такие, как он, должны умирать за него, а не возвращаться с пустыми руками. Минхо кивал, не вслушиваясь. Голос монарха доносился будто сквозь толщу воды.       А когда он вышел из тронного зала, то поймал себя на мысли, что не помнит ни слова из того, что сказал ему повелитель. И это его не беспокоило, даже наоборот.       По дороге домой, мимо глиняных стен, мимо торговых рядов, где продавали пряности и шёлк, Минхо начал размышлять о том, чтобы покинуть границы города. Пойти туда, куда глаза глядят, оставив за спиной и этот дворец, и эту пыль, и эту жизнь, которая никогда не была его. Он понимал: возможно, король не оставит этого просто так. За ним наверняка пришлют стражников, его объявят предателем и будут искать по всему Арабану и за пределами, но с каждой минутой он обретал всё больше и больше решимости, чтобы сделать этот шаг.       Однако вместе с тем Ли ощущал и что-то другое. Его тело менялось неизведанным образом.       Запахи проходящих мимо него по улицам омег стали ярче. Сладкий ванильный, терпкий ягодный, цветочно-медовый — они били в нос, заставляли на мгновение останавливаться. Низ живота периодически стягивало, волнами подкатывала слабость, а голова начинала кружиться так сильно, что приходилось останавливаться и ждать, пока это пройдёт.       Минхо еле добрался до дома, запер за собой дверь и только тогда с горечью осознал причину таких изменений.       У него начался гон. Тот, что раньше никогда не накрывал его из-за блокаторов, которые он принимал годами.       Возбуждение росло с каждой секундой, а перед глазами маячили лишь одни и те же образы. Чёрный шёлк. Золотые узоры. Мерцание свечей.       Несколько дней Минхо провёл в своей постели. Он катался по кровати, судорожно цепляясь пальцами за простыню, хватая себя за волосы, кусая губы до крови. Несколько раз он пробовал удовлетворить себя сам, снять напряжение грубой, механической лаской руки. Но всё было бесполезно. Это помогало лишь на недолгое время — на несколько жалких минут, после которых волна накрывала снова, ещё сильнее и беспощаднее.       Гон был в самом расцвете. Голову стали посещать мысли о том, чтобы просто выйти на улицу и взять первого омегу, что попадётся под руку. Любого. Лишь бы стало легче.       Но вместе с тем Ли точно чувствовал, что ему необходим какой-то один определённый запах. Первый встречный не подойдёт, нужен кто-то конкретный. Сладкий... пряный... тёплый... Альфа сам толком не мог понять, в чём нуждается, но где-то на подсознании, на уровне инстинктов, он знал.       Король, как назло, послал за Минхо. Ему неожиданно потребовалось что-то вновь — новое поручение, новый приказ. Но тот даже не открыл дверь. Лёжа на постели, мокрый от пота, сжимая простыню в побелевших пальцах, он лишь крикнул дворцовым слугам убираться. Он понимал, чем это чревато — если альфа при дворе не принимал блокаторов и позволял природе пробраться на свободу... иногда таких карали жестоко. Отправляли на галеоны, бросали в темницу. А то и вовсе кастрировали, чтобы не позорили королевскую службу животной сущностью.       К удивлению Минхо, его больше не беспокоили. Никто не стучал в дверь, никто не требовал ответа. День, два, три... Тишина. Только ветер за окнами да редкие крики птиц. Если бы альфа был в сознании, его бы точно удивило, что его не ищут, но сейчас ему было не до того.       Он не знал, что все слуги и люди при дворе уже были окутаны едким дурманящим дымом. Заклинанием, что отводило от Минхо внимание, дающее ему время, чтобы прийти в себя. Наложенное кем-то невидимым, но кажется очень заботливым.       Минхо сбился со счёта времени. Солнце сменялось луной, луна — солнцем, а он продолжал лежать в своей постели, и ему казалось, что жизнь постепенно утекает из него, как вода сквозь пальцы. С каждым часом сил становилось всё меньше. Обычный гон не может убить альфу — он знал это. Но сейчас происходило именно то, чего быть не должно. Его тело не просто требовало разрядки. Оно требовало какого-то конкретного омегу. И, кажется, без него — умирало.       Спустя почти неделю мучений, когда Минхо понял, что боль настолько сильна, что ему тяжело даже открыть глаза, ему показалось, что дверь в комнату приоткрылась.       Тихий скрип петель, лёгкое движение прохладного воздуха, пахнущего ночной пустыней и далёкими пряностями. Может быть, это сквозняк с улицы, а может, кто-то из придворных зашёл за ним, чтобы отвести на расправу. Сейчас это уже не волновало Минхо. Он почти попрощался с жизнью.       Но резко в нос ударил запах.       Такой знакомый и такой далёкий одновременно. Он проник в лёгкие, как глоток воды в пустыне, как спасительный дождь после долгой засухи.       Шафран... Гвоздика... Лотос...       Минхо попробовал приоткрыть глаза, хоть веки дрожали и не слушались. Он увидел размытый силуэт в темноте комнаты. Фигура осторожно склонялась к нему, окутывая своим феромоном.       – Ты... — сдавленно прошептал альфа и закашлялся.       Ему протянули чашку с водой. Помогли напиться, осторожно приподняв голову. Вода потекла по горлу живительным потоком, возвращая ощущение реальности.       И тогда у альфы хватило сил взглянуть на пришедшего.       Перед ним был парень. Тёмные волосы с переливом, в которых поблёскивали золотые монетки на чёрном платке. Большие, почти чёрные глаза — до жути влажные, полные тревоги.       А затем незнакомец поставил чашку на тумбочку, придвинулся ближе и коснулся его сухих, потрескавшихся губ.       Поцелуй был едва ощутимым... но он словно разорвал плотину. Вернул на место то, чего не хватало всё это время. Минхо почувствовал, как что-то щёлкает у него в голове. Воспоминания хлынули одно за другим — шатёр, свечи, карты, хрустальный шар. И этот омега. Хан Джисон.       – Мы договаривались, что ты заберёшь только одно воспоминание, — хрипло сказал Минхо, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. – Так почему ты забрал ещё и это?       Хан отвёл взгляд. Его пальцы всё с тем же с чёрным лаком поправили прядь волос.       – Все, кто находит меня, должны забыть, — тихо ответил он. – Такова плата за гадание. За то, что я забираю чужую боль.       Затем Джисон посмотрел на него слегка виновато, и опустил голову.       – Неужели ты так и не понял, Минхо?       Но встретив полный недоумения взгляд с нахмурившимися бровями, Хан вздохнул и договорил:       – Я и есть цветок забвения.       Тишина повисла в комнате.       – Я прихожу в жизнь тех, кому есть о чем забыть. Ты встретил меня, я облегчил твою ношу... Забрал воспоминание, которое мешало спокойно жить. Теперь ты свободен от короля и дворца. Не фактически, но хотя бы мысленно.       Минхо пытался переварить услышанное.       Как он мог не понять сразу? Чёрно-золотой лотос, что прячется в пустыне и дарует покой... Тот самый, о котором слагали легенды.       Сейчас он сидел перед ним. Дышал. Говорил. Пах.       – Мы не должны были делать этого, — ещё тише добавил Хан. – Точнее... я не должен был позволять этому случиться.       Он замолчал, собираясь с мыслями.       – Мой дар видеть будущее перешёл ко мне от предков. Но за всё в этой жизни нужно платить, — он рассказывал будто не Минхо, а самому себе, той версии себя, которая когда-то сделала роковую ошибку. – Я пользовался им слишком часто. Хотел заглядывать вперёд, точно знать, что ждёт меня, да и моих близких тоже. Но тем самым я навлёк на себя проклятие... С тех пор я был обречён скитаться по миру, гадая всем встречающимся людям на моём пути. Своей судьбы у меня больше не было — только чужая. Ни дома, ни пристанища, только шатёр, песок и лица, которые исчезают с рассветом.       Хан нервно провёл рукой по краю одеяла, будто пытался унять дрожь.       – И по законам проклятия каждый, кто находит меня, каждый, кому я приоткрываю завесу того, что их ждёт, забывает наутро. Неважно, что между нами было — разговор, гадание, поцелуй. Память стирается. Я остаюсь только в легендах. И это спасает меня. И их.       – От чего? — тихо спросил Минхо.       Джисон горько усмехнулся.       – Если бы кто-то меня запомнил, проклятие бы сломалось, нарушилось... — Джисон поднял глаза, и в них мелькнул страх. – И, вероятно, привело бы к чему-то ужасному. Я не знаю, не проверял. Я просто не смел рисковать. Веками...       Он сглотнул.       – А потом пришёл ты. Уставший, сломленный, пахнущий так сильно, что у меня закружилась голова. И я... я просто захотел тепла. Ты не представляешь, как одиноко быть проклятым странником, которого никто не помнит дольше одной ночи...       – Я думал, это будет просто секс, — продолжил Джисон тише. – У меня бывали альфы и раньше. За столетия — несколько. Но ничего подобного не происходило. Проклятие защищало меня. Наутро они просыпались и не помнили ничего. А я исчезал.       Минхо внимательно смотрел на него, слушал, впитывая каждое слово, ощущая, как телу становится и правда легче, лишь от одного присутствия гадателя рядом.       – Но ты — другой... С тобой что-то пошло не так. Я не ожидал, что ты сцепишь нас. Никто из них не был таким диким. Таким... настоящим. Они не связывали нас узлом, а ты...       Он запнулся, и его пальцы сжались в кулаки.       – И эта сцепка... видимо, она создала связь. Такой, какой просто не должно было случиться. Проклятие не должно было это пропустить. Но ты прорвался. И теперь твоему телу не нужен никто, кроме меня.       Минхо всё ещё не смел перебивать, тихо вдыхая целебный аромат омеги.       – Именно поэтому твой гон такой сильный, — продолжал Джисон. – Это не обычная природа, это побочный эффект. Плата за связь с тем, кто проклят. Твоё тело требует подтверждения. Метки. Без неё ты умрёшь.       – А если я поставлю её?       Джисон посмотрел на него долгим взглядом. В карих глазах плескалась смесь из чего-то тяжёлого — страха, надежды, отчаяния.       – Тогда, возможно, умру я. Проклятие не терпит такого, оно не даёт мне быть чьим-то. Ни к месту, ни к человеку я не могу быть привязан... В этом вся суть — помогать другим, но самому быть обречённым на вечное одиночество. Только если...       Хан замолчал, будто думая, стоит ли говорить что-то ещё. Но Минхо вопросительно наклонил голову, и он всё же продолжил.       – Только если мы истинные. Но ты ведь знаешь, что процент истинных пар на земле очень мал? Люди слагают о них легенды сродни легендам о цветке забвения... Шанс на это критически мал.       Минхо тяжело сглотнул. Истинные... Он и сам не верил, что такие ещё остались среди альф и омег. По крайней мере, он лично не встречал ни одной такой пары во всём Арабане.       – Но если я не поставлю метку, то погибну сам? — прошептал он, будто уточняя вердикт. – Так?       Джисон кивнул. Медленно, тяжело, будто каждый миллиметр опускающейся головы стоил ему невероятных усилий.       – Я сам во всём виноват, — он отвернулся к окну, и альфа заметил, как по одной щеке пробежала тонкая, хрупкая, как его хрустальный шар, слеза. – Я соблазнил тебя в шатре. Я знал, что не должен был, но мне так хотелось... тепла. Близости. А теперь ты умираешь из-за меня.       – Поэтому ты вернулся?       – Поэтому. Карты шептали мне, что большая любовь, которая ждёт тебя — это я. Но я не поверил. До того момента, пока ты не связал нас... А потом я почувствовал, что ты умираешь. Сквозь пустыню, сквозь сотни миль. И я понял, что если не приду, то потеряю тебя навсегда. Единственного, кто меня запомнил. Единственного, ради кого я готов рискнуть всем...       Джисон вновь повернулся к мужчине, протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми, чуть дрожащими.       – Если моя смерть спасёт тебя — значит, такова моя судьба. Я прожил уже достаточно долго. Даже слишком. По крайней мере, я попробую. Хотя бы раз в жизни — не быть цветком забвения, а просто... омегой. Твоим омегой.       Он печально усмехнулся — совсем не так хитро, как когда-то ночью в шатре. Теперь его лицо было полно самых искренних эмоций, тех, что парень так долго прятал в себе от других. От всех, кто приходил и уходил, оставляя за собой лишь важные воспоминания из собственных жизней.       – Я не хочу, чтобы ты умирал, — выдохнул альфа, прижимаясь щекой к чужой мягкой ладони, чувствуя её тепло. – Неужели нет способа обойти всё это? И просто... быть свободными вместе?       Хан ещё раз усмехнулся, по-доброму, будто смотрел на ничего не смыслящего ребёнка.       – Я не знаю, что будет, Минхо. Может быть, я не умру. И тогда мы будем принадлежать друг другу. Мы должны хотя бы... как минимум — чтобы один из нас мог продолжить жить.       А затем он просто притянулся ближе и увлёк его в поцелуй.       Минхо сначала противился, пытался оттолкнуть — слабо, неуверенно. Но Джисон надавил сильнее. Он, как и когда-то, перекинул ногу через его бёдра, усаживаясь сверху, проезжаясь своим возбуждением по чужому, тем самым вырывая из альфы глухой стон прямо в свои губы.       – Не надо... ты не должен... — пытался убедить его Минхо, но его тело уже тоже слабо поддавалось контролю.       Окутанное чужим, таким долгожданным запахом, оно и вовсе расслабилось. Руки двигались на автомате, обхватили чужую тонкую талию, гладили по бокам, пальцами сжимали медовую кожу.       – Не бойся, — шепнул ему Джисон почти в самые губы, медленно снимая с себя ткани одежды. – Если я исчезну, ты вновь всё забудешь. Но по крайней мере теперь точно сможешь жить спокойно.       Ли не заметил, как омега полностью обнажил себя и его. Как направил в свой, уже истекающий вход его большое, готовое возбуждение. Как сам насадился на него. Он наблюдал за каждым его действием словно заворожённый. Как тогда, в шатре, в сердце пустыни. Только теперь всё было без дурмана, без заклятий, а по-настоящему. Его омега сводил его с ума.       Хан опёрся на его крепкую грудь ладонями и начал двигаться — быстро, жадно, будто боялся, что это последний раз. Шлепки плоти о плоть, стоны, хриплые звуки и ничего больше — только они вдвоём в этой комнате, в этом моменте.       Руки Минхо сами собой нашли своё место на чужих сочных, округлых ягодицах и стали помогать парню совершать движения, направлять, ускорять.       Но внутренний зверь становился всё голоднее. И в какой-то миг альфа просто не выдержал — поменял их местами, переворачивая Джисона лицом в постель, входя в него сзади с размаху и вызывая новый всхлип, потонувший где-то в подушке.       Контроль опять смазывался. Минхо двигался жёстко, быстро, то и дело оглаживая чужую бархатную кожу, изредка наклоняясь, чтобы поцеловать изящную спину, а затем... Он завис прямо над его шеей. Над тем местом, где заканчивалась линия роста волос. Над тем, где должен был красоваться след от его зубов.       Джисон почувствовал это, обернулся. И тогда Ли заглянул в его огромные, полные слёз глаза. Омега боялся. Боялся по-настоящему. Не проклятия, не боли, а неизвестности.       – Я могу не делать этого, Джисон, — тихо сказал Минхо, впервые пробуя произнести его имя вслух. Оно оказалось мягким, тёплым — таким же, как сам парень.       И кажется, от этого слёзы из чужих глаз потекли с новой силой.       – Укуси, — прошептал Хан. – Пожалуйста... укуси.       Минхо вновь опустил взгляд на открывшуюся кожу — бледную в лунном свете, тонкую, с едва заметной голубоватой прожилкой, где бился чужой пульс. Пахло оттуда особенно сильно.       «Может быть, я не умру. И тогда мы будем принадлежать друг другу...» — слова гадателя вновь прозвучали в голове, вселяя ещё больше веры.       Альфа наклонился. Коснулся губами того места, где будет метка. Сначала ласково, как целуют самое дорогое. Почувствовал, как Джисон вздрогнул под этим прикосновением, как его дыхание сбилось, а тело напряглось в ожидании.       – Потерпи, — тихо сказал Минхо. – Я постараюсь... быстро.       Он не знал, как это делается правильно, никто не учил его ставить метки. Слугам короля не нужно такое умение. Но тело знало. Инстинкты знали. Та самая древняя, звериная часть его существа, которую он так долго душил блокаторами и приказами, сейчас взяла верх.       Он открыл рот. Нашёл нужное место — там, где кожа была тоньше всего, где под ней билась чужая жизнь. И укусил.       Не просто укусил — вонзил клыки глубоко, до крови, до тех самых недр, куда не проникал никто и никогда. Железы под его зубами раскрылись, выпуская поток феромонов, вливающихся в открытую рану, смешивающихся с чужой кровью, закрепляющих связь навечно.       Джисон закричал.       Громко, надрывно, на пределе своих сил. Крик разорвал тишину комнаты, ударился в стены, заметался между ними, будто ища выхода. Его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыню с такой силой, что ногти прорвали ткань. Он крупно, судорожно дрожал, будто сквозь него пропускали электрический ток.       – Минхо... — прохрипел он сквозь слёзы, которые хлынули из глаз ручьями. – Больно... так больно... я не могу...       Горячая, алая кровь потекла по шее. Она капала на подушку, на простыню, на руки Минхо, который держал омегу мёртвой хваткой, не отпуская, не давая вырваться.       Альфа чувствовал, как его собственная душа разрывается на части. Часть его — та, что была человеком, хотела остановиться, отпустить, поцеловать солёные щёки, сказать, что всё закончилось. Другая часть — зверь внутри, требовал продолжать, вгрызаться глубже, вливать больше феромонов, закреплять их связь крепче, чтобы никакое проклятие не смогло разорвать её.       Он поддался звериной. Потому что если он остановится сейчас — кто-то из них точно умрёт. Не от метки, а от того, что их связь останется неполной, оборванной, кровоточащей.       Джисон жалобно всхлипнул. Его тело уже не выгибалось, оно обмякло, будто сдалось. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и кровью. Он что-то неразборчиво шептал, на грани беспамятства.       А затем крик оборвался.       Наступила тишина.       Такая полная и глубокая, что Минхо на миг показалось — мир замер. Не гудит ветер за окном. Не стучит его собственное сердце. Даже будто луна перестала светить.       Омега совсем обмяк. Его голова упала на подушку, глаза закрылись, руки бессильно разжали ткань простыни.       – Джисон? — Минхо разжал челюсти, отстранился. Кровь потекла по подбородку. – Джисон, нет... не смей...       Сердце альфы забыло, как биться.       Я убил его... Моя метка его убила... Проклятие... оно забрало его...       Мужчина уже хотел закричать от отчаяния, но в этот самый миг... Джисон вздохнул.       Глубоко, судорожно, будто впервые за всю эту долгую, страшную минуту. Его грудь поднялась и опустилась. А затем он открыл глаза — затуманенные слезами, но живые.       – Минхо? — прошептал он, и голос его был слабым, как у только что родившегося котёнка. – Я... я...       – Ты жив, — Минхо схватил его лицо в ладони, прижался лбом к его лбу. – Ты жив, слышишь? Жив. Ты не умер.       Джисон слабо улыбнулся. А затем его глаза расширились и в них появилось что-то похожее на изумление.       – О... — выдохнул он.       – Что? Что такое? — Минхо напрягся. – Тебе больно?       – Нет, — Хан покачал головой, а его пальцы поднялись к шее и коснулись свежей раны. – Мне... не больно. Мне хорошо.       Минхо замер.       Джисон сел на постели, всё ещё держась за шею. Его лицо было бледным, мокрым от слёз и крови, но глаза... глаза светились.       – Я чувствую тебя, — прошептал он. – Твои эмоции... твою боль... твою... нежность, — он посмотрел на Минхо так, будто видел его впервые. – Я никогда не чувствовал никого так. А теперь... теперь ты во мне. Как будто везде. Под кожей, в крови...       Он коснулся своей груди, там, где располагалось сердце.       – И проклятие... — Джисон запнулся, прислушиваясь к себе, к тем глубинным механизмам, что управляли его жизнью столетиями. – Оно... стало тише. Будто заснуло. Будто твоя метка... усыпила его. Не сломала, но... сильно ослабила.       Минхо протянул руку и осторожно коснулся шеи омеги там, где алела свежая метка. Кровь уже почти остановилась, рана начинала затягиваться, формируя точёные грани укуса.       – Тебе правда не больно? — переспросил он, всё ещё не веря.       Джисон покачал головой и вдруг рассмеялся так удивлённо, будто сам не верил происходящему.       – Совсем нет.       Он посмотрел на Минхо и заметил, что в его глазах тоже стояли слёзы. Наверное, он и не помнил, когда в последний раз видел, чтобы альфа плакал перед ним. Этот холодный, несгибаемый воин, правая рука короля, человек, который годами не позволял себе даже слабости — сейчас сидел перед ним с влажными глазами и не пытался это скрыть.       – Я испугался... — Минхо несколько раз проморгался, пытаясь смахнуть предательскую влагу тыльной стороной ладони. – Думал, что потерял тебя. Что снова забуду... Что очнусь завтра утром в своей постели, а от тебя не останется даже запаха.       Джисон тут же подвинулся ближе к сидящему напротив мужчине, их колени соприкоснулись.       – Но ты не потерял, — прошептал он, заглядывая в чужие глаза, острые, обычно такие холодные, но сейчас смотрящие на него с такой болью и нежностью. – Ты спас.       Минхо тут же притянул его к себе, осторожно, чтобы не задеть рану, и прижал к груди. Сердце омеги теперь билось в унисон с его собственным, а их запахи смешивались между собой — мускус, сандал, чёрный перец, шафран, гвоздика, лотос — в единое, теперь уже неразделимое целое.       – А ты спас меня, — сказал Минхо тихо. – Теперь мы будем вместе. Слышишь? Я не отпущу тебя.       Он и сам поражался словам, рвущимся с губ. Прежний Минхо, тот, что бродил по пустыне, смирившись со своей участью пару недель назад, даже представить себе не мог, что когда-то скажет кому-то подобные вещи. Что его сердце вообще способно на такие чувства.       Джисон кивнул, уткнувшись носом в его шею. Глубоко вдохнул и выдохнул с тихим, счастливым стоном.       – Хорошо, — прошептал он. – Я тоже больше никуда не уйду. Обещаю.

Эпилог

      Они покинули Арабан тем же днём. Теперь, когда силы Джисона стали значительно слабее, а заклятие, что он наложил на придворных слуг, почти не работало, им нужно было бежать как можно скорее.       Минхо не оглядывался. Ни на городские стены, которые держали его в клетке двадцать восемь лет, ни на дворец, где на мраморных плитках до сих пор, наверное, стояли на коленях другие верные псы, вымаливая прощение за то, что осмелились жить. Он просто сидел в седле, прижимая к груди омегу, и смотрел вперёд — туда, где пустыня сменялась сначала редкой травой, а потом, возможно, и лесами, и горами, и чем-то ещё, чего он никогда не видел. Миром, который теперь принадлежал только им.       Эрак шёл ровно, унося их всё дальше от прошлого. Конь, казалось, тоже чувствовал эту новую свободу — его шаг стал легче, дыхание ровнее, будто он понимал, что больше не нужно возвращаться.       Чёрно-золотой, расшитый древними узорами шатёр Джисона был аккуратно свёрнут и прикреплён к седлу. Сверху покоились карты в потёртой колоде и хрустальный шар, в котором больше не двигался золотистый туман.       Он сидел впереди Минхо, прильнув к его груди, и впервые за долгое время не пытался заглянуть в будущее. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог.       Дар ушёл.       Не сразу — в первые дни после получения метки он ещё пытался раскинуть карты, как делал это сотни лет. Перебирал колоду, вглядывался в знакомые символы. Но карты не слушались. Они ложились ровными стопками, не открывая тайн, не шепча имён, не показывая ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.       – Жалеешь? — спросил Минхо однажды вечером, когда они сидели у костра, а Эрак мирно жевал траву неподалёку. Пламя освещало их лица, отбрасывая пляшущие тени на траву.       – Нет, — ответил он после паузы, и голос его был спокойным, без тени сожаления. – Я просто привык знать всё наперёд. Видеть, что будет через день, через год, через десять лет. Это было... тяжёлой ношей. Но она была моей.       Он отложил карты в сторону и поднял глаза к небу — бескрайнему, усыпанному звёздами, таким же вечным, как и когда-то его проклятие.       – А теперь — тишина. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, куда нас занесёт. Не знаю... останемся ли мы вдвоём навсегда. И это пугает, — признался он тихо. – Но… не так сильно, как я думал.       Минхо подвинулся ближе и молча обнял его за плечи. Жест был простым, без лишней нежности, но в нём было столько тепла, сколько не могли дать слова.       – Я тоже не знаю, что будет завтра, — сказал альфа, глядя в огонь. – И не скажу тебе, что ждёт впереди. Но в последнем можешь не сомневаться — карты уже сказали тебе всё, что хотели, на этот счёт. Разве нет?       Омега улыбнулся и склонил голову на его плечо. Волосы щекотнули шею Минхо, и он нежно поцеловал его в висок, без той жадности, что была когда-то в шатре и в их вторую ночь.       – Ты прав, — прошептал Джисон, закрывая глаза. – Они уже сообщили мне самое важное.       Он не сказал, что именно. Но Минхо и так знал.       Они путешествовали ещё несколько недель. А потом — несколько месяцев.       Минхо понял, что не скучает по дворцу. Не скучает по холоду в глазах короля, по приказам, которые он выполнял на автомате, по тяжести в груди, которая была его спутницей столько лет. Теперь каждый вдох давался легко.       Эрак тоже привык к новому ритму. Он больше не спешил, не чувствовал за спиной погони. Они ночевали то в шатре, то под открытым небом, если погода была тёплой. Джисон иногда пытался гадать. Хоть как-то, по звёздам, по теням, по полёту птиц, но магия не возвращалась. Карты оставались немыми. И это было… хорошо.       Однажды они остановились у подножия невысоких гор, там, где текла река и росли деревья, которых Минхо никогда раньше не видел. Неподалёку виднелся маленький город — деревянные домики с резными ставнями, рынок, повсюду зелень. Эти края не были похожи на Арабан, и тем самым пугали, но вместе с тем и вызывали интерес. Вдруг жизнь здесь будет совершенно иной?       Джисон долго смотрел на воду и молчал. Река блестела в лучах заходящего солнца.       – Здесь, — сказал он наконец, будто что-то почувствовав. – Давай здесь.       Минхо слез с коня, подошёл к нему. Трава глухо шуршала под сапогами.       – Здесь?       Джисон обвёл рукой большую, ровную поляну с мягкой травой и тенью от старого дерева, которое, наверное, помнило ещё тех, кто жил здесь до них.       – Остановимся, — сказал он. – Хотя бы на время. Поставим шатёр. Поживём. А потом решим, двигаться дальше или остаться насовсем.       Он посмотрел на Минхо и в его глазах не было ни хитрости, ни загадки, ни той древней мудрости, которая жила в нём многими годами. Только тепло. И усталость, которая постепенно превращалась в покой.       – Я никогда нигде не останавливался, — добавил он тихо. – Всегда бежал. Сворачивал шатёр на рассвете, уходил до того, как путники просыпались. Никогда не имел места, которое мог бы назвать домом.       Минхо кивнул. Он понимал. Он сам никогда не имел настоящего дома — только комнату во дворце, похожую скорее на клетку с видом на пустыню.       – Тогда остаёмся, — сказал он просто.       Они поставили шатёр. Внутри разложили подушки, зажгли свечи. Джисон смотрел, как пламя отражается в мёртвом хрустальном шаре, и улыбался чему-то своему.       – Он больше не работает, — заметил Минхо, кивнув на шар.       – Знаю, — Джисон усмехнулся, провёл пальцами по гладкой поверхности. Хрусталь оставался холодным и пустым. – Пусть стоит. Как напоминание о том, кем я был.       Он подошёл к альфе, обнял его за талию, прижался щекой к груди. Чёрные волосы рассыпались по плечам, золотые монетки тихо звякнули.       – Спасибо, — прошептал он.       – За что?       Джисон пожал плечами, не отрываясь от тёплой ткани рубахи.       – За то, что не забыл меня. За то, что пришёл в мой шатёр в ту ночь. За то, что поставил метку. За то, что… — он запнулся, подбирая слова. – За то, что дал мне шанс на свободу. На то, чтобы быть просто человеком. Ну или почти человеком...       Минхо обнял его в ответ осторожно, будто боялся сломать. Будто Джисон всё ещё мог исчезнуть, как мираж в пустыне.       – Ты дал мне то же самое, — сказал он. – Мой цветок забвения. С тобой я и правда забыл все печали и обрёл покой. Видимо, легенды не врали.       Джисон тихо рассмеялся. Этот смех покорил Минхо ещё с их первой ночи.       – А ты, оказывается, очень романтичный!       – Никогда таким не был. Это ты на меня так действуешь.       Снаружи всхрапнул Эрак. Звёзды зажигались одна за другой, и в дверях шатра было видно, как они мерцают — холодные, вечные, спокойные. Такие же, как над пустыней. Но теперь они не казались такими равнодушными.       – Я не знаю, что будет завтра, — внезапно серьёзно произнёс Джисон. – Не знаю, вернётся ли мой дар когда-то. Не знаю, сколько мы пробудем здесь. Не знаю, куда отправимся потом. И знаешь… впервые в жизни я рад этому. Потому что теперь у меня есть ты. И Эрак. И этот старый шатёр. И время. Много-много времени.       – У нас обоих его теперь много, — ответил Минхо. – Вся жизнь, если захотим.       Хан кивнул, уткнулся носом ему в плечо, вдохнул запах своего альфы, своего дома, своей свободы. Он замер на мгновение, собираясь с мыслями, а затем осторожно отстранился.       – Быть может, когда-нибудь... — начал он и посмотрел Минхо прямо в глаза. Он взял руку альфы и положил себе на живот. – Мы создадим настоящую семью, да?       Минхо замер. Сначала не понял — просто машинально погладил Джисона, чувствуя под ладонью тепло живого тела, упругость кожи. А потом до него дошёл смысл сказанных слов.       Его глаза засияли ярче, чем звёзды за пологом шатра, ярче, чем свечи, что горели в их первую ночь. Тот самый ледяной взгляд, которым он когда-то смотрел на врагов, теперь сменился чуть ли не детской радостью. Он тут же широко, непривычно для самого себя улыбнулся и обнял своего омегу так крепко, как только мог, не причиняя боли. Прижал к груди, словно боялся, что это сон.       Он тоже хотел семью.       Просто раньше никогда не позволял себе даже мечтать об этом.

***

      Хан, несмотря на всё, что напоминало ему о прошлой жизни, больше не пытался гадать. Иногда он лишь брал карты в руки, но уже с улыбкой. Без единой капли тоски по прошлому.       С Минхо ему не нужно было знать будущего. Потому что он и так был уверен в завтрашнем дне — альфа делал всё для этого. Каждое утро начиналось с его запаха, каждый вечер заканчивался его теплом. И этого было достаточно.       Теперь они просто жили.       И это было лучше любого предсказания.       А цветок забвения навсегда так и остался лишь легендой в стенах Арабана. О нём всё так же рассказывали детям на ночь, о нём всё так же слагали истории. И никто никогда не узнает о том, что в конечном итоге его смог заполучить лишь один человек.       Тот, кто по мнению судьбы был больше чем достоин.       Тот, кто искал цветок по приказу короля, а нашёл в пустыне не мифическое растение, а человека.       Тот, кто забыл отца, чтобы обрести свободу.       Тот, кто потерял всё, чтобы найти настоящую большую любовь.       И теперь эта любовь спала рядом с ним, положив голову на его плечо, тихо посапывая во сне. Золотые монетки в чёрных волосах мерцали в лунном свете.       Завтра их ждал новый день. И ничего не нужно было знать о нём заранее.