Если это отдых то я труп

Джон. Комната. Пробуждение. Я очнулся от того, что не мог дышать. Не то чтобы воздух кончился — просто в груди что-то сжалось, будто кто-то сел сверху. Открыл глаза. В темноте. Полной, густой, как смола. Я не понимал, где нахожусь. Голова гудела, мышцы ломило, будто я спал на голых досках. Или не спал. Или меня вырубили. Попробовал пошевелиться — получилось. Руки, ноги — всё на месте. Я сел. Подо мной что-то хрустнуло — не то пружина, не то мусор. Я провёл ладонью по поверхности — тряпка, поролон, пятна. Матрас. Я на матрасе. Но на каком? Глаза привыкли к темноте. Не то чтобы стало светлее — просто я начал различать грани. Стены. Ржавые, с потёками. Потолок. Низкий, металлический, с какими-то швами. Вентиляция под самым потолком — гудела, мерно, как сердце. И окошко. Внизу, у самого пола. Зарешечённое, с толстым мутным стеклом. Я подполз к нему. Прижался лбом к холодной поверхности. За стеклом — бетонная стена. Ничего больше. Ни двери, ни человека, ни света. Только бетон. Я попробовал крикнуть — горло свело, из груди вырвался хрип. Не голос — кашель. Сухой, долгий, с привкусом крови. — Эй! — выдавил я. — Есть кто?! Тишина. Вентиляция гудела. Где-то капало. Я прижался ухом к стене — за ней ничего. Ни шагов, ни голосов. Только глухой, ровный гул. Будто я внутри огромной машины. Или внутри кого-то. Я отполз обратно, сел к стенке, прислонился спиной. Холод пробирал сквозь футболку. Я обнял себя за плечи, попробовал согреться. Не получалось. В голове пронеслись обрывки. Мы приехали. Лагерь. Два дня. Егор. Я назвал его параноиком. Посмеялся. Потом — ночь. Шум. Чьи-то руки. Затылок обожгло, и темнота. А теперь я здесь. — Егор, — прошептал я. — Ты меня слышишь? Никто не ответил. Я закрыл глаза. В темноте они всё равно были закрыты. Без разницы. Железо давило. Стены сжимались. Я сидел, слушал своё дыхание и пытался не думать о том, сколько времени прошло. Минута? Час? День? В этой коробке время умерло. Где-то за стеной скрежетнул металл. Я открыл глаза. Взгляд впился в окошко — там, за мутным стеклом, мелькнула тень. Кто-то прошёл. Не спеша, тяжело. Я пополз к окну, прижался лицом. Никого. Только бетон. Но я не ошибся. Тень была. — Эй! — крикнул я. Громче, чем раньше. — Эй, там! Тишина. И снова — шаги. Уже дальше. Потом стихли. Я остался у окна. Сидел на корточках, смотрел в мутное стекло, ждал. Может, Егор. Может, кто-то, кто меня выпустит. Может, тот, кто принёс меня сюда. Шаги не вернулись. Я отодвинулся, лёг на матрас. Потолок — ржавый, с потёками. Капало. Что-то вязкое, тяжёлое. Я закрыл глаза. Снова. — Не спи, — сказал я себе. — Спать нельзя. Но глаза слипались. Тело наливалось свинцом. Борьба с собой длилась недолго. Я провалился в темноту, где не было ни стен, ни потолка, ни окошка с решёткой. Только тишина. И голос. Далекий, как сквозь воду. «Джон». Я хотел ответить, но не мог. Только слушал, как он тает. Исчезает. Оставляет меня одного в железной коробке, где время не идёт, а ползёт по стенам чёрной ржавчиной. Потом я открыл глаза. Всё то же. Только капать стало громче. Джон. День первый. Бесконечный. Я не знаю, сколько прошло. Может, час. Может, день. Вентиляция гудит, капает с потолка, и в животе урчит — первый раз за долгое время. Или не первый. Я потерял счёт. Я встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Стены скользкие, холодные. Я провёл пальцем — влажно. Не вода. Я не стал нюхать. Окошко. Я снова подполз к нему, прижался лбом. За стеклом — бетон. Свет не проникает. Может, ночь? Может, стена глухая? Я стукнул кулаком. Стекло не дрогнуло. Только руку обожгло — разбил костяшки. Боль отрезвила, прогнала сонливость. Я посмотрел на кровь — тёмную, почти чёрную в этом свете. Или не свете — темноте. — Кто-нибудь, — сказал я. — Пожалуйста. Не знаю, кому адресовал. Стенкам, вентиляции, той тени за окном. Никто не ответил. Я сел в угол. Сжался в комок. Пытался не думать о Егор. Не думать, как он проснётся, не найдёт меня, начнёт искать. Найдёт ли? Или его тоже забрали? Или он сбежал? Или его нет. Я зажмурился. — Ты где, Егор? — прошептал я. Гул вентиляции. Капель. Моё дыхание. Ответа не было. Джон. Ночь. Первая. Или не первая. Я сидел в углу, когда за стеной послышались шаги. Много шагов. Тяжёлых, уверенных. Я замер. Шаги приближались. Где-то лязгнул замок, скрежетнула дверь. Я вскочил, прижался к стене. Сердце колотилось так, что я слышал его сквозь гул вентиляции. Свет. Яркий, белый, ударил в лицо. Я зажмурился, прикрыл глаза рукой. Когда открыл — увидел дверь. Тяжёлую, металлическую, с маленьким окошком, за решёткой. Её открыли снаружи. На пороге стояли двое. Крупные, в чёрном. Лица — обычные, без эмоций. Как у людей, которые делают эту работу каждый день. — Выходи, — сказал один. Голос низкий, равнодушный. — Куда? — спросил я. — Выходи, — повторил он. Я шагнул вперёд. Ноги слушались плохо — затекли от долгого сидения. Я вышел в коридор. Свет резал глаза. Стены — серая штукатурка, пол — бетонный, холодный. Я обернулся на свою комнату. Металлическая дверь, номер. 3. — Идём, — сказал второй. Он взял меня за локоть. Сильно. Я не сопротивлялся — не было сил. Коридор вёл в тупик. Только одна дверь — в конце. Такая же тяжёлая, металлическая, с окошком. — Там? — спросил я. Мне не ответили. Просто открыли дверь. И я увидел. Большая комната. Белые стены, яркий свет. Посередине — стол. На столе — инструменты. Я не знал, для чего они. Не хотел знать. — Садись, — сказал первый. — Я не сяду. — Сядешь. Меня толкнули. Я упал на стул. Руки пристегнули к подлокотникам. Холодно. Металл. — Что вам нужно? — спросил я. Голос дрожал, как ни старался его удержать. — Поговорить, — сказал третий голос. Сзади. Я не видел, кто говорит. — О чём? — О твоём друге. Я замер. — Что с ним? — спросил я. — С ним всё хорошо, — голос был спокойным, почти ласковым. — Пока ты отвечаешь на вопросы. — Я не знаю, что вам нужно. — Мы спросим. Ты ответишь. И всё будет хорошо. Я сжал челюсти. Вцепился пальцами в подлокотники. — А если не отвечу? — Тогда твой друг будет отвечать на наши вопросы. Но уже в этой комнате. Я молчал. Смотрел в белые стены, на инструменты. Не знал, что им нужно. Не знал, что сказать. И сердце колотилось о рёбра, как зверь в клетке. — Хорошо, — сказал я. — Спрашивайте. Голос за спиной усмехнулся. — Умный мальчик. Допрос начался.