Solution

В марте в этом кабинете солнце било прямо в лицо. Хенджин каждый день пересаживался на полметра левее — и каждый день оказывалось, что полметра недостаточно. Феликс сидел рядом, щурился и продолжал писать, не жаловался. Никогда не жаловался. Сейчас, в пустом классе, пахло пылью, старыми учебниками и едва уловимо — корицей. Хенджин уже не замечал этого запаха, пока не начинал расслабляться. Тогда он вдруг чувствовал его острее, и это бесило. Феликс высунул кончик языка — так он делал всегда, когда писал что-то важное. Хенджин увидел это ещё в седьмом классе и теперь не мог не замечать. Глупая привычка. Он всегда хотел сказать «ты что, ребёнок?», но молчал. Потому что если бы он сказал, Феликс перестал бы так делать, а Хенджину почему-то хотелось, чтобы он не переставал. Из коридора доносились шаги — классная руководительница прощалась с кем-то на первом этаже. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Так тихо, что Хенджин слышал, как Феликс дышит — сбивчиво, иногда шумно, как будто этот час после уроков он посвящал чему-то очень ответственному, а не просто домашке. Остановившись на середине кривого уравнения, Феликс тихо отложил ручку и потянулся за бутылкой воды в портфель. Дыхание выровнялось, сосредоточенное, ответственное лицо постепенно развеивалось. Хенджина смешила эта серьезность, но вместе с улыбкой почему-то сдавливало горло. Ведь Феликс вкладывал столько сил и старался так сильно, но без его помощи вряд ли получал бы даже четверки. — Погуляем сегодня? — Феликс коснулся его предплечья — легко, привычно. Не чтобы привлечь внимание. Скорее чтобы просто коснуться. Хенджин ощутил тепло через рукав толстовки. Пальцы Феликса были тонкими, короткими, почти детскими. Он задержал взгляд на них на секунду дольше, чем следовало, и ответил: — Посмотрим. То, что он говорил уже миллион раз. Феликс кивнул, улыбнулся и вернулся к тетради. Не расстроился, не настаивал. Просто принял. Хенджин шумно выдохнул. Почему он не может хотя бы раз сказать: «Нет, мы идём сегодня, и всё»? Почему не требует, не обижается, не хлопает дверью? Потому что он не такой, — отвечал себе Хенджин. И сам не понимал, это комплимент или приговор. Солнце сместилось, и теперь луч падал прямо на лицо Феликса, высвечивая мелкие веснушки на переносице. Хенджин смотрел на них и думал о глупых жалобах одноклассников. О том, что Феликс никогда не произнес бы ни одной. — Дай ручку, — сказал Хенджин вместо того, чтобы сказать всё остальное. Феликс протянул. Пальцы снова соприкоснулись, и Хенджин сделал вид, что ничего не произошло. Ручка была старой, с зализанным колпачком, который Феликс постоянно грыз. Хенджин взял её и быстро переписал задачу по химии, потому что у Феликса почерк был как у ребенка, который ложкой в собственный рот попасть не может. Делать с этим что-то было бесполезно. Хенджин уже давно не пытался. Где-то он слышал, что у художников, из-за особенного восприятия мира, часто корявый почерк. Это в какой-то мере успокаивало, хотя Феликс никогда не говорил, что увлекается искусством. Он вообще не говорил, что чем-то увлекается, только иногда лепетал что-то про своего пса, как будто вся его жизнь крутилась вокруг этой маленькой дворняги. — Готово — устало бросил Хенджин, возвращая ручку. — Спасибо, — Феликс улыбнулся и посмотрел на него так, будто Хенджин только что спас ему жизнь, а не просто переписал три строчки. Хенджин усмехнулся и повернулся к окну. Там, за стеклом, распускались почки на старой яблоне, и кто-то — блондинка из параллели — стояла под деревом, смеясь в телефон. Ей было хорошо. Ей было легко. А Хенджин сидел в пустом классе с парнем, который никогда не жалуется, и чувствовал, как внутри что-то давит, не давая спокойно вдохнуть. Каждый раз, ощущая это, он сжимал челюсть и мрачнел. Но Феликс этого, видимо, не замечал. — Мы когда утром гуляли, было еще холодно, — негромко начал Феликс, неспешно открывая бутылку с водой. Хенджин даже на секунду не задумался "с кем?", ответ был очевиден — с собакой, больше у Феликса никого нет, — я отвернулся на минуту, поворачиваюсь — а пёсик уже валяется в луже. Он был счастлив, я не стал его ругать. Помыл потом дома и оставил сохнуть. Надеюсь, папа окно не открыл, а то его продует. Феликс говорил с легкостью, без тени раздражения, Хенджин слушал вполуха и продолжал писать, не стесняясь демонстрировать равнодушие к истории. Эти рассказы о собаке, у которой даже имени нет, ощущались как белый шум, они не требовали реакции. Феликс как будто просто докладывал Хенджину обо всем, что считал важным, а тот особо не заморачивался. По крайней мере, так казалось внешне. На деле Хенджин помнил об этом псе столько, сколько никогда не знал о своих друзьях или родителях. И он больше не мог избегать то, о чем это говорило. — Сегодня какая-то тусовка у Сана. Вместе пойдем. — ровно сказал Хенджин, продолжая писать, как будто не томил в себе эти слова всю неделю. Феликс от неожиданности замер, — Отцу своему скажи, что к подруге какой-нибудь на ночевку хочешь, — Хенджин поджал губы, представляя, как нелепо Феликс будет выглядеть, — не запинайся только, когда врать будешь. Вместо согласия Феликс неловко улыбнулся и обхватил Хенджина тонкими руками за широкие плечи. Если бы это сделал кто-то другой, Хван бы отмахнулся или хотя бы испытал отвращение, но Феликс был не как все. На его языке это означало "Спасибо большое", Хенджин научился переводить почти сразу. В последний раз Феликс обнимал его так крепко, когда Хван принес ему упаковку печений для собак, сказав "На, пса своего глупого угости, за то что наушник мой в траве нашел".

***

Шестой класс, октябрь.

— Хван, у тебя место свободное. Посадим Феликса к тебе. Хенджин не успел возразить — новенький уже стоял у парты. Маленький, щуплый, с каштановыми волосами, в которых блестела заколка в виде розового цветка. Он сжимал лямку рюкзака так, будто та могла спасти его от потопа. Но улыбался. Не робко, не заискивающе. Просто улыбался, как будто Хенджин был не угрюмым альфой, а старым другом. — Привет, я Феликс. — Я уже понял. Хенджин отвернулся к окну. Феликс сел, достал тетради. Начал писать — медленно, коряво, но старательно. Хенджин заметил это краем глаза и подумал: «Солнечного перевели». Но Феликс не замечал взглядов. Он просто сидел рядом, молчал, иногда протягивал Хенджину леденец или спрашивал, как решить задачу. На переменах рисовал на полях листочки. Хенджин делал вид, что ему всё равно. Однажды в пятницу, перед последним уроком, Феликс положил на парту перед альфой маленький кленовый лист — засушенный, аккуратно вложенный в прозрачную обложку от тетради. — Зачем это? — спросил Хенджин, не глядя. — Красивый же. — Феликс улыбнулся. — Ты на него посмотри. Хенджин посмотрел. Лист был жёлто-красным, с чёткими прожилками. И правда красивый. Он не знал, что сказать, поэтому буркнул: — Убери. Феликс не обиделся. Спрятал лист обратно в портфель и сказал: «Ладно, в другой раз покажу». А через пару дней Хенджин вдруг спросил: «А где тот лист?». Феликс обрадовался и снова выложил на парту. Хенджин долго рассматривал прожилки, потом вернул. И запомнил, как Феликс смотрел — с надеждой, что лист понравится. Через неделю Хенджин увидел, как альфа из параллельного класса — широкоплечий, с нахальной улыбкой, окруженный двумя такими же идиотами — положил руку на поясницу Феликса, давя лыбу и говоря своим друзьям что-то про свидание. Омега зашнуровывал кроссовок и даже не дёрнулся. Он вообще не замечал таких вещей, не замечал пренебрежения или нарушения границ. «Он не скажет «нет», — подумал Хенджин. — Он будет улыбаться и позволит». Перед глазами встал кленовый лист. Прожилки. Тихий голос: «Красивый же». Он встал, как заведенный нашел того уебка на следующей перемене, подошел почти вплотную, глядя прямо в глаза. Сказал: — Ещё раз тронешь моего соседа — въебу. Альфа рассмеялся. Хенджин ударил первым — в нос, потом в челюсть. Драка была короткой и грязной, больше похожей на обещанное избиение. Потом, в учительской, слушая выговор, он думал: «Нахуй я это сделал? Надо было хотя бы во дворе, а не в классе». После уроков Феликс подошёл, заглянул в лицо. На его щеке был какой-то синяк? Хенджин не знал, не чувствовал боли. Он смотрел в пол. — Ты ушибся? — спросил Феликс. — Не твоё дело, — буркнул Хенджин. Феликс улыбнулся уголками губ и сунул ему в карман леденец — дешёвый, кислый, который сам, наверное, берег неделю. Хенджин хотел выбросить, но не выбросил. А вечером, дома, достал из рюкзака тот самый кленовый лист — Феликс снова сунул его незаметно, когда Хенджин отвернулся. Он долго смотрел на лист, потом положил в коробку на шкафу. Рядом с баскетбольным мячом и гантелями. На следующий день он сказал Феликсу, подойдя на перемене: — Не надо тебе с ними никуда ходить, понял? Надо будет, сам тебя куда хочешь свожу. Феликс кивнул и улыбнулся — своей привычной, незлобной улыбкой. А Хенджин подумал: «Что я несу?». Но отступать было поздно. Он уже привык, что этот омега сидит рядом, что от него пахнет корицей, что он показывает кленовые листья и не обижается на хамство. И до сих пор не знал, что с этим делать.

***

Настоящее время.

После школы Хенджин проводил Феликса до подъезда. Шли как обычно в тишине, омега иногда что-то спрашивал, Хван делал вид, что не слышит.  — Долго там не наряжайся, я тут подожду. — Хорошо, я постараюсь быстро.— Феликс улыбался так лучезарно, что, кажется, затмевал закатное солнце. Он быстро скрылся за тяжелой металлической дверью, забрав весь свет вместе с собой. Хенджин улыбнулся уголками губ и потянулся в карман за наушниками. Было странно. Как-то слишком обыденно и повседневно, как будто они сейчас снова пойдут в парк выгуливать пса и собирать листья.

***

В небольшой темной квартире на четвертом этаже пахло солнцем, сигаретным дымом и пылью, оранжевый свет падал из деревянных окон на потертый линолеум с узором под доски. Пёсик подскочил с замусоленной лежанки и побежал к входной двери, едва расслышав звон ключей. Феликс включил светильник в прихожей и дом наполнился теплым светом.  — Привет, хвостатик, — позабыв о спешке, Феликс присел на корточки и приласкал радостного пса, как будто этот обряд невозможно было списать на "необязательный".  Пёсик на все слова радостно вилял хвостом и пыхтел, глупо высунув маленький язык набок. Хенджин как-то раз сказал, что ни одной умной мысли нет в голове у этого зверя. Феликс запомнил, хотя сам так не считал.  — Хенджин ждет внизу, надо спешить. Завтра тебя расчешу. — напоследок чмокнув пса в пушистую макушку, Феликс поднялся, скинул кеды и поспешил в свою комнату. Паниковать из-за отсутствия подходящего наряда времени не было, Феликс первым делом ринулся к письменному столу, поставил небольшое зеркало на ножке и быстро достал из ящика косметичку в мелкий цветочек. Омега накрасился как умел, но результат вполне устроил. — Я красивый, да? — повернулся он к псу, сидящему на ковре у кровати. Пёс запыхтел чаще и снова завилял хвостом, видимо, обрадовавшись, что на него обратили внимание. И все таки проблема с гардеробом висела в воздухе и требовала незамедлительного решения. Немного посидев с нахмуренными бровями и постучав пальцами по столу, Феликс взял телефон и позвонил по закрепленному номеру. Вместо гудков раздался автоответчик, машинным голосом произнесший "Абонент сейчас вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее". Феликс выдохнул, грустно улыбнувшись: — Занят наверное. Ладно, сейчас что-то придумаю.  Высокий шкаф из темного шифоньера был наполнен аккуратно сложенными базовыми вещами. Феликс вытянул белую футболку, черные прямые джинсы, быстро натянул их и покрутился перед зеркалом: "Хорошо сидит". — Я оставил записку папе, надеюсь злиться не будет. Завтра вернусь и, если не написаешь нигде, то дам что-то вкусное. — мягко обращался к собаке Феликс, уже обуваясь в прихожей. Пёсик смотрел на него из-под волнистых рыжих прядей, лезущих на глаза и напоминающих челку. — Люблю тебя, пока-пока. 

***

Хенджин тем временем успел послушать половину плейлиста, ощутить на себе странные взгляды выходящих из подъезда соседей и сделать одиннадцать затяжек электронки.  "Блять, видимо отец не пустил" — повторял он мысленно все двадцать пять минут. Когда дверь подъезда вновь открылась и за ней показалась не очередная бабулька, а Феликс, Хван выдохнул и наконец расслабил плечи, отлепляясь от бетонной стены. — Извини, что так долго, я искал... — с легким волнением начал говорить Ликс, пытаясь угадать настроение спутника. — Хорошо выглядишь. — Хенджин не дал договорить, спокойно пошел в сторону тротуара, Феликс, довольный, поспешил следом. — Пешком пойдем или на автобусе? — улыбаясь, спросил Феликс, глядя по сторонам, на деревья, шуршащие листьями на ветру.  Хенджин шел молча, смотрел прямо и продолжал игнорировать, сам не понимая зачем. Феликса это вроде не особо расстраивало. — Сейчас в магазин заскочим и такси вызову. — наконец ответил Хван, аккуратно отодвигая Феликса за плечи на правый край тротуара, чтобы сзади проехал велосипедист. Феликс почему-то смутился и затих. Хенджин заметил и незаметно усмехнулся. Триста метров до магазина дошли в тишине. Он оставил Феликса у входа и исчез за прозрачными автоматическими дверьми.  Солнце уже село, небольшой городок накрыло черное небо. Омеги его возраста редко выходили на улицу после заката, отчего момент казался особенно завораживающим. Фонари освещали дорогу с проезжающими машинами, в многоэтажках горели окна, воздух охлаждал щеки и пах по-особенному.  Когда Хван вышел из магазина и заметил Феликса, с горящими глазами смотревшего вокруг, внутри стало приятно и улыбка сама натянулась на лицо. Слова были излишни. Он молча подошел и встал рядом, аккуратно приобнимая омегу за дрожащие плечи. Хенджин знал, что никогда не сможет разглядеть и половины той красоты, что видел сейчас Феликс. Он пару раз взглянул украдкой на отражение желтых огоньков в карих глазах, и достал телефон, не убирая руки с чужого плеча.  — Мы не опаздываем? — осторожно поинтересовался омега, нарушая молчание первым. Хенджин поднял взгляд с телефона на приближающуюся машину, сверил номера. — Наша. Пошли, не опаздываем мы. Феликс кивнул и скользнул на заднее сиденье. Хенджин — следом. Дверь хлопнула, и машина тронулась в сумерки.