бред, шизофазия

чонсоб давно не переворачивал первую в пачке — смысл ускользнул от него по трубам звенящим колечком. хорошо не будет уже никогда, но плохо, в общем-то, тоже: категории слились воедино, смазались в липкую кашу на дне тарелки. когда он просыпается, дисплей всегда показывает одни и те же цифры, а в буквы он даже не пытается всматриваться. это всё происходит где-то в средней длительности светового дня, где-то весной, а весна растеклась по времени необъятным пятном. чонсоб — по пространству — лужей, касание обстоятельств пускает мутную рябь по его лицу. об этом уже давно не стесняются говорить по телевизору; чонсоб думает — бестолку, и перенастраивает источник сигнала на избитый сидишник. там нарисованные мальчики страдают по нарисованной любви, сворачивают нарисованные горы ради нарисованной дружбы и катят в нарисованный закат на нарисованных скейтах. не отрывай взгляда, фокусируй глаза и расфокусируй вновь, смотри до тех пор, пока не поверишь. пока не начнёшь видеть реальность раскадровками: герой шнурует треснувшие по изгибу подошвы кеды, со щелчком меняет фильтр на маске, вылетает из подъезда — над его головой течёт бледно-розовая пелена. а чонсоб не герой, героев ведёт по сюжету закадровый голос — чонсоб вместо рассказчика слышит треск оборванных проводов. он скачет сквозь столпы искр, мычит напевный мотив в маску, а пыльный ветер шершаво лижет ему лоб. в этом всём ни высшей цели, ни миссии, с трудом нащупывается хотя бы чувство ритма. чонсоб настойчиво ловит его каждым пружинчатым шагом, загоняет под крышку черепа и настукивает по прилавку, когда три пары бестолковых глаз изучают его айди. новый тираж имеет приписку "species: human" над датой рождения. у чонсоба — 2005. холодная склизкая рука-полущупальце вложила пачку сигарет в его ладонь. чонсоб отдёрнул недоверчиво, выругался под нос, а на выходе обернулся с лукавым прищуром и жестом мира — разницы никакой. дерево возможностей всегда срастается в одной линии. чонсоб петляет зигзагами и поднимается по этажам, в выбитых окнах рисуется кривой горизонт, небо в тряпьё изорвано высотками. вдали дымится очередное здание, чонсоб улыбается — это боженька-господ у края мира закурил свой божественный джоинт. если бог создавал людей по собственному подобию, то чонсобу свою частичку он однозачно оставил в руках. чонсоб превосходный карманник, высший кайф для него — получить по заслугам. перед ним сгусток слизи в три метра ростом, с голой трахеей и гидроцефальным лбом, чонсоб расставляет руки в широком объятии и получает по печени. заводные часы звонко падают на бетон — из них наружу летит золотая птичка. чонсоб и сам почти воробей, прыткий и бесхитростный, он нарывается снова и снова, пока не убьёт интерес: ни разу не мажет, а потом подставляет лохматую голову и щедро сыплет на землю искрами из глаз. вслед горбатой спине — лающее "придурок", чонсобу — пыль под ногтями и парочка гематом, ревущий кашель со дна грудной клетки. у чонсоба мармеладные медведи со спиртом в фигурном стакане, он лижет кровящие дёсна и битый час говорит с плакатом в своей комнате. будь у стен уши, он давно бы сунул язык в одно из них на проверку реакции. его дом утыкан чужими вещами, усеян ворованным хламом, чонсоб мечтает свернуть его в бетонный рулет, изжевать и выплюнуть чем-то целостным. заплаткой на бесконечных карманах вселенной закрыть сюжетные дыры, сдержать наружу рвущиеся ошибки программы. пока получилось лишь стать бесконечным закадровым смехом. окончания фраз вязнут друг в друге, смыслы стрянут поперёк гортани, чонсоб качается взад-вперёд на скрипучем подоконнике и бесконечно трёт синюю переносицу. из раза в раз подносит стакан к лицу на плакате: выпей со мной. поговори со мной. посмотри на меня. посмотри на меня. посмотри на меня. это правда смешно. когда ты выходишь на главную площадь в маске оленя, здесь никому нет до этого дела — все давно отрастили настоящие рога, звериные головы и лишние пары конечностей. один уличный музыкант играет на трубах, растущих из спины другого, третий — на ксилофоне из собственных торчащих рёбер. чонсоб двигается фальшивой мелодии в такт, запинается о чьё-то щупальце и шкерится в проулок от злого укора. запыхавшись, садится на землю, прислонившись спиной к цветному фургону. из него двухголовая мерзость торгует всякой всячиной, чонсоб под шумок лямзит чей-то заказ и греет, греет, греет уши нечеловеческой речью. он сходит с места только тогда, когда кто-то из прохожих принимает его за попрошайку и подбрасывает мелочь прямо в стакан с остатками флюоресцентного слаша. и это вовсе не унижение, это что-то типа касания всё того же бога, халявный билет на пару кругов на чёртовом колесе. это в общем-то очень даже весело, изолируясь от факта, что чонсоба и так на нём крутит последнюю бесконечность недель. по пути от края до края квартала мир кувыркается через голову трижды, бесконечной генерацией тянется вглубь, голограмма за голограммой. волшебный фургончик за волшебным фургончиком, вендинг-машина с барахлом следом за другой такой же машиной. чонсоб хотел бы слиться с декорациями, а его обделили талантом мимикрировать. он дерганным силуэтом скользит по периферии, собирает все острые углы и рассеивается в облаке кислого дыма. подвалы плюются вспышками и кашляют через раз — даруют жизнь новым объектам. а в твоей чего осталось такого, что оправдало бы твою безграничную жадность? вопрос вымещает чувство, давит трещины в сознании, а кисти так и жмутся до побелевших костяшек. чонсоб топчет флаеры о сборе биоматериала в лужу, отбивает кулачок статуе человека, собранной из автомобильного мусора и на долю мгновения воображает, что мир, не принадлежащий больше никому, принадлежит теперь им двоим — весь. *** он закатывает радужные рукава и баллончиком чертит большие буквы why so hard, случайные линии рядом складываются в фигуру уходящего человека. память даёт осечку, подшвыривает в видеоленту фантомный кадр. кажется, у меня когда-то был друг. у него, наверное, было имя. и лицо. чонсоба ввинчивает взглядом в нарисованный затылок, в заголовок момента пропечатывается по буквам д-е-ж-а-в-ю. *** на вершине мира время закручивается в курчавую спираль, а вершина мира спускается до крыши безымянного здания. чонсоб настраивает антенны на несуществующую частоту, улыбается белому шуму и закрывает глаза. *** чонсоб всегда видит одинаковые сны: в них он стоит спиной к рельсам, прикладывается виском к столбу и слушает гром поездов. когда не видишь перед собой поезда, то он дышит и стонет прямо как человек. чонсоб никогда не видит в своих снах человека. может быть, только в этот раз: замерший среди аморфной текучей толпы, он смотрит в чужое лицо так же пронзительно, как и чонсоб. он вообще много чем похож на чонсоба. в том числе тем, что растворился, стоило последнему поднять руку, чтобы ему помахать. *** ты никогда не один, просто не можешь быть. иначе ты бы давным давно сошёл с ума. чонсоб ещё может нарисовать часы, пускай и дрожащими линиями. короткая стрелка всегда укажет на север, а длинная побежит в обратную сторону. зрачки закатятся под веки, время даст новый круг — в этом кругу чонсоб не больше, чем человек. он сдаётся, развязывает узелки и отпускает хвосты лоскутков по течению. где-то в параллельной вселенной параллельный чонсоб подберёт их, спрячет в карманы шорт и покажет друзьям в понедельник.